Текст книги "Братья-рыцари и камни Гроба Господня (СИ)"

Автор книги: Алекс Никмар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Между тем, высокая фигура в чёрном плаще, из которой буквально сочилась переполнявшая её и питающая портал энергия ненависти и зла, вглядевшись в тело распростёртого легата, что-то заметила на его груди, и это «что-то» ей явно не понравилось. Голос демона наполнился непримиримой яростью, он буквально прожигал монсеньора Бамо насквозь:

– Глупейший и лживый символ! Никчемный и бесполезный, особенно если не понимать его истинный смысл и носить как какое-то странное украшение!.. Ох, легат-легат!.. Тебе он уж точно никак не поможет!.. а впрочем… – жёлто-зелёный луч удлинился, к груди монсеньора Бамо метнулось мертвенное пламя, и под его воздействием висевшее на его груди распятие начало чернеть и обугливаться – до тех пор, пока не превратилось в висящую на шнурке головешку, лишь немногим напоминающую крест. – Вот так-то будет лучше, лишние блокировки, даже такие смешные, нам не нужны. Всё должно пройти чисто, чтобы Мурмуру ничто не мешало…

Закончив с распятием, существо опустило руку и обернулось:

– Эй! Мурмур?! Ну, где ты там? Ты что это: никак заставляешь меня ждать?!

– Какой же ты нетерпеливый, Нергал! – из-за спины существа в плаще появился высокий статный всадник в грубых латных доспехах. Его голову украшала увенчанная перьями и отделанная самоцветами золотая герцогская корона, в руке он сжимал тяжёлое боевое копьё, а сбоку его могучего торса висел внушительного вида меч, с золотой гардой, искусно выполненной в виде раскрытой в оскале головы дракона. Восседал этот странный воин на большом серо-сиреневом грифоне, который, подобно боевому коню, был осёдлан, взнуздан и смиренно подчинялся властным движениям своего седока.

На лице подъехавшего к Нергалу воина, под его пышными усами и бородой, появилась располагающая к себе добродушная улыбка, тут же сгладившая раздражение одетого в чёрный плащ демона:

– Вот я и здесь, Нергал. Чего кричать-то?! Скажи мне: это и есть тот самый церковник, который должен выведать у крестоносца его секрет?

– Да, Мурмур. Как я и предполагал – этот инквизитор оказался самоуверенной никчемностью, не годной ни к чему, кроме как к издевательствам над своими беззащитными жертвами. Я легко, можно даже сказать – просто играючи подчинил его волю.

– Хорошо. Я так понял, что именно такой нам и был нужен? – всадник на грифоне подъехал ближе и, подняв лицо на легата, стал его внимательно рассматривать. – Значит, ты говоришь, что это именно он будет вести допросы главного тамплиера?

– Да, именно он. Во всяком случае – он имеет право делать это лично, без свидетелей и подручных. К тому же, в его власти использовать на допросах любые методы…

– Угу… ну что ж, надеюсь, что мы рассчитали всё правильно. Поскольку у меня нет возможности проникнуть в мир людей открыто, я вселяю в этого человечишку часть своей сущности. Затем руковожу его телесной оболочкой до тех пор, пока с помощью пыток или другим способом не узнаю от магистра тамплиеров – защищённого печатью того, кого называть нельзя – информацию о том, где находятся интересующие нас артефакты. Так, Нергал? Я правильно понял свою часть нашего с тобой договора?

– Да. Ты, Мурмур, всё понял правильно: ты должен сделать всё, чтобы Жак де Моле сознался в том, где спрятаны камни. Дальше мы будем действовать по обстоятельствам. Итак, начнём?

– А чего ждать? Это здесь нет времени, а там, откуда ты его забрал, оно летит быстро.

– Ты прав: там прошли уже целые сутки, так что поторопись! – уступая место Мурмуру, Нергал отошёл в сторону.

– Успеем, – демон в доспехах слез с грифона и, сделав несколько неуловимых пассов руками, материализовал в своих руках небольшой – меньше ладони – пульсирующий кокон, который почти тут же трансформировался в маленькое – размером с мизинец – эфемерное, как будто созданное из уплотнившегося тумана, существо. Существо это, хоть его формы и не были постоянными, а непрерывно менялись, больше всего напоминающее маленькую крылатую ящерицу неопределённого, непрерывно меняющегося цвета.

