Текст книги "Братья-рыцари и камни Гроба Господня (СИ)"

Автор книги: Алекс Никмар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4

Дорога, из Авиньона в Париж, где-то в одном дне пути от столицы, Île-de-France, королевство Франция, 23 октября 1307 года от Рождества Христова.

День понемногу начинал клониться к вечеру, но высокое безоблачное небо было ещё светлым, а холодный осенний воздух – кристально чистым и по-деревенски свежим.

Сидеть в трясущейся на ухабах повозке и чувствовать всем своим телом, как её колесо в очередной раз наезжает и упирается в лежащий на дороге камень – то ещё удовольствие, особенно когда ты разменял уже пятый десяток совсем непростых лет своей жизни. Так зачем же мучить свои бока и спину, когда твои ноги привыкли мерить землю своими шагами, а голова полна важных мыслей, которые надо передать ученику, готовому с жадностью впитывать каждое слово своего мудрого наставника?..

– В наши дни католичество переживает не лучшие свои времена. Это страшно: люди отступают от веры! Прошло всего тринадцать веков, как Спаситель, искупив наши грехи и вселив в нас надежду на Царствие Небесное, воскрес и вознёсся к своему Отцу, а единая апостольская церковь – эта драгоценнейшая корона человечества – уже успела разбиться на две большие части и жалкие осколки ереси! С ересью всё ясно – Дьявол не дремлет, и к его мерзким проискам мы всегда должны быть готовы…

При упоминании имени «нечистого», оба монаха осенили себя крестным знамением, после чего говоривший – пожилой монах – продолжил:

– Но вот две большие части – два самых крупных осколка… – что с ними?.. Одна из этих частей – западная – исповедует нашу, истинную католическую веру и ведёт свою паству к спасению в Господе нашем, Иисусе Христе. Другая же её часть – восточная – попала под влияние ортодоксов, чей уклад неверен и полон греха. Ортодоксы непреклонны в своём заблуждении, и потому конец их церкви предрешён, я думаю, что он уже близок. Ортодоксы слабы и со временем Византийская империя падёт перед ударами восточных народов, точно так же, как совсем недавно пали перед их неисчислимыми ордами и доблестные франкские крестоносцы, оставив поклоняющимся Аллаху сарацинам все земли благословенного Леванта…

– Подожди, брат Жерар, – папский легат оперся на подставленную руку Жерара Монпара́ и остановился перевести дух. Он заметно устал – всё же возраст и отданные беззаветному служению трибуналу годы уже брали своё, и как раньше, он уже не мог проходить за день по пять или шесть лье, стремясь к вечеру или ночи текущего дня войти в новый, с трепетом ждущий его город или бург, – подожди. Я уже давно не так молод, как ты, так что давай мы с тобой немного передохнём, ведь сегодня нам ещё идти и идти…

– Как скажете, монсеньор, но позвольте: мы с вами должны сойти с дороги, чтобы никого не задерживать – до Парижа ещё целых полдня пути, даст Бог, если мы прибудем в его окрестности только вечером…

Повозки странствующего Sanctum officium – трибунала Святой инквизиции – медленно, с раздающимся на добрую сотню шагов скрипом, катили вперёд свои большие деревянные колёса. Чтобы не мешать их равномерному неторопливому движению, двое облаченных в черные плащи и белые сутаны монахов Ордена братьев-проповедников, остановившихся на краю дороги, отступили на покрытую пылью и поросшую пожухлой осенней травой обочину.

Отстать от обоза они не боялись – он был длинным и за то время, что он полностью прошёл бы мимо них, они спокойно успевали передохнуть, сделать несколько глотков из висевших на их поясах дорожных фляг и двинуться дальше.

Ноги гудели от долгой ходьбы, но позволить себе сесть в одну из повозок ни один, ни другой из монахов, позволить себе не могли.

