Текст книги "Дьявол ночи (СИ)"
Автор книги: Александр Dьюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)
Из фляги на землю выплеснулась вода. Оставшиеся вокруг чародея ледышки беспомощно разлетелись по сторонам. Жозефина бросилась на врага, на ходу швыряя молнию. Однако тот пришел в себя быстрее, чем она ожидала. Повинуясь широкому взмаху руки колдуна, из фляги вылилась струя замерзающей воды, растянулась в стену, которая приняла на себя молнию Жозефины, рассыпалась на ледяные осколки. Но те почти мгновенно собрались в кучу, зависли перед колдуном и образовали ледяное копье, которое ван Блед без замаха метнул в Жозефину.
Чародейка подпрыгнула, с силой оттолкнувшись от земли, услышала звон разбившегося о землю льда. Ван Блед запустил на упреждение несколько ледяных осколков в то место, куда должна была приземлиться чародейка, но та зависла в воздухе. Колдун, однако, не растерялся и метнул в парящую Жозефину пару шипов, но та, оттолкнувшись от воздуха, рывком взмыла еще выше, метнула с высоты молнию. Криомант отскочил, послал в чародейку ледышку. Жозефина рывком спустилась к земле, рванулась в сторону, вновь подлетела выше, перенеслась в другую сторону, избегая швыряемых в нее шипов, сама стреляла молниями в ответ и приближалась безумными зигзагами. Ван Бледу пришлось отступать. Он зарычал от злобы, отчаянно и тщетно огрызаясь на парящую по воздуху противницу, перемещения которой не мог предугадать. И вдруг Жозефина подлетела почти вплотную, взмыла ввысь и рухнула на чародея, с силой припечатав его каблуками туфель в грудь.
Ван Блед не устоял, повалился на землю. Чародейка мягко, почти невесомо приземлилась, взметнув пыль, и выстрелила молнией с кончиков пальцев. Колдун успел откатиться, ловко подскочил на ноги, но Жозефина выбросила вперед руки с раскрытыми ладонями и поразила Гирта мощным разрядом.
Колдуна швырнуло на стену. Чародейка утерла кровь с рассеченной щеки и пошла на поверженного врага. Шаги дались с трудом: левитация отняла слишком много сил, вымотала, дышать ровно и глубоко было трудно. Кроме того, бурлящий в крови адреналин и эйфория от предвкушения близкой победы мешали контролировать себя. Но Жозефина шла, вскинув руку, в которой копились молнии.
Она переоценила себя и недооценила выносливость ван Бледа, посчитала, что одного крепкого удара достаточно, чтобы свалить его. Колдун взмахнул рукой, выплескивая из фляги струю воды. Вода не замерзла, а туго сплелась в бич, обмотала запястье левой руки чародея, став ее продолжением, хлестнула Жозефину, а затем оплела ее арканом вокруг груди, прижав руки к бокам. Чародейка дернулась, однако аркан затянулся туже.
Гирт грузно поднялся, опираясь свободной рукой о стену. Затянул аркан еще туже. Жозефина вскрикнула, стиснув зубы, почувствовала, что ее потянуло к колдуну. Она уперлась пятками в землю, однако аркан сдавил ей ребра, лишая возможности продохнуть и сопротивляться. Ослабшие ноги подогнулись, Жозефина упала на колени. Ван Блед дернул ее, но лишь сам покачнулся. Затянувшаяся драка все же вымотала и его. Он намотал «веревку» на руку, приблизился на нетвердых ногах к чародейке, доставая из-за пояса нож.
Но тут по телу чародейки прошел разряд молнии, отчаянный и слепой выброс последних крох энергии арта перекинулся на водяной аркан. Гирт ван Блед бешено взвизгнул, нелепо задергался, попятился к стене. «Веревка» размякла, исказилась, ослабла и вдруг осыпалась на землю лужей воды, окатив Жозефину брызгами. Мокрая чародейка упала на четвереньки, жадно глотая воздух ртом, закашлялась, но нашла в себе силы, поднялась и, качаясь, пошла на чародея. Слабый вихрь подкинул выпавший из руки колдуна нож, Жозефина подхватила его и, остервенело взвизгнув, замахнулась.
И вдруг замерла, роняя нож из отказавшейся подчиняться руки.