Завидев созданное Мурмуром создание, Нергал громогласно рассмеялся:

– Ахак-ха-ха! Мурмур! У тебя что сегодня: романтичное настроение? Что это такое?.. – ты что: не мог создать что-то приемлемое твоему статусу?!

– А что такого удивительного, Нергал? Это ты у нас не можешь без мора, наводнений, пожаров и войны! Я же – другой, и моя задача: узнавать сокровенное. Я служу своему Князю и с поручаемыми мне задачами вполне справляюсь. К тому же, неужели ты не знаешь, что из всех существ, именно ящерица больше всего склонна к медитации?!

– Да?.. И что из того?..

– А то, что правильно выбранный образ всегда усиливает внутреннюю сущность. Я думаю, что всё сделал правильно, и эта небольшая часть меня сделает своё дело…

– Как знаешь. Мне всё равно – лишь бы сработало. Давай же, вдохни в неё свою сущность!

– Конечно… – Мурмур открыл рот, и из него, на неподвижно лежащее в его ладони создание, полился поток жёлто-зелёного света.

Прошло несколько мгновений, и весь этот поток, целиком войдя в ящерицу, оживил её, чем она тут же и воспользовалась. Взмахнув своими крыльями, она взвилась вверх и в мгновение ока, оказалась у приоткрытого рта застывшего как изваяние легата.

Следующее мгновение ей понадобилось на то, чтобы спокойно залезть в ротовую полость монсеньора Бамо, не встречая своим эфемерным телом препятствий, добраться до его мозга и, угнездившись в нём, сверкнуть жёлто-зелёными огоньками своих глаз из расширенных зрачков папского легата.

– Ну, вот и всё: я внутри него, и он под моим полным контролем. Теперь, Нергал, ты можешь его отпускать: поверь – я добьюсь от де Моле признания во всех его тайнах, так что скоро ты, наконец, узнаешь: где этот старый хитрец спрятал камни и как тебе до них добраться…

* * *

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Небо просветлело, и от разразившейся фантасмагорической бури почти не осталось никакого следа. Всё выглядело так, словно на дорогу обрушился шквал, с молниями и ливнем, который на мгновение накрыл странствующий трибунал и, выплеснув из себя переполнявшее его небесное напряжение, выдохнулся и исчез в никуда.

Монахи медленно приходили в себя, поправляли пологи своих повозок и отжимали свои набравшие воду плащи и накидки. Лошади прянули ушами, нервно поводили глазами, и возницы, как могли, старались успокоить впряжённых в их повозки испуганных животных.

– Господи всемогущий?! Что это было такое?! – брат Жерар убрал руки с головы, приподнял своё, перекошенное трепетным страхом лицо над поверхностью земли, и опасливо бросил взгляд на быстро проясняющееся небо. Он не помнил, сколько пролежал на обочине дороги, и тем более не помнил – как он на ней оказался, но разве это было важно, когда разгневавшийся непонятно за какие грехи Господь смилостивился и уберёг его от удара этих страшных молний, бивших с неба, как будто нацеливаясь в него одного?!

Поднявшись с «приютившей» его обочины, на которую он бросился после первой же, близко ударившей молнии, брат Жерар взглянул на свою одежду и, увидев то, что с ней стало, от досады плюнул себе под ноги.

Первое, что пришло ему в голову после того, как он увидел, что его чёрный плащ и белая сутана безнадёжно перепачканы размокшей землёй, была тревога за Ги Бамо: «А что с монсеньором легатом?! Молния ударила так близко от него! Где он?! Жив ли он?!»

Рядом с ним легата не было. Не было его и у ближайшей повозки. Квалификатор почувствовал, как его наполняет отчаяние: главы трибунала нигде не было видно! Даже не подняв свой, валяющийся в грязи посох, брат Жерар бросился в голову колонны и, наконец, к своему огромному облегчению, увидел папского легата.

