Текст книги "Братья-рыцари и камни Гроба Господня (СИ)"

Автор книги: Алекс Никмар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Брат Гуго, брат Филипп – время настало! Будьте готовы! Набирайте силу камней!

– Да, брат Бернар. Мы готовы и лишь ждём твоей команды…

– Хорошо… – де Торнье заметил, как мастер лучников по знаку рыцаря поднял короткое копьё с жёлтым баннером. Лучники тут же подняли вверх луки и натянули тетиву: «Когда он опустит баннер, они выпустят стрелы!..» От залпа, который за несколько мгновений должен был послать в сторону шнеккеров пару сотен стрел, тамплиеров отделял уже какой-то короткий миг – Бернар де Торнье увидел, как начало опускаться копьё мастера лучников и коротко бросил:

– Сейчас!!!

Чёрной тучей стрелы взвились над вражеским отрядом и устремились ввысь, чтобы сверху, набрав чудовищную скорость и мощь, ударить по открытым палубам и башенкам трёх замедлившихся в узкости кораблей.

Смерть, угнездившись на стальных наконечниках разной формы – от массивных, и ребристых, служащих для пробития доспехов, до широких и тонких – для отсекания рук и рассечения голов и плеч – уже заранее намечала себе первые жертвы. Лучники же, увидев поднятый второй раз баннер своего мастера, уже накладывали на тетиву следующие стрелы, запаса которых хватало ещё не на один десяток таких залпов.

За несколько мгновений до этого, в рядах тамплиеров начало происходить что-то такое, что никак не укладывалось в их, отработанную двумя столетиями сражений с сарацинами, боевую тактику. Точнее: в первый миг всё было, как раз, очень похоже: все без исключения арбалетчики и сержанты присели вдоль обращённых к врагу высоких бортов и закрылись сверху широкими пехотными щитами, но вот рыцари храмовники… точнее – двое из них – творили что-то непонятное…

Даже не попытавшись прикрыть их своими щитами, стоявшие с ними рядом сержанты, одновременно сделали несколько шагов назад, а эти двое рыцарей, к удивлению вюртембергцев, наоборот – шагнули вперёд, в середину освобождённого для них небольшого пространства.

В руках обоих, закованных в доспехи храмовников были мечи. Увидев это, наблюдавший за ними Конрад фон Штайн лишь усмехнулся: «Безумцы, они ищут быстрой смерти!..»

Однако выступившие вперёд рыцари не собирались умирать под градом взвившихся в воздух стрел, вместо этого они начали вращать своими мечами над головой…

В этот же миг, видимо по отданной кем-то из храмовников команде, на всех трёх шнеккерах упали паруса и расположенные вдоль бортов вёсла стали резко табанить, пытаясь удержать, идущие друг за другом корабли, на месте.

– Какого дьявола эти безумцы делают?! – самодовольная ухмылка сползла с лица напрягшего зрение Конрада фон Штайна, но, так и не успев, как следует удивиться странным действиям тамплиеров, он вдруг осознал, что в его глазах стремительно потемнело.

Сначала он не понял причины этого, но, подняв взгляд, только и сумел, что вымолвить: «О! Господи!..» – небо над его отрядом заволокло мгновенно почерневшими тучами, которые как-то противоестественно начали вращаться вокруг невидимой оси, центром которой был он и его знаменосец.

Сила поднявшегося ветра была настолько чудовищна, что животные, против своей воли, перебирали ногами, грозя завалиться на бок и привалить собой своих седоков. Знамя пару раз хлопнуло на ветру, противно затрещало и чудом не вырвалось из рук обезумевшего от суеверного страха знаменосца, который что-то дико закричал, но Конрад, из-за свиста рвущего барабанные перепонки ветра в его криках смог разобрать лишь одно только слово: «Стрелы!..»

Оторвав свой взгляд от перекошенного ужасом лица Герхарда Рутенберга, рыцарь посмотрел вперёд, в сторону кораблей проклятых храмовников и увидел, как пущенные в них сотни стрел, так и не достигнув своей цели, подхваченные вращающимся вихрем, кружатся по кругу, преследуя друг друга в хаотичном беспорядке, сталкиваясь и вертясь в безумной круговерти.

«Дьявол! Это сам Дьявол ополчился против нас! Милосердие Божие, которое выше небес, уповаю на Тебя, явись нам и спаси нас!..» – задрожавшие от суеверного страха губы Конрада фон Штайна зашевелились в беззвучной молитве, запоздало обратившись к Символу веры:

– Credo in Deum Patrem omnipoténtem, Creatorem cæli et terræ… – Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли…

Дочитать его до конца он не сумел, просто сойдя с ума и очистив свою память от всего, ранее содержавшегося в ней, а значит – и Символа своей христианской веры. Именно в этот момент небо над его головой разверзлось сплошной стеной ледяного ливня, настолько плотного, что он на несколько минут скрыл от него всё происходящее.

Это был восставший из ничего ужас – тот, о котором говорили священники, но что, до этого мгновения, воспринималось им лишь как обязательные для провозглашения, но ни к чему не обязывающие в реальной жизни слова, однако же сейчас, он его видел собственными глазами.

Точнее – Конрад фон Штайн не видел ничего. Ледяной водяной поток скрыл от него всё: и его воинов, и кружащиеся в безумном вихре стрелы, и корабли проклятых тамплиеров, на стороне которых – как он ещё успел подумать своей последней, закрывающей его затухающий разум мыслью – был если не Дьявол, то сам… Всемогущий Бог, разгневавшийся на него и его воинов, за творимое ими злодейство над Его крестоносным воинством…

* * *

– Брат Бернар! Я больше не могу – теряю силы!

– Я тоже!

Бернар де Торнье оторвал свой взгляд от поглотившего вражеский отряд воздушно-водяного вихря, из которого слышались вопли безумного ужаса и душераздирающие крики отчаяния, и посмотрел на Филиппа Сен-Жерара и Гуго фон Вайнгартена. Первый всё так же равномерно вращал свой меч над головой, а второй вообще не двигался, держа свой, направленный вперёд и вверх меч неподвижно, на вытянутых перед собой руках.

Оба брата-рыцаря были мертвенно бледны. Их глаза запали, а лица, ещё недавно полные энергии и жизни, стали плохо узнаваемы: кожа приобрела серый оттенок и обтянула резко обозначившиеся скулы – камни, показавшие свою огромную мощь, забрали почти все их силы.

Медлить было нельзя. Увидев, в каком состоянии братья-рыцари, Бернар понял, что промедли он ещё немного и Сен-Жерар, вместе с фон Вайнгартеном, предстанут перед Петром и Павлом:

– Довольно! Дальше я сам!

Как только он это крикнул, оба – Филипп Сен-Жерар и Гуго фон Вайнгартен – как подкошенные невидимой смертоносной косой, упали на дощатую площадку форкастля. К ним тут же устремились оруженосцы, подхватили и, прикрывая щитами, на руках понесли их под сень парусинового полога.

Бернар де Торнье проводил взглядом обессиленных братьев-рыцарей, убедился в том, что их благополучно спустили по крутой лестнице форкастля, и обернулся к берегу. Небо светлело прямо на глазах, вихрь и ливень исчезли так же быстро, как и появились, о них напоминали лишь падающие на землю, уже бессильные стрелы и стекающие с кручи бурлящие потоки воды…

Отряд противника был деморализован, многие воины были растеряны, стена из щитов во многих местах полностью распалась, многие их пехотинцев вращали головами в стороны, но большинство, забыв о тамплиерах, смотрело на небо, всё ещё удерживая щиты над головой и, прислонив к плечам копья, истово крестились. Лучники, лишённые доспехов, вообще представляли собой жалкое зрелище: сбившись в группы, поддерживая друг друга, они расстроили свои цепи, мастера лучников вообще нигде не было видно, его копьё с укреплённым на нём баннером лежало в грязи у самой кромки воды. Что уж тут и говорить, что подготовленные к стрельбе стрелы, заранее воткнутые в землю перед каждым из стрелков, смыло водой, они лежали в топкой грязи, тут и там, вперемешку с брошенными луками, метательными копьями и сорванным с голов шапелями и куполообразными шлемами.

Могли ли шнеккеры теперь продолжить свой путь? Да, без всякого сомнения, они могли поднять паруса и спокойно идти вперёд – после внезапного и сокрушительного удара двух стихий, вражеский отряд уже вряд ли мог чем-то им в этом помешать: о восстановлении его боеспособности в ближайшее время не могло быть и речи.

Увы, но начатое братьями – рыцарями дело нужно было закончить и Бернар де Торнье, осенив себя крёстным знамением, встал на их место. Достав свой меч, он начал делать им странные, на первый взгляд непонятные движения, как будто пытался его остриём, снизу-вверх, поддеть, насадить и поднять наверх тяжело бронированного противника, которого кроме него самого никто из окружающих не видел.

Лицо могучего рыцаря мгновенно покрылось потом, он потёк с него ручьями, заливая глаза и мешая смотреть сквозь узкую щель глухого боевого шлема. Его мышцы, вздувшиеся буграми под плотной кольчугой, сделали его похожим на древнего