Чародей вскинул напряженную руку со скрюченными пальцами, и Жозефина одеревенел от ужаса.
Ван Блед схватил застывшую чародейку за волосы, швырнул на стену, прижал собой, уперся коленом в бедро. Его лицо с мстительно горящими голубыми глазами оказалось почти вплотную к ее лицу. Она увидела изуродованную обожженную щеку и звериный оскал. Чародей ударил Жозефину под дых, та задохнулась и обмякла, а затем впился пальцами и стиснул ей левую грудь. Жозефина закричала от боли, из глаз брызнули слезы. Пальцы колдуна словно превратились в тонкие иглы, погрузились в грудную клетку чародейки, сдавили сердце. Чародейку обожгло огнем изнутри. Кровь застыла в жилах. Сердце глухо стукнуло, готовое лопнуть и разорваться. Жозефина захрипела, теряя сознание.
Где-то внутри бешено металась в панике мерзость, а чародейка понимала, что перепуганная трусливая сука позвала ее. И на этот раз ее не удержать на поводке…
Над землей пронеслась чья-то тень. Большой филин зло ухнул, пикируя на колдуна, и растянулся в человеческую фигуру. Щелкнул пружинный механизм, и Эндерн рухнул на ван Бледа, всаживая ему в плечо нож по самую рукоятку.
Колдун завопил, валясь в пыль под весом оборотня. Эндерн щелкнул механизмом на левой руке, раскрутил на пальцах выскочивший нож и прицелился чародею в глазницу. Но не ударил – его рука застыла. Эндерн попробовал сопротивляться, но вдруг неестественно скрючился, засипел, краснея от натуги. Колдун пополз назад, шипя от боли и выставив перед собой руку с дрожащими пальцами.
Ведьма поднялась, расправила плечи, сладко потянулась, довольно щурясь, ощущая каждой клеточкой тела долгожданную пьянящую свободу.
Нет! Ты мне не нужна! Я тебя не хочу!
Хочешь, сестричка, ты очень хочешь меня. Нам ведь так хорошо вместе.
Ведьма крепко обняла Жозефину, горячо поцеловала в губы, пресекая протест, и предательски толкнула ее в поток бурлящей, вязко и тягуче растекающейся черной жижи. Смолянистое месиво с жадностью поглотило ее, оплело, опутало склизкими жгутами и путами. Чародейка увязла, захлебываясь отчаянным криком, ее потянуло на самое дно, чтобы никогда не выпустить, навечно похоронить в недрах обезумевшего рассудка.
Ведьма издевательски расхохоталась.
Мерзость успокоилась, почувствовав себя в безопасности, и довольно заурчала. Мерзость любила ведьму – ведьма хорошо и сытно кормила ее. Не то что та, другая, которая обижала мерзость и заставляла голодать.
Она принялась ластиться и мурлыкать. Дразнить и заводить новую хозяйку, проскальзывая во влажную промежность черными пульсирующими щупальцами, усиливать то пережитое чувство, от которого дремавшая ведьма проснулась. Мерзость знала, что та любит, и давала ей то, что та хочет.
Она видела ван Бледа и Эндерна, а в воздухе стоял крепкий запах крови и смерти. Тот самый запах, от которого ведьма дурела и пьянела, который стимулировал ее сильнее самого сильного наркотика, сводил с ума.
Ведьма охнула, по телу побежала приятная дрожь. Ее душило и распирало от нетерпения, она тяжело, хрипло дышала, горела от нарастающего возбуждения, мелко тряслась от злости. Она не даст им друг друга убить! Не даст лишить себя радости и веселья! Убьет сама, по очереди. Медленно, чтобы не потерять ни капельки удовольствия от процесса. Мерзость подхалимски поддакивала, угодливо ласкала новую хозяйку между ног, подталкивая ее, направляя. Сегодня они обе насытятся, упьются, утолят свой голод.
– Мы еще не кончили, mon amour! – прохрипела ведьма, сковывая ван Бледа.
Чародея скорчило, выкручивая суставы рук. Эндерн, освободившись от его власти, упал на колени, хрипя и давясь кашлем. Ван Блед истошно завыл, выгнулся дугой. Он пробовал сопротивляться, проявить норов и своеволие. Ведьма голодно облизнулась. Сильный. Непокорный. Она любила сильных, обожала ломать непокорных. Они продлевали предвкушение, томительное ожидание блаженства. Совсем немножко, но ведь это только игра, в которой есть лишь одна победительница.