Первый не мог это сделать в силу данного им обета – перед каждым заседанием трибунала, он максимально истязал своё тело, не давая ему отдыха, удобства и даже сна. Почему он так поступал? Ответ на этот вопрос для него самого был очевиден: через страдания своего тела, он пытался ужесточить свою душу и не дать живущей внутри него христианской добродетели найти повода для снисхождения служащим Дьяволу еретикам. Это срабатывало раньше и, как он вполне обоснованно рассчитывал – должно было сработать и сейчас.

Второй был намного сильнее и крепче телом и все невзгоды пути переносил без особых страданий, но он был молод и недостаточно крепок душой, поэтому во всём полагался на своего старшего духовного наставника: если тот всю дорогу шёл, то и он шёл с ним рядом.

– Попейте воды, монсеньор легат! Вас разве не мучает жажда?

– Благодарю, брат Жерар, вода будет кстати… – Legatus Missus – папский легат с особыми полномочиями – взял протянутую его спутником флягу, сделал из неё несколько экономных глотков и вернул назад. – Попей и ты. После воды всегда легче говорить – горло не пересыхает. Вода – величайшее благо, данное нам Господом, она – суть живительная влага, дарующая нам жизнь. Именно поэтому Господь низвергает её с небес, смывая тем самым с лица земли, пропитавшие её людские грехи и наполняя нас своей Благодатью… – легат на несколько мгновений задумался и, дав знак своему собеседнику продолжить путь, продолжил:

– Впрочем, как тебе хорошо известно: вода и без этого имеет в нашей земной жизни глубочайший сакральный смысл. Не даром же таинство крещения, через которое мы все становимся сопричисленными к обществу спасаемых, происходит в тесном соприкосновении с сей чудесной стихией. Именно через воду, троекратно погружаясь в неё с призывом имени Пресвятой Троицы, все мы входим в нашу Святую апостольскую церковь. Ты же знаешь, брат Жерар, что означают слова «водою и Духом»? Вспомни Псалом 147, в нем сказано: «Подует Духом своим, и потекут воды…» Скажи: как ты это понимаешь?

Более молодой монах неуверенно пожал плечами, но дал ответ на вопрос легата почти без задержки:

– Во время крещения, Дух Господа нашего вселяется в душу человека, делая тем самым его христианином, а под «водой» понимается вся его дальнейшая жизнь во Христе, долженствующая в то же время ещё и сделаться «водою», текущею в жизнь вечную.

– Правильно, брат Жерар. И, исходя из этого, мы все должны помнить о том, что вся наша апостольская церковь, и каждый, кто принял её сан, должны иметь для себя единственным оправданием своего существования лишь одно Божественное предназначение. Оно заключается в том, чтобы течение означенных духовных «вод» нашей паствы протекало по правильному «руслу», дабы отклонившись от него или потеряв это «русло», никто из верующих не обратился бы, по слабости своей воли, непониманию и легковерию, в «болото» поганой ереси!..

– Всё так, монсеньор легат, но всё же многие в это «болото» попадают…

– Да, именно – «многие», и в этом большая беда. Но ещё большая беда наступает тогда, когда в это «смрадное болото» попадают не случайно, а заходят в наполняющие его зловонные воды намеренно! Заходят в надежде найти в них новые для себя смыслы – те смыслы, ради которых стоит поменять жизнь вечную на что-то иное, запретное, чаще всего – даруемое Дьяволом!..

На некоторое время легат замолчал. Наклонив голову, он опёрся на свой невысокий посох и немного ускорил шаг. Брат Жерар вздохнул, подумав о предстоящем ему в Париже очень непростом трибунале, наверное – самом важном трибунале в его жизни и поспешил нагнать своего ушедшего вперёд, мудрого и многоопытного наставника.

Мысли Жерара Монпара́ были тяжелы и настолько противоречивы, что он опасался того, что без помощи своего духовного наставника, он не сможет беспристрастно, вверяя свою совесть лишь одному Господу, выполнить свой долг – суровый долг квалификатора, подтверждающего суду трибунала Святой инквизиции наличие ереси в делах и мыслях обвиняемых. Сможет ли он остаться непредубежденным к бывшим духовным братьям во Христе – бесстрашно несшим свой красный лапчатый крест монахам-воинам? Сумеет ли остаться стойким к их еретическим речам? Не поколеблется ли при этом его собственная Святая вера?