Монсеньор Бамо оказался на дороге. Он стоял к нему спиной, в одиночестве, в нескольких десятках шагов впереди крайней повозки. На его голову был надет капюшон плаща, но не узнать фигуру своего наставника Жерар Монпара́ не мог – это был точно он, непонятно каким образом оказавшийся в сотне шагов от того места, где их застала буря, но именно он, и это было прекрасно: «Надо найти его посох – он, видимо, потерял его!..»

Когда квалификатор подошёл к своему наставнику и почтительно окликнул того, тот сначала не оборачивался, и брат Жерар, решив, что монсеньору Бамо от непогоды заложило уши, осторожно коснулся его рукава:

– Монсеньор!..

Легат резко обернулся и близко увидевший его лицо квалификатор в ужасе отшатнулся. Он что-то увидел – что-то настолько страшное, что его ум отказался запомнить и восстановить в голове картину увиденного. Стараясь не думать об этом, квалификатор тут же сморгнул и дёрнул головой, после чего вновь осторожно поднял взгляд на своего наставника.

«Слава тебе, Господи! Привидится же такое!..» – в этот раз лицо Ги Бамо выглядело почти как обычно, разве что после перенесённой бури у него оказались немного более заострившиеся линии скул и подбородка, да ещё и белки глубоко запавших глаз покраснели от множества полопавшихся капилляров:

– В чём дело?! Что тебе нужно?!

– Ваш дорожный посох… монсеньор… вы его обронили, я его подобрал и принёс вам.

– Так давай же его сюда – что ты стоишь, как будто вкопанный и увидел перед собой бестелесное приведение? – папский легат устало закрыл глаза и провёл рукой по своему холодному, как у мертвеца лбу.

Неотрывно смотревший на него квалификатор только сейчас заметил, что с лица его наставника ушла нездоровая краснота запыхавшегося от долгой ходьбы человека. Это было бы, безусловно, хорошим знаком, но теперь её сменила не менее болезненная бледность: «Не иначе, как монсеньор Бамо всё-таки заболел!.. и эти глаза – они совсем запали и наполнились кровью! Видимо, его сердце бьётся с такой силой, что кровь приливает к голове!.. – охо-хохо-хо!.. Это всё от беспрестанных переживаний за данное ему Папой поручение!.. А ведь он уже далеко не молод, и так самоотверженно переживать все невзгоды этого, такого долгого и нелёгкого пути… – какая же великая, полностью отрицающая себя преданность нашему Святому делу!.. Только бы его не хватил удар! Храни его, Пресвятая наша заступница Дева Мария!..»

– Вот, монсеньор, возьмите, – легат взял протянутый ему посох, но не опёрся на него, как он всегда это делал начиная от самого Авиньона, а просто оставил его в своей руке, даже не уперев в землю. Это было странно, однако подумать об этом брат Жерар не успел – не оборачиваясь к квалификатору, легат отрывисто бросил:

– Мы стоим, а дело не ждёт! Пойди, посмотри: в чём причина задержки и поторопи всех этих бездельников. Время идёт, мы должны возобновить путь, а они всё ещё возятся со своими повозками и телегами!..

– Да монсеньор, уже иду, – Жерар Монпара́ повернулся к повозкам и, особо не выбирая направление, направился к одной из них – неудачно выехавшей на обочину и похоже застрявшей одним колесом в придорожной канаве.

Пока он шёл, что-то не давало ему сосредоточиться на том задании, которое он получил. В его голове витал неясный вопрос, который ему никак не удавалось сформулировать. Уже подойдя к повозке и взглянув на вышедшего из-за неё перемазанного в грязи возницу, он понял, что его так сильно беспокоило: «Ну конечно! Одежда! Почему у монсеньора легата она совершенно сухая? Он что: успел спрятаться от дождя в одной из повозок? Но когда?.. и как это ему удалось, если буря началась так внезапно?..»