Он стоял перед ней на неестественно подогнутых ногах, жалкий, ничтожный, беспомощный, в полной и абсолютной ее власти. Ужас, растерянность, непонимание. Нужно совсем чуть-чуть, всего капельку боли, чтобы он сделал для нее все, чего она захочет. А если к боли добавить удовольствия… Ведьма знала, куда нужно надавить, что затронуть в простом и бесхитростном мужском теле, чтобы похоть и желание затмили инстинкт самосохранения. Чтобы заставить боготворить ее, поклоняться ей, стелиться перед ней, лишь бы она не останавливалась…
Ведьма представила себе это и застонала, стискивая бедра. Это было бы так сладко… Но еще слаще убить медленно, неторопливо, изощренно, смакуя каждый хруст выкручиваемых суставов, треск ломающихся костей, нестерпимое мучение от перемешивающихся органов и лопающихся от давления вен. Дать выход текущей внутри мерзости, накормить ее, чтобы она вернулась сытая и довольная и ублажила свою хозяйку, довела до исступления, до крика, до потери сознания. От этой мысли внизу приятно заныло, участилось возбужденное дыхание.
Ведьма уронила колдуна на колени. Провела по изуродованной щеке ладонью, заглянула в круглые от животного ужаса глаза и впилась в губы, выталкивая голодную мерзость ему в рот.
Как он нашел в себе силы оттолкнуть ее, ведьма так и не поняла. Просто вдруг оказалась на земле, истерично завизжав на всю улицу. Гирт ван Блед согнулся пополам, захаркал, раздирая себе глотку, вызывая мучительную обильную рвоту.
– Re… – просипел он. – Respo… respondendum! – выдавил он наконец и исчез.
Ведьма саданула кулаком по земле, подскочила на ноги и бросилась к тому месту, где только что харкала и блевала ее игрушка. Хрипя и сотрясаясь от переполняющего бешенства, она закрутилась на месте, как будто ван Блед мог спрятаться где-то неподалеку, позорно заползти под камень, но его нигде, естественно, не было. Ведьма яростно завыла обезумевшей голодной хищницей, упустившей добычу.
И вдруг услышала ругань.
Ведьма резко обернулась.
Пришедший в себя Эндерн поднимался с колен.
Ведьма плотоядно ухмыльнулась. Этого она не упустит. С этим можно никуда не торопиться. Воплотить все свои фантазии.
Да, хозяйка… прошелестел мерзкий скользкий голос. Мы с ним хорошо развлечемся, хозяйка.
Ведьма облизнула кончиком языка губы. Шагнула к Эндерну.
– Оооо, нет, – протянул оборотень, выхватив из-за пояса пистолет и попятившись. – Даже, сука, не думай!
А потом, нашептывала мерзость , найдем другого. Та, скучная и жадная, испытывает к нему странную тягу, непонятное влечение, нелепые чувства. С ним будет еще веселее, хозяйка!
Ведьма сделала еще один шаг. Эндерн взвел курок, целясь в нее из пистолета.
– Стой на месте, Графиня!
Она в нашей власти, хозяйка. Мы заставим ее смотреть, чувствовать. Это будет ей наказанием за то, что она нас не любит, не кормит…
Ведьма замерла. Улыбка медленно сползла с рассеченного черными трещинами лица. Где-то в глубине опутанного липкой и вязкой черной мерзостью рассудка раздался отчаянный вопль рвущейся на поверхность Жозефины.
Чародейка перехватила левую руку не ожидавшей, растерявшейся и обидевшейся ведьмы, прижала к груди и метнулась к ближайшему дому. Приложила ладонь с пульсирующими чернотой венами к стене, надавила.
Грохот и треск вспарываемой известки и обваливающейся кирпичной кладки заглушили пронзительный женский крик.
* * *
Когда все стихло, Эндерн несмело отнял руки от лица, закашлял, отплевываясь и отмахиваясь от пыли, взлохматил припорошенные ей волосы и, щуря желтые глаза, взглянул на стену, у которой, обнимая себя за плечи и покачиваясь из стороны в сторону, сидела на корточках Графиня. Эндерн озадаченно присвистнул. В том месте, где чародейка коснулась стены рукой, зияла внушительная дыра, от которой во все стороны и до самой крыши тянулся замысловатый узор трещин, обнаживших известняк и кирпич.