Не сбавляя шага, брат Жерар перекрестился и тихо зашептал Symbolum Apostolicum: «Credo in Deum Patrem omnipoténtem, Creatorem cæli et terræ… – Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли…» Поможет ли ему эта страстная молитва в этот раз, Жерар Монпара́ не знал. На это ему можно было лишь только уповать к Господу-Богу и смиренно надеяться на его благосклонность и незримую поддержку. Конечно, предстоящая в Париже работа ему была хорошо знакома – ранее у него уже был определённый опыт исполнения обязанностей квалификатора. На этой должности он принимал деятельное участие в процессах над последними, вылавливаемыми по всей южной Франции еретиками – катарами и вальденсами, но той спокойной, подпитывающей внутренние силы уверенности, что была ему присуща перед началом работы тех, прошедших уже трибуналов, в этот раз у него не было.

Теперь всё обещало быть не так просто, как это было с добровольно идущими на костры миролюбивыми альбигойцами…

В этот раз перед ним, как перед квалификатором трибунала, стояла задача, достойная стойкости и силы духа легендарных древних титанов. Невольно возвращаясь в своих мыслях к предстоящей работе, брат Жерар вновь и вновь думал о том, что по прибытии в Тампль, ему будет чего опасаться, ведь нынешние, изобличаемые в страшной ереси обвиняемые были далеко не простыми мирянами и уж никак не «миротворцами». Напротив – до недавнего времени они являлись одним из могучих стальных столпов Святого престола!..

Да, безусловно: то, что его ожидало в Париже, ещё недавно показалось бы ему просто невероятным, но после ознакомления с представленными ему обвинениями и косвенными доказательствами, Жерар Монпара́ понял, что если всё то, в чём подозревали тамплиеров – правда, то удивляться в этой жизни, до самого её конца, ему уже будет нечему.

«Что уж тут думать и гадать?.. – тамплиеры – стальной орех, расколоть который без наставника мне будет если и „по зубам“, то уж точно – совсем нелегко. Да это и очевидно: в том, что нам предстоит вскоре сделать, без мудрого руководства монсеньора Бамо ни мне, никому из следователей трибунала, не обойтись. Так что дай Господь ему силы и укрепи нас в этом испытании… – брат Жерар взглянул на спину идущего впереди легата, и его сердце наполнилось глубокой, почти сыновней благодарностью к этому человеку. – Только он, только он один может выполнить возложенную на нас миссию! Храни его, Пресвятая Дева Мария!..»

Монаха-доминиканца, идущего чуть впереди брата Жерара, звали Ги Бамо. Это был известный при папском дворе человек, авторитет и влияние которого на Папу и весь, окружающий его клир переоценить было трудно. Прошло вот уже два года, как он, сразу после избрания нового Папы Климента V, по его личной просьбе оставил епископскую кафедру и возглавил Закрытый инквизиторский совет при папском престоле. С тех самых пор, он почти неотлучно находился при дворе понтифика, возглавляя все, наиболее важные процессы по делам, связанным с ересью. Он был настолько важен для постоянно нуждающегося в его советах Климента V, что с первого дня своего назначения на должность, практически ни разу не выезжал из ставшего постоянной папской резиденцией Авиньона. Так продолжалось вплоть до 13 октября 1307 года, когда обстоятельства так внезапно возникшего нового дела тамплиеров подвинули понтифика на то, чтобы отправить его в путь.

Легат уверенно шагал впереди и, судя по его ровному, размеренному дыханию, чувствовал себя вполне хорошо – настолько, что квалификатору даже требовалось прилагать некоторые усилия, чтобы не отстать от своего наставника и по первому же его знаку приблизиться и идти с ним вровень.