Отправив квалификатора разбираться с расползшимся по обочинам караваном трибунала, легат продолжал в полном одиночестве стоять на дороге. Раздававшиеся за его спиной звуки возни с телегами и лошадьми его не беспокоили, он не оборачивался на тревожное ржание ещё не успокоившихся лошадей, на недовольные возгласы возниц и требовательный голос квалификатора. Вся эта суета его никоим образом не волновала. Монсеньор легат просто стоял и смотрел на север – где-то там впереди был Тампль, а в Тампле ожидал своей судьбы Жак де Моле – последний Великий магистр ордена Бедных рыцарей Христа и Храма Соломонова. Встреча с ним – теперь только это было для легата действительно важно…

Время шло. Усилиями квалификатора и сопровождавших трибунал немногочисленных стражников и слуг, подоспевших из хвоста колонны на помощь возницам, караван постепенно приходил в порядок и с минуты на минуту готов был тронуться дальше. Несмотря на это, легат оставался всё на том же месте, где его оставил квалификатор.

Необычайно обострившееся внутреннее чутье монсеньора предсказывало ему новую встречу, оно нашёптывало ему, что нужно лишь немного подождать, и эта важная для него встреча вот-вот состоится. Он терпеливо ждал, и вскоре его ожидание было вознаграждено звуком отдалённого конского топота.

Прошедший вместе с бурей дождь хорошо прибил дорожную пыль, поэтому скорое приближение кавалерийского отряда обнаружилось только тогда, когда он появился в прямой видимости доминиканцев. Монсеньору легату, оказавшемуся ближе всех остальных к двигающимся конникам, уже издали стал хорошо различим синий с золотым баннер на копье одного из скачущих во главе отряда верховых. Вскоре и привставшим на передках повозок монахам стало понятно, что приближающийся к ним отряд принадлежит не кому-то из местных сеньоров, а именно к королевскому войску Филиппа Красивого.

Прошло несколько минут, и всадники приблизились к стоявшему на дороге странствующему трибуналу. Властным движением руки командира, отряд слаженно остановился в трёх десятках шагов от передней, из скучившихся на дороге повозок и всего в нескольких туазах от одиноко стоявшего, плотно запахнувшегося в свой черный плащ папского легата.

Монсеньор Бамо ни знаком, ни жестом не проявил своего отношения к происходящему, и это, видимо, вызвало у командира конников некоторое замешательство, которое, впрочем, длилось совсем недолго.

От отряда отделился высокий статный рыцарь в сопровождении сержанта с баннером королевской конницы. Поверх тщательно отполированной оруженосцами кольчуги, на рыцаре были одеты богато расшитая золотой парчой котта и синий с золотом плащ королевских рыцарей.

Рыцарь ещё даже не снял частично прикрывавший его голову шлем, а легат уже понял кто перед ним, ведь на кавалерийском щите приближающегося к нему командира отряда красовались три вертикальные чёрные полосы на жёлтом геральдическом фоне. Не знать того, кому принадлежит этот герб, монсеньор Бамо не мог – ещё бы – это был окситанский герб, хорошо известный при папском дворе по событиям 7 сентября 1303 года, когда его владелец нанёс покойному Папе Бонифацию VIII свою, прогремевшую на весь христианский мир пощёчину латной перчаткой. Такое никогда и никому не забывается…

Подъехав к ожидавшему его легату, рыцарь снял шлем и, учтиво наклонив голову, поинтересовался:

– Монсеньор Бамо?

Легат утвердительно кивнул, и всадник, полным достоинства голосом, представился:

– Я главный королевский советник и хранитель большой королевской печати Гийом де Ногаре. Со мной почётный караул королевских сержантов. Увидев, что творится с погодой, мы по повелению нашего светлейшего короля Филиппа поспешили к вам на встречу и теперь хвалим Бога за то, что с вами всё в порядке. Теперь мы можем сопроводить вас прямо в Тампль. К вашему размещению в нём всё уже давно готово.

– Я знаю – кто вы, мессир де Ногаре… – Ги Бамо снова кивнул и, глядя в глаза рыцарю, спросил:

– Великий магистр в темнице? Надеюсь, он закован и надёжно охраняется?

– Да. Почему это вас так беспокоит? – де Ногаре усмехнулся. – Тамплиеры построили крепкий замок, подвалы, на которых он стоит – ещё крепче, из них просто так не выберешься!

Легат не воспринял предложенный ему шутливый тон:

– Так он в цепях?

– Да.

– Вы его уже допрашивали?