Оборотень кашлянул и приблизился к чародейке справа, держа пистолет в руке. На всякий случай.
Эндерн встал рядом с Жозефиной, пристально взглянул на ее левую кисть. Вымазанную в грязи и пыли, но нормальную. Затем щелкнул курком, ставя его на предохранительный взвод, и заткнул пистолет за пояс, а потом, немного подумав, положил руку на плечо чародейки. Та испуганно вздрогнула, дернулась в сторону, но лишь ссутулила плечи и всхлипнула.
– Вставай, – сказал Эндерн.
– Ярвис, я…
– Вставай, – он настойчиво протянул ей руку.
Жозефина всхлипнула, но послушно вложила ладошку в мозолистую и грубую ладонь Эндерна. Чумазое лицо она старательно прятала, однако полиморф все-таки увидел на щеке дорожку от слез.
Он обнял чародейку за плечи, осмотрелся по сторонам и повел от этого места. Ноги она переставляла с трудом.
– Сука! – проворчал Эндерн, разгоняя тяжелое молчание. – Нож, падла, увел!
– Тоже мне потеря, – кисло проговорила Жозефина, шмыгая носом. – Я за две ночи платье угробила и жакет. Ты хоть представляешь, сколько они стоят?
Оборотень криво ухмыльнулся.
– Ты мне лучше скажи, это че за хер приперся?
– Мой бывший, – всхлипнула чародейка, бескультурно утирая нос ладонью.
– Тха! А че, все твои бывшие хотят тебя замочить?
– Да. Если их не замочила я.
– Хорошая ты баба, Графиня, вот только трахать тебя себе дороже.
Они пошли дальше.
– Кажется, у нас проблемы, – зябко поежилась чародейка.
– Тха! А когда их, сука, у вас не было?
– Мой любовничек удрал через талисман возврата.
– И че? – полиморф остановился, подул на макушку чародейки, достал из спутавшихся волос кусочек известки.
– Подумай, Ярвис. Дам подсказку: как ты получил свой?
Эндерн заглянул в ее покрасневшие глаза.
– Это не значит ровным счетом нихрена.
– Это значит очень многое, – возразила Жозефина. – Талисманов возврата осталось всего двенадцать штук и все они хранятся в главном хранилище Ложи, доступ к которому есть только у трех магистров. Один из этих талисманов у тебя.
Эндерн выудил из-под рубашки медную бляшку, внимательно присмотрелся к гравировке.
– Тха, – усмехнулся он. – Значит, твой сыроед обосрется от счастья.
– Где он?
– В сухом и надежном месте. Сама-то как думаешь?
– Почему ты вернулся? Я же велела…
– Да потому, – раздраженно перебил оборотень, – что в моей сраной жизни вон как: с одной стороны ты, с другой – он, а я – посередине. И ежели один из вас копыта отбросит, другой меня с говном сожрет. Оно мне надо?
Жозефина ничего не ответила, только крепче его обняла.
Интермедия
Спустя несколько дней по Шамситу разошлась весть об исчезновении известного купца Карима ар Курзана шайех-Малика. Первыми забили тревогу его поставщики, затем мелкие лавочники и бакалейщики с Сухак-Фахия, основные партнеры конторы братьев ар Курзан в Шамсите, а уж после и его знакомые. Карим ар Курзан, хоть и не обладал репутацией праведного саабинна, блюдущего законы Альджара, но пропадать надолго привычки не имел. Срочно организовали поиски, к которым подключили даже мукарибов: в конце концов, специи «Тава-Байят» покупали не только в лавках и на базарах Шамсита, они поставлялись и к столу чиновников, и шамситских богачей, и даже мавту-мукариб, начальник всего корпуса мукарибской гвардии ими не брезговал.
Поиски, к сожалению, не увенчались успехом. Все, что удалось выяснить властям, – сайиде ар Курзана в последний раз видели в кальянной на Дакун-Шари, где тот часто проводил время. Владелец «Альмут-Касар» признался, что сайиде провел у него вечер, как и обычно, а потом ушел посреди ночи с двумя молодыми гани. При этом ар Кавад не назвал ни их имен, ни даже примерно не описал их. Хотя в его заведение пускали лишь хорошо знакомых владельцу и проверенных представителей золотой молодежи и шамситской элиты, способных без раздумий оплачивать кусачие цены. Если бы за ар Кавадом не стояли серьезные люди, кальянщик наверняка оказался бы в городской темнице, где его допросили бы более настойчиво. Но такие люди имелись, поэтому поиски быстро свернули, а о пропавшем Кариме ар Курзане все бы позабыли.