Ги Бамо шел ходко. День был хоть и прохладным, но до первого снега было ещё далеко, к тому же длинный переход разгорячил его привычное к ходьбе сухопарое тело. Это стало причиной того, что он ещё лье назад откинул с головы глубокий тяжёлый капюшон своего плаща и сейчас шёл, ощущая, как свежий осенний ветер приятно холодит его выбритую наголо макушку.

Легат был далеко как не молод, и его тщательнейшим образом выбритая тонзура давно уже не сияла здоровой румяной кожей полного радостных мечтаний молодого католического клирика, каким он был когда-то. Напротив – на ней были видны выдающие его почтенный возраст коричневые пигментные пятна, которые тут и там покрывали не только обритый верх головы, но и весьма заметно проступали на его прикрытых редкими седыми волосами висках и затылке.

– А я, пожалуй, выпил бы ещё – мне почему-то становится жарко, хотя, судя по погоде – теплом и не пахнет… – Ги Бамо снова свернул в сторону и остановился на обочине. – Ты знаешь, брат Жерар… – это для меня довольно странно!..

Жерар Монпара́ на ходу снял с пояса свою флягу и, вынув закрывающую горлышко пробку, протянул её легату:

– Вот, монсеньор, попейте. Я набрал эту воду из колодца в последней, пройденной нами деревне, она утолит вашу жажду.

– Спасибо, Жерар. А тебе самому не жарко?

Квалификатор покачал в стороны головой и с удивлением присмотрелся к покрытому испариной лбу легата: «Уж не заболел ли? Всё же в его годы лучше было бы ехать в крытой повозке, лёжа на набитых соломой матрацах, а уж если так надо идти, то делать это не в таком темпе, как будто мы куда-то опаздываем. Обвиняемые-то от нас уж точно никуда не денутся: построенный тамплиерами неприступный Тампль стал теперь для них их же собственной темницей, возможно даже – их последним обиталищем, из которого они если и выйдут, то лишь за тем, чтобы взойти на костёр. Да, странная судьба, если бы она не была такой страшной, я бы подумал, что это ирония Господа. Ох!.. Прости! Прости мне, Господи, сии глупые слова!»

Мимо остановившихся доминиканцев проехала очередная, крытая от невзгод пологом из выбеленных шкур, повозка. На её передке, со скучающим видом, сидели двое мужчин, одетых в стеганые камзолы и короткие накидки, подбитые собачьей шерстью. Это были подручные дознавателей, а под пологом их повозки находились орудия их деятельности – всё то, с помощью чего дознаватели выбивали из подозреваемых и обвиняемых «чистосердечное и добровольное» сознание в их ереси.

Завидев остановившихся на обочине монахов, одним из которых был монсеньор Бамо, подручные склонили перед ним головы и получили его благословение. Повозка с орудиями пыток проехала дальше, и благословивший её возниц легат, вместе со своим молодым спутником, постояв ещё несколько минут, возобновили свой путь.

Некоторое время они шли в молчании, пока легат не задал квалификатору новый вопрос:

– В Париже – ты это и сам понимаешь – тебя ждёт тяжёлое испытание. Тебе предстоит уличить в ереси тех, кто двести лет стоял у подножия Святого престола и проливал свою кровь во имя освобождения Гроба Господня – задача эта, я думаю – не из лёгких.

Квалификатор согласно кивнул и легат продолжил:

– Раз ты это понимаешь, то ты должен быть готов ко всему. Ты должен быть стоек и непреклонен, тебя ничто не должно сбить с твоего пути служения нашей Святой церкви, и, в конечном счёте – ты должен будешь до конца исполнить свой священный долг, – легат бросил на Жерара внимательный взгляд, который не укрылся от квалификатора и заставил его внутренне напрячься. – Как бы тебе сложно ни оказалось там, в подземелье Тампля, лицом к лицу с такими людьми как Жак де Моле и Жоффруа де Шарни, ты должен будешь сделать всё то, ради чего ты туда идёшь! Готов ли ты к этому? Чувствуешь ли ты в себе необходимую для беспристрастного квалификатора твёрдость духа?

– Да, монсеньор, я готов, я справлюсь…

– Что ж, хорошо. Я был уверен в таком ответе, однако спрошу тебя ещё кое о чём… Скажи мне, брат Жерар, что по твоему мнению более страшно: заблуждение или неверие? Что из этого более страшно для нашей веры? – глаза легата буравили Жерара Монпара́ насквозь. – Это – очень важный вопрос, но ещё более важен ответ на него. Ты должен мне его дать, и ты мне его дашь, но прежде чем сделать это, подумай хорошенько, задумайся о глубине этих понятий, обратись к своему сердцу и скажи: что оно тебе подсказывает?

Брат Жерар почти не взял себе времени на размышления. Ответ для него был очевиден, и он тут же и озвучил его идущему рядом с ним легату:

– Человек может спастись лишь в своей глубокой и искренней вере. Только незамутнённая сомнениями вера, пронесённая им через всю его жизнь – от крещения и до самой смерти – может дать ему жизнь вечную в Царствии Небесном. Потому-то и существует наша Святая апостольская церковь, что она призвана Господом обращать неверующих и ставить их на путь спасения. Людей, что идут к другому богу – иноверцев, тех же сарацин – спасти нельзя, ибо их бог ложен, и за его лживой личиной скрывается либо сам Люцифер, либо кто-то их других падших ангелов или демонов. Детей таких людей также не приносят ангелы, ибо их души рождены не на небе, а там, где живут их ложные боги. Так что ни иноверцев, ни их детей, Господь в своём Царствии Небесном не ждёт, а раз так, то и мест в нём для них Им не уготовано, а значит и спасать их нам нет никакого смысла, – квалификатор сделал короткую паузу и подытожил сказанное:

– Таким образом, монсеньор: неверие в форме другой веры для нашей Святой апостольской церкви не страшно и не опасно, поскольку оно не посягает на паству божию, чьим поводырём она и является.

Ги Бамо, слушавший квалификатора не перебивая, согласно кивнул, и брат Жерар, удовлетворённый этим скупым поощрением своего наставника, продолжил:

– С ересью же, всё обстоит совсем не так. Если проповедь и убеждение со стороны священника оказываются бесполезны, если сомневающиеся и сошедшие с апостольского пути упорно отказываются принять каноны учения церкви, то этим они не только лишают себя божьего благословения, воскрешения и жизни вечной. Подобно волкам, терзающим стадо, этим они создают страшный соблазн для верующих. Они сбивают их с истинного пути, тем самым уменьшая паству Господа и угрожая спасению тех, кого Он ждёт в своём Царствие Небесном и в кого Он уже вселил часть своей бессмертной души.

Легат снова кивнул:

– И какой же из этого вывод, брат Жерар?

– А вывод прост, монсеньор. Он прост и однозначен: для нашей церкви, ересь – куда как опаснее любого неверия и иноверия, поскольку ересь гложет нашу паству, а иноверцы к ней не относятся.

– Я принимаю твой ответ, но ты не сказал: каков же выход? Как нам спасти паству Господа нашего Иисуса Христа от мрака и забвения ереси?

– Нам надо продолжать делать всё то, что мы делали и до этого часа: еретиков надо выявлять, изобличать, а затем – как можно скорее – удалять их из общества верующих: сначала отлучением от церкви, а потом – заключением в темницу или сожжением на костре.

Легат замедлил шаг и остановился. Брат Жерар последовал его примеру, вопросительно взглянув на тяжело опершегося о свой посох наставника. Вид последнего вызвал у молодого монаха тревогу: лицо Ги Бамо, буквально на его глазах, раскраснелось, а стекавшие с висков струйки пота уже проложили неровные дорожки в покрывавшей его дорожной пыли.

Ги Бамо несколько раз глубоко вдохнул ртом воздух – он не задыхался, но такое вот спокойное дыхание явно принесло ему некоторое облегчение, и квалификатора это несколько успокоило: «Не хватало ещё, чтобы монсеньор легат подхватил лихорадку! Не приведи Господи такого несчастья!..»

Повернув на встревоженного монаха своё, всё ещё раскрасневшееся лицо, легат сказал:

– Очень хорошо, брат Жерар. Мне нравится то, каким образом ты мыслишь. Твои ответы верны, а намерения, как я надеюсь – тверды. Это говорит о том, что ты готов к выполнению той важной миссии, которая на тебя возложена самим Папой. Теперь я не волнуюсь – в нашем трибунале именно тот квалификатор, который нам нужен. Но дело будет сложным, в нём уже слишком много неясно, начиная с переданных нам свидетельских показаний. Так что наш разговор ещё не закончен. Скажи мне теперь следующее…

Задать свой следующий вопрос монсеньор Бамо не успел…

* * *

Небо потемнело так внезапно, будто странствующий трибунал в одночасье, каким-то неведомым способом попал под плотные кроны деревьев дремучего леса. Воздух стал вязким и липким, почему-то явственно запахло серой и гнилью. Послышались первые крики тревоги и удивления. Люди инстинктивно начали озираться по сторонам, лошади и мулы заржали, начали рвать поводья и норовить развернуть повозки.

Монсеньор Бамо схватился рукой за висевшее на его груди большое деревянное распятие и осенил себя крестным знамением, однако это никак не помогло. Наоборот: воздух вокруг странствующего трибунала ещё более сгустился, посерел и прямо перед опешившими доминиканцами возник огромный – в высоту большого дерева – портал.

Папский легат не моргая смотрел на расползающиеся в стороны концентрические бело-розовые круги, из которых, как змеи из растревоженного логова, вырывались короткие, ослепительно яркие молнии. Извиваясь, они, буквально в нескольких десятках шагов от него, изломанными зигзагами били в землю и взрывались на ней снопами ядовито-красных огненных искр.

С каждым мгновением портал расширялся, он становился всё шире и шире, став, наконец, размером в несколько десятков туазов и заполонив всё, видимое легату пространство.

Монсеньор Ги Бамо с трудом оторвал взгляд от грозившего поглотить его дьявольского круга и оглянулся вокруг. К его ужасу, он увидел, что люди и животные, до этого мгновения мечущиеся в поисках спасения от неведомой напасти, сейчас замерли, а точнее – застыли в неестественных, не закончивших движение позах. Все, включая стоявшего в трёх шагах от него квалификатора Жерара, вдруг стали недвижимы, как будто кто-то в мгновение ока заморозил их, оставив способность двигаться одному лишь ему – Legatus Missus – папскому легату с особыми полномочиями – человеку, облачённому властью и наполненному несгибаемой верой в то, что его предназначение на земле – верно служить Господу…

– Легат! Ну, где же ты?! Легат?! – голос, раздавшийся из извергающего молнии портала, заставил сердце Ги Бамо сжаться в предчувствии чего-то ужасного – того, чему у него не было объяснения и чему его воле было почти невозможно сопротивляться. – Ле-га-а-а-ат!

– Кто ты? Что тебе от меня нужно?! – в отчаянии, легат сделал первое же, что интуитивно пришло ему в голову. Ладони сами нащупали висевшее на его груди распятие. Схватив его обеими руками, он поднял его перед собой, пытаясь этим оберегом, как каменной стеной, хоть на время защититься от происходящего: «Огради меня, Господи, силой честного и животворящего Твоего Креста и сохрани меня от всякого зла!..»

– Легат! Иди сюда! Я тебя уже заждался!

«Распятие!.. Святой крест!.. Оно – спасёт, оно мне поможет!» – в голове монсеньора далёким и оттого гулким набатом бил тревожный колокол нависшей над ним страшной беды, которая угрожала не только гибелью его бренному телу, но и забвением его бессмертной душе.

Единственным, что он мог противопоставить довлеющей над ним воле, оставалось лишь распятие. Только оно было способно остановить и прервать навязанный ему кошмарный зов из недр портала – тот ужасный, парализующий волю потусторонний призыв, сопротивляться которому ему было с каждым мгновением всё сложнее и сложнее: «Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его! Как исчезает дым, и как тает воск от лица огня, так погибнут и бесы от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением!..»

Продолжая шептать молитву, легат опустил взгляд вниз и к своему ужасу обнаружил, что его ноги сами, шаг за шагом, неуклонно ведут его вперёд, в середину портала.

– Кто ты?! Дьявол?! Сгинь! Исчезни! Оставь меня!

– Ты слишком ничтожен, чтобы я стал тебе это объяснять! Просто иди сюда и перестань мне сопротивляться! – голос, звучащий из глубины портала, лишал Ги Бамо всех его, стремительно таящих физических сил. Его ноги как ватные потеряли чувствительность, но выпестованная многолетней аскезой воля продолжала сопротивляться голосу властно призывающей его неведомой сущности.

– Что тебе от меня нужно?.. – голос легата слабел, его язык теперь еле ворочался во рту, но он, уже понимая, что находится во власти какого-то дьявольского отродья и пересиливая боль, начал читать последнее, на что у него сохранялась надежда – апостольский символ веры: «Credo in Deum Patrem omnipoténtem…»

– Заткнись, убогий человек! Ты жалок, и твоя, похожая на забубённый лепет молитва – всего лишь пустые слова, да и верить в то, что ты сейчас пустозвонно провозглашаешь, тебе нужно было раньше, а не сейчас, когда ты полностью в моей власти!

– Не сбивай меня! Кто бы ты ни был: ты не имеешь надо мной своей власти! Христос – единый мой пастырь и никто, ты слышишь меня, дьявольская нечисть: никто кроме Него, не в силах повелевать моей волей и моей христианской душой!

Услышав эти слова, призывающий Ги Бамо демон разразился неудержимым торжествующим хохотом:

– Ха-ах-хах-ха! Ну это же надо: какой ты у нас, оказывается, смелый, легат!.. А что: так выходит ещё забавней, чем я думал! Ну, давай же: скажи ещё какую-нибудь чушь!

«Помоги, Господи! Прошу Тебя: не дай мне сгинуть под властью этого ужасного демона!..» – монсеньор собрал всю оставшуюся в нём силу в кулак и сделал последнюю отчаянную попытку оборвать управляющее им магическое воздействие. В его висках застучало от бешено забурлившей крови, мышцы заныли от неимоверного напряжения, а жилы, казалось, вот-вот и уже порвались бы, но в этот миг, слепой, неимоверной силы ментальный удар, направленный из глубины портала прямо в его голову, обрушился на легата и на некоторое время полностью оглушил его сознание.

Когда монсеньор Бамо пришёл в себя, то первое, что он почувствовал, было то, что он всё ещё движется. Опустив взгляд, он понял, что предпринятая им попытка сопротивляться призыву демона не увенчалась успехом – ноги всё так же неумолимо вели его внутрь плюющегося молниями портала. Вот его левая ступня уже ступила за первый бело-розовый круг, вот правая перенесла его внутрь колышущихся огненно-розовых стен…

Дьявольский мир – легату не было известно – было ли это преддверием самого Ада или другим измерением, ведущим в логово нечисти, засасывал объятого ужасом монсеньора Бамо всё глубже и глубже: «Как это остановить?! Вразуми меня, Господи!..»

Пульсирующие бело-розовым светом стены окружали его слева и справа. Мир – привычный для него земной мир, с его облаками, пожухлой осенней травой, дорогой, камнями и пылью – остался позади, и на то, чтобы обернуться и взглянуть на него в последний раз, сил уже не осталось. Ноги легата, одна за другой, как неживые деревянные колодки сделали ещё пару шагов вперёд…

«Не-е-е-ет! – теперь ему мог помочь только Псалтырь и деревенеющие губы монсеньора Бамо, пытаясь сопротивляться до последнего вздоха, зашептали успокаивающе-спасительное: «Господь – сила моя и щит мой; Ему всем сердцем я доверяюсь. От Него получаю я помощь, и оттого ликует сердце мое…»

– Ха-ха-ха! Ну, говори-говори, мне даже интересно: сколько ты продержишься, и как это тебе поможет! – призывающий легата голос гремел всё ближе, но Ги Бамо упорно повторял строки псалма: «К тебе, Господи, взываю: твердыня моя!.. не будь безмолвен для меня, чтобы не уподобился я нисходящим в могилу…»

– О-ох-хо-хо! Ха-ха-ха! – дьявольский голос был уже совсем близко, но легат всё ещё теплил в своём сердце надежду на спасение, его губы почти беззвучно шептали: «Услышь голос молений моих, не погуби меня с нечестивыми…»

Одеревеневшие ноги Ги Бамо сделали очередной шаг вперёд и остановились. Его тело замерло, управляемые чужой волей руки раскинулись в стороны и повисли на невидимых растяжках, а голова запрокинулась назад, да ещё с такой силой, что легату чуть не переломило шейные позвонки и не перехватило дыхание. После этого, глаза монсеньора – неестественно расширенные от охватившего его ужаса – могли смотреть только вверх, на пульсирующие розовым пламенем стенки портала, и всё, что происходило перед ним, теперь оставалось вне пределов его зрения.

Он попытался дернуться: сначала одними руками, потом всем телом, но обе его попытки остались безуспешными – контроль над его телом уже был не у него, и понимание этого накрыло мозг монсеньора Бамо волной безудержной, готовой вызвать безумие паники. Ему стало невыносимо страшно, настолько, что он готов уже был отречься от всего: от веры, от Бога, от бессмертия своей души – взамен он хотел лишь одного: что бы всё, происходящее с ним прекратилось, и он снова оказался на ведущей в Париж дороге…

Торжествующий голос демона раздавался уже где-то совсем близко:

– Ну вот, Бамо, видишь теперь: как оно бывает? Ха-ах-ха-ха! Вот ты уже от всего и отрёкся, а это, оказывается – совсем не помогает! Видел бы ты себя со стороны: ничтожество, жалкое и презренное!.. Представь, пока ещё можешь: что чувствовали те, кого из-за твоих лицемерных приговоров заживо сжигали на кострах для еретиков?!

Большего страха представить себе было невозможно. Однако в следующее мгновение Ги Бамо каким-то внутренним животным чувством ощутил, что к нему спереди что-то приближается. Он не мог понять и даже представить себе, что это, но чувствовал, что это самое «нечто» – явно неживое, Оно двигалось и обладало древним, могучим умом, который в эти мгновения ворвался в его голову и как раскрытую книгу, страницу за страницей, начал листать его мысли.

Внутреннее противостояние с этим бесцеремонным вторжением длилось недолго. Рассудок легата такое насилие выдержать не мог, он потух, предпочтя свалиться в мрачную бездну безвременья. Как следствие этого печального факта – всё происходящее дальше, он уже не видел и не чувствовал…

Между тем, к висящему в середине портала телу легата, неторопливо подошла высокая, в полтора человеческих роста фигура. В левой руке существо сжимало длинный посох с закутанным в мешковину массивным шарообразным навершием. Скорее всего, этот посох являлся либо магическим артефактом, либо оружием, во всяком случае, существо на него не опиралось, а держало наподобие боевого копья – на середине длины и чуть наклонённым вперёд. Вся одежда демона (а это был именно он) состояла из грубого чёрного плаща-балахона с большим глубоким капюшоном, полностью закрывающим его голову.

Приблизившись на дистанцию двух шагов, демон вытянул вперёд скрытую широким рукавом руку, и из неё почти тут же вырвался луч холодного, жёлто-зелёного пламени. Это пламя негромко гудело, совсем чуть-чуть не доходя до обездвиженного тела монсеньора Бамо. Срывающиеся с оконечности луча сгустки мертвенного огня вырывались вперёд, с жадностью пытаясь дотянуться и лизнуть недвижную грудь папского легата, впрочем – монсеньор Бамо уже ничего не чувствовал и потому как-то реагировать на происходящее не имел никакой возможности.