– Конечно, лично я… – де Ногаре ещё не успел закончить фразу, как легат внезапно оборвал его полным гнева голосом:

– Но по какому праву?! Вы что: не знаете того, что де Моле – как еретик – прежде всего подлежит суду церкви?! Для допроса еретиков существует Священный трибунал инквизиции – только он ведёт все допросы по специальному, утверждённому Папой протоколу! – голос Legatus Missus стал громче, он звенел как металл, по которому бьёт кузнечный молот:

– Эти допросы, мессир де Ногаре, ведутся до тех пор, пока церковь в лице Святейшего трибунала не признается в своём бессилии вернуть вероотступника в лоно нашей Святой католической церкви! Только тогда еретик – изобличенный, но не признавшийся в своей ереси и не покаявшийся в ней – передаётся светской власти, да и то лишь для того, чтобы она спалила его на костре! Никакие другие допросы – ни до, ни после – категорически недопустимы, ибо участвующие в нём лица подлежат такому же дознанию, как и сами еретики!

– Но монсеньор легат!..

– Молчите! Вы что, не знаете, что каждое слово еретика на допросе является тайной и не подлежит никакому разглашению, поскольку уже само по себе, оно несёт угрозу нашей Святой апостольской церкви?!

– Монсеньор легат! Вы видно забываете, что говорите с главным королевским советником?! Сбавьте тон и оставьте свой пыл на дожидающегося вас де Моле!..

Повисло недолгое молчание, после которого легат, заметив то, как напряглось лицо сидевшего в седле рыцаря, поспешил смягчить свой тон:

– Мне хорошо известна ваша репутация, мессир де Ногаре. Вы понимаете – о чём идёт речь… – в ответ рыцарь решительно вскинул вверх подбородок и показательно неопределённо пожал плечами. Этим жестом он давал прекрасную возможность легату самому сгладить последствия его эмоциональной вспышки, и монсеньор Бамо благоразумно решил ею воспользоваться:

– Я не хочу осложнений в наших отношениях, ибо в полученном Папой письме напрямую говорится о том, что вы, мессир, будете во всём содействовать работе нашего трибунала, но… – легат так же картинно, как только что это сделал де Ногаре, сокрушённо покачал головой:

– Но «содействовать» и нарушать установленный понтификом устав, строго регламентирующий дознание по еретическим преступлениям… – это, согласитесь, разные вещи!..

Де Ногаре внешне умерил свой пыл, однако в душе его, негодование готово было выплеснуться наружу: «Как же я вас всех ненавижу! Вы – жалкие и ненасытные лицемеры, которые верят исключительно в то, что Божьей волей, подати со всех земель Франции должны стекаться в ваши бездонные кладовые! Вы требуете от людей слепого поклонения, хотя в вас и вашей погрязшей в роскоши и мерзости церкви, столько же Бога, сколько его в ваших помпезных, но бездушных соборах! Ну да ничего… сейчас вы мне нужны лишь для того, чтобы вы сами, своими же руками отправили храмовников на костры, и вы это, клянусь Добрым Богом, сделаете…» Похлопав своего разгорячённого коня по чёрной как смоль гриве, главный королевский советник примирительно ответил:

– Я понимаю, монсеньор легат. В любом случае: всё уже позади, и теперь Жак де Моле в вашем полном распоряжении. Чтобы вы не волновались и чтобы пресечь наш ненужный спор, я лишь скажу, что действовал исключительно по приказу нашего светлейшего короля. К тому же: я клянусь вам честью в том, что наш с де Моле «разговор» не затрагивал религиозные темы и касался исключительно мирских вопросов, которые церкви, думаю, будут не интересны.

– В любых словах подозреваемого в ереси может таиться страшная опасность…

– Вы так думаете?