Если бы вдруг не нашли его разложившийся труп в подвале заброшенного дома в полуобжитом квартале на окраине Шамсита. Его обнаружила пара нищих, искавших себе ночлег. Они и доложили городской страже, испугавшись, что за явно благородного и богатого покойника на нищих и бродяг откроют настоящую охоту власти и мстительные родственники. Страх, впрочем, иррациональный, поскольку в подобных тихих, заброшенных районах Шамсита постоянно находили купцов и мелких чиновников, перешедших дорогу местным бандам.
Но, так или иначе, Карима ар Курзана опознали по фамильной джамбии. Неподалеку от места убийства нашлись и следы борьбы, очень похожие на те, что обнаружили ранее, когда кто-то убил ученого ла-арди из Бай-ат Алькима. Поговаривали, тот баловался колдовством, вызвал иблиса из Фара-Азлия, который его и прикончил. А кто-то утверждал, что иблис сам к нему явился и покарал на грехи, богохульства или просто за то, что тот был иностранцем.
В общем, самой неравнодушной, сообразительной и говорливой части шамситского населения не потребовалось много времени, чтобы связать одно с другим и установить точную причину смерти Карима ар Курзана. Он, известный на весь Шамсит распутник, к своим тридцати пяти годам даже не помышлявший о женитьбе, осквернявший святые узы брака и транжиривший семя направо и налево, подбивая на развратный грех честных жен уважаемых сайиде, получил наконец-то свое и навлек на себя гнев и ярость Исби-Лина, дьявола ночи, убивающего, как известно, только отъявленных грешников.
Менее сообразительные и более равнодушные, впрочем, подозревали, что истинная причина смерти Карима ар Курзана кроется в неприятных сплетнях и слухах, объектами которых братья были последние месяцы. Однако об этом говорили редко и очень тихо. Еще тише и реже вспоминали, что в трущобах часто видели каких-то подозрительных иностранцев, шнырявших по развалинам и заброшенным домам и пристававших к нищим со странными вопросами. Праведная жизнь или грешная, а длинный язык уж точно до добра никогда не доводит.
Тем не менее череда неприятных событий и загадочных смертей, захлестнувших Шамсит, имела и положительные последствия. Особенно для мечетей. По странному стечению обстоятельств даже те, кто раньше не находил времени для намаза, стали общаться с Альджаром через его посредников на земле значительно чаще, а жертвовать на богоугодные дела – щедрее.
Глава 9
– Красота-то какая, хак-ир он-ам яляб!
Ярвис Эндерн стоял на куполе Масар-Найям, маяка в Балурском заливе, одного из самых высоких строений, когда-либо возведенных человеком, и с высоты шестисот футов взирал на раскинувшийся внизу Шамсит. Он видел глубокий Балур-калидж, к причалам порта которого ежедневно швартовались сотни больших и малых кораблей и еще сотни ждали своей очереди на ближнем и дальнем рейдах. Он видел символ страха – Тарак-Мутаби и символ кабирской мощи – Ядид-Калеат, надежно охраняющий Шамсит и запирающий гавань. Он видел выжженную на солнце и изъеденную коррозией скалу, отделяющую город от порта. И видел сам Белый город – необъятного исполина, покоящегося на землях полуострова Сакил-Алул.
По слухам, здесь жило больше двух миллионов человек, больше, чем в имперской столице. А ведь когда-то Эндерн считал, что крупнее той деревни не увидит за свою жизнь ничего и никогда. Пока не оказался в Шамсите.
Всюду, сколько мог охватить человеческий глаз, тянулись бесконечные улицы, застроенные белыми известняковыми домами, виднелись площади и базары, минареты мечетей и дворцов подпирали небо, мосты соединяли берега извилистой Ам-Нахар и ее притоков, разрезавших Шамсит на Верхний и Нижний город. Шамсит велик и бесконечен, город тысячи дворцов, что казалось Эндерну довольно грубыми, неточными и явно заниженными подсчетами – ведь каждый дом Верхнего города можно смело назвать произведением архитектурного искусства, если бы полиморф хоть что-то в этом понимал. Его ума хватало лишь на умозрительное заключение, что даже роскошь Верхнего города меркнет в сравнении с венчающим Холм Царей Азра-Касар, Лазурным Дворцом шах-ан-шаха, Великого султана Мекметдина.
– Лепота, драть меня кверху жопой!
Оборотень потянулся, вдыхая холодный воздух, зажмурился от яркого утреннего солнца в милостью Альджара вечно голубом небе над кабирской столицей и вдруг развернулся на носке правой ноги, балансируя руками. Взглянул на бескрайнее Ам-Альбаар, сливающееся за горизонтом с синевой неба. Довольно почесал худую грудь. А потом, фальшиво насвистывая незатейливый мотив, неторопливо расстегнул штаны и осуществил свою давнюю мечту и намеченную еще в Ландрии цель прямо в море.
После чего с чувством выполненного долга широко зевнул и по-птичьи встрепенулся, раскинул руки, плавно откинулся назад и сильно оттолкнулся ногами от купола маяка.
Никто не заметил, как человеческая фигура, камнем бросившаяся вниз, вдруг сжалась, и большой филин, бесшумно расправив крылья, полетел в сторону Тарак-Мутаби.
Шамсит не замечал подобных мелочей. Шамсит стремился успеть за день как можно больше, чтобы не потревожить ночных духов Эджи.
* * *
Часовой тоскливо вздохнул, с нетерпением думая о смене. Оставалось недолго, то есть наступило самое томительное и трудное время ожидания, но он стоически терпел, подбадривая себя тем, что скоро вытянет ноги на койке в казарме и проспит сном праведника до самого рассвета. И не приведи Альджар, придется устроить охоту на льва, тогда кому-то очень не поздоровится, ибо солдатский сон священен в любой армии мира.
Часовой потряс затекшими ногами и вновь вздохнул с безграничной тоской. Ему, конечно, повезло – достался караул в северной башне, обращенной к морю, подальше от настырных глаз, а в темноте этельской ночи так и вовсе можно подпереть собой стенку, пока мукариб-накиб и Альджар не видят. Главное, не заснуть, поскольку высшие чины всегда приходят с проверкой именно в такие моменты. Однако из всего набора развлечений на этом посту есть разве что наблюдение за Ам-Альбаар, а это не самое увлекательное занятие. Из-за этого караул тянулся бесконечно долго, и часовой чувствовал, как с каждой минутой тупеет и проигрывает неравный бой с сонливостью.
Вероятно, он даже задремал, опершись на ружье, поскольку внезапный шорох заставил встрепенуться и инстинктивно встать смирно. Мукариб проморгался под бешеный стук в висках от страха, что его застукали спящим на посту, но к облегчению оказалось, что это всего лишь ночная птица, усевшаяся на зубец башни. В тусклом свете фонаря большой филин, недовольно нахохлившись, уставился на часового немигающими желтыми глазами. Часовой уставился на филина в ответ, и тут им овладела смутная тревога. Он не первый раз за день видел эту наглую птицу. Она как будто следила за ним почти везде чуть ли не с самого утра. Изучала. Глупость, конечно, это же всего-навсего птица, однако сов в Шамсите не любили. Считали их прислужниками духов Эджи. Увидеть сову или филина – дурной знак, к большой беде и несчастью.
Часовой гневно раздул ноздри и махнул свободной рукой, отгоняя потерявшую страх птицу. Филин вздрогнул, расправив крылья, но и не подумал улетать, высокомерно разглядывая человека. Мукариб от такой наглости заскрипел зубами, перехватил ружье обеими руками и замахнулся прикладом. Филин отпрыгнул к краю зубца, ворчливо, почти по-человечески ухнул и взмыл ввысь, скрывшись в темноте. Часовой ухмыльнулся, радуясь победе, подкрутил ус и вытянулся, чувствуя, что казус с ночным нарушителем взбодрил, придал сил и хоть немного поднял настроение. Так он и продолжил караул, предвкушая вожделенную смену и скорый заслуженный отдых.
Однако что-то заставило его обернуться. Какой-то едва слышный звук за спиной, чье-то присутствие. Мукариб повернулся на пятках, поднимая ружье наизготовку, и застыл, вытаращив глаза. Перед ним стоял… он сам. Только в старой и потасканной одежде и с занесенными руками с удавкой.
Мукариб потрясенно уставился на мукариба. Мукариб в ответ уставился на мукариба с ненавистью.
– Хаам, мудила, – бросил второй и накинул удавку на часового, обернул вокруг шеи и со всей силы затянул петлю.
Часовой захрипел, выронив ружье, заколотил по рукам душителя, краснея от удушья, слабея и теряя сознание, и начал бессильно оседать на каменный пол.
– Посмей только обоссаться! – полушепотом погрозил Эндерн по-кабирски, медленно опускаясь следом за часовым.
Уже на полу он еще некоторое время для верности затягивал петлю. Потом проверил пульс на еще теплой шее, удостоверяясь, что мукариб мертв.
– Извиняй, приятель, – Эндерн похлопал часового по груди и приподнялся, осматриваясь по сторонам. Несмотря на то, что его глаза были сейчас обычными карими, как у большинства кабирцев, в темноте он видел отлично. В конце концов, чужой облик был всего лишь иллюзией. Сложной и осязаемой, но всего лишь иллюзией. В отличие от птичьей формы.
Удостоверившись, что никто ничего не заметил, Эндерн быстро скинул старую куртку, а затем лег на пол рядом с покойником, стаскивая сапоги.
Через несколько минут он поднялся, отряхивая пыль с мукарибского мундира и передергивая плечами. Военная форма была неудобной и неприятной – Эндерн почувствовал себя униженным, – сапоги жали, сабля непривычно оттягивала пояс и мешала, что раздражало и без того раздраженного полиморфа. Иногда он очень жалел, что иллюзии не распространяются на одежду, но ничего поделать с этим не мог.
Оборотень пошевелил кистями, проверяя, отзываются ли ножи в скрытых на предплечьях ножнах, водрузил фетровый колпак на голову. Затем нырнул на пол снова и, схватив раздетого покойника под мышки, с кряхтением и матом сквозь зубы потащил его к стене башни. Мукариб оказался тяжелее, чем рассчитывал Эндерн, но все же ему удалось поднять тело, затолкать в достаточно широкую бойницу между зубцами и сбросить в море. Оборотень привстал на носки, налег на стену и, присвистнув, проследил весь путь трупа вниз с высоты четыреста футов в Ам-Альбаар. Всплеск был почти не слышен.
Оборотень вернулся к месту убийства, подобрал скомканную одежду, а затем еще раз подошел к стене и отправил все это вслед за покойником.
И только после этого поправил колпак на голове, приставил мушкет к левому боку на парадный манер, встал смирно и принялся ждать смены караула.
* * *
Сменивший караульный ничего не заподозрил. Благодаря его таланту – из-за врожденной полиморфии или из-за того, что Эндерн просто чертовски хорош, – почти безошибочно копировать мимику и манеру держаться, отличить его от оригинала было очень трудно. Пока оборотень не откроет рот. Но этого и не потребовалось.
Покинув северную башню, Эндерн спустился со стены, пересек плац и сперва направился в арсенал, где сдал ружье. Эриб попытался завести короткий солдатский разговор, чтобы скрасить скуку дежурства, однако оборотень лишь многозначительно отмахнулся, всячески демонстрируя усталость и желание поскорее завалиться на койку.
Но до казармы так и не дошел.
Выйдя из арсенала, Эндерн бодро и уверенно зашагал к тюремному блоку. Встретившиеся на пути «товарищи по шатру», хоть и обращали на него внимание, однако не задерживали – настолько целеустремленно и быстро шагать в темноте мог только солдат, которому доверили срочное поручение.
Так Эндерн дошел до самых дверей тюремного блока, охраняемого парой караульных. Оборотень приложил к груди кулак, по-уставному кивнув, и извлек из-за кушака конверт с печатью алькид-мукариба и коменданта Тарак-Мутаби Амара ар Кадима. Печать, естественно, была не настоящей, сработанной при помощи магии, которой владеет каждый деканус Ложи, допущенный до финансов своего отделения. Откуда этот знает, как выглядит личная печать алькида, Эндерн не интересовался.
– Донесение для мубаи Са-Мик эн-Ханзир, – отрапортовал он.
Караульные недоверчиво переглянулись. Один из них потянулся за бумагой.
– Срочно. Лично руки, – уверенно добавил Эндерн.
Караульный одернул руку. Переглянулся с товарищем. Тот зазвенел ключами и повернулся к двери. Оборотень сунул письмо за кушак и принялся отстегивать ножны с саблей, которую вручил караульному, а после вошел в длинный освещенный настенными фонарями коридор.
Когда дверь с натужным и тяжелым скрипом захлопнулась за ним, Эндерн передернул плечами от неприятного, давящего чувства, посещающего, наверно, любого, кто оказывался в подобных местах. Хоть и не раз выпадало бывать в разных ролях в разных тюрьмах, от этого ощущения он отделаться не мог до сих пор.
Эндерн шмыгнул носом, покрутил иллюзорный ус и зашагал по коридору под звук тяжелого, глухого эха собственных шагов, отдающихся в каменных стенах.
В конце пути, за поворотом, ждала еще одна дверь. Железная, с небольшим смотровым окном с заслонкой. Эндерн приблизился, гулко постучался. Не сразу, но все же заслонка с противным лязгом сдвинулась в сторону. На оборотня уставились недовольные подозрительно-бдительные глаза.
– Донесение для мубаи Са-Мик эн-Ханзир, – отрапортовал Эндерн, сунув глазам письмо с печатью. – Срочно. Лично руки.
– Э? – ворчливо протянул караульный за дверью. – Какое донесение, сожри тебя Эджи?
– Срочное, – пояснил оборотень.
– Эн-Ханзир спит уже. Утром передам, – заслонка дрогнула и, скрипнув в пазухе, прикрылась наполовину.
– Не передам, – быстро возразил Эндерн, повысив голос. – Я с караула шел, а меня накиб тут и подловил, мол, вот те задание от самого алькида: дуй к Ханзиру и осчастливь, что любимый отец по шатру зовет на ночной намаз. И чтоб лбом в ковер у него был через пять минут! Так и сказал.
Заслонка нерешительно отъехала в сторону. В смотрящих на оборотня глазах промелькнуло нечто похожее на сочувствие и неподдельную заинтересованность.
– А зачем зовет? – осведомился караульный.
– Да чтоб я знал, клянусь Альжаром! Наверно, любить его будет со всей отеческой любовью, – полушепотом добавил Эндерн.
Глаза караульного сощурились, загораясь мстительным огнем.
– Ладно. Давай свое донесение, – сдался он.
– Накиб сказать: в руки, – возразил оборотень. – Да и вообще, ты хочешь потревожить священный сон мубаи? Нет худшего греха пред лицом Альжара.
Караульный задумался. Думал долго, прежде чем закрыл окно заслонкой, а потом загремел ключами. Эндерн ухмыльнулся.
Дверь нерешительно открылась в коридор. Пахнуло затхлостью и немытыми телами. Оборотень прошел в тюрьму, взглянул на караульного с ружьем за плечом.
– Он там, – неопределенно кивнул тот куда-то за поворот коридора с низким потолком. – Сам найдешь.
Эндерн потряс письмом и весело подмигнул. Караульный усмехнулся. Очевидно, почтенный Са-Мик эн-Ханзир особой популярностью и любовью не пользовался. Впрочем, Эндерн не встречал еще ни разу в жизни ни солдата, ни жандарма, который не радовался бы известию, что вышестоящего вот-вот оттрахает другой вышестоящий.
Эндерн повернулся к караульному спиной и непринужденно зашагал по коридору. Пока что ему везло. Пока что длинный язык вел его до цели.
За поворотом начинались ряды камер с решетчатыми дверьми. Эндерн шел, вертя головой и вглядываясь в темноту. Большинство камер пустовали. Лишь в паре из них он разглядел трех или четырех заключенных, сопящих и храпящих на нарах. В нос била вонь мочи, гнилой соломы, грязи, пота, дрянной тюремной баланды и морской соли. Эндерн непроизвольно поморщился. Султан явно относился к политическим менее снисходительно, нежели кайзер. По сравнению с Тарак-Мутаби содержание в Карлсфестунге можно считать бесплатным отдыхом. Однако в этом, наверно, был какой-то умысел, если судить по количеству заключенных. Или же кабирское правосудие было очень быстрым.