– Уверен. Об этом говорит весь мой опыт! Поэтому, мессир, во спасение вашей бессмертной души, я должен знать всё, о чем сказал вам Великий магистр тамплиеров! – лицо легата сделалось настолько жёстким и неприятным, а его голос – леденяще-холодным, что де Ногаре непроизвольно натянул поводья, и его конь сделал несколько шагов назад. Лишь оправившись от накатившей на него неприязни к легату, главный королевский советник снова подвёл коня ближе к Ги Бамо:

– Вы верно сказали, монсеньор: я во всём буду содействовать работе трибунала и лично вам. Смею вас заверить в том, что в словах Жака де Моле не было ничего опасного. Да и сам он, на мой взгляд, уже не представляет никакой опасности, особенно после того – ха-ха-ха!.. – как «упал» и скатился вниз по лестнице, когда мы вели его в подземелье, – легат вопросительно приподнял бровь и рыцарь, криво ухмыляясь, тут же добавил:

– Не волнуйтесь, монсеньор Бамо: де Моле – крепкий старик. «Падение» лишь «привело его в чувство» и лишило ненужных иллюзий. Сейчас он закован в цепи и в полнейшем одиночестве «с нетерпением» дожидается вашего суда.

Взгляды рыцаря и монаха встретились. В них было столько взаимной неприязни, что оба одновременно поняли: с этого мгновения, ни один, ни другой не скажет своему визави ни слова правды, а поняв это, оба решили, что каждый из них теперь будет играть лишь в свою игру, и по своим собственным правилам, преследуя свои собственные цели…

– Мессир де Ногаре, мне кажется, что мы с вами на́чали не с того, с чего должны были начать люди, встретившиеся на дороге и служащие одной цели – восстановлению спокойствия и искоренению ростков дьявольской ереси, проникшей как в лоно нашей Святой католической церкви, так и в благословенные владения короля Филиппа. Вам так не кажется?

Гийом де Ногаре внутренне усмехнулся, но изобразил на своём лице полную раскаяния улыбку:

– Не буду с вами спорить, монсеньор легат. Наверное, это сказалась усталость после долгой дороги…

– Ну, вот и отлично. Я тоже так думаю. Значит, мы исправим вашу ошибку следующим образом… – Ги Бамо добавил в свой голос христианское смирение, как будто то, что он предлагал, требовало от него какой-то неимоверно тяжёлой жертвы, – как только мы прибудем в Тампль и разместимся, я исповедаю вас при первом же удобном для вас случае. Это снимет мою тревогу за вашу бессмертную душу…

«Каков же ты хитрец! Ладно, легат – изобразим исповедование. С меня – ха-ха-ха – не убудет!» – размышляя подобным образом, главный королевский советник склонил голову в знак своего полного согласия:

– Как вам будет угодно, но давайте же поторопимся, чтобы ещё затемно прибыть в Париж… – рыцарь показал рукой на начавшее сереть небо, – пока же, монсеньор, всем нам и мне в частности, будет достаточно вашего пастырского благословения.

Гийом де Ногаре и сопровождавший его сержант с баннером склонили головы. Легат распахнул свой чёрный плащ и привычно потянулся к висевшему на его груди распятию, однако вместо него, на толстом кожаном шнурке висела обгоревшая головешка, только своими оплывшими очертаниями напоминавшая крест.

Ги Бамо опустил непонимающий взгляд вниз и, увидев головешку, в ужасе отдёрнул руку. Его сутана тоже представляла собой жалкое зрелище и была безнадёжно испорчена: на том месте, где всегда висело распятие, а теперь на шнурке болтался обгоревший кусок дерева, теперь образовалась большая, подпаленная по краям проплешина, открывавшая его обожжённую дьявольским огнём оголённую грудь.

«О Господи! Что это?! – легат не хотел верить своим глазам, но что ему оставалось делать?! Тому, что он увидел у себя на груди, у него не было никакого объяснения, но в том, что с ним произошло что-то очень и очень страшное – сомнений у него уже не было. Судорожно запахнув плащ и удостоверившись в том, что ни главный королевский советник, ни сопровождающий его знаменосец ничего не заметили, монсеньор Бамо поднял руку в благословении. Он уже открыл было рот, чтобы произнести его, но привычные для него слова застряли в его ставшем жёстким как грубый наждак точильщика горле: «Нет!.. Нет!.. только не это!..»

Пауза неприлично долго затягивалась. Она уже становилась опасной, и папский легат, сотворив перед склонившими головами всадниками крёстное знамение, с трудом, будто вырывая из своей груди каждое новое слово, выговорил:

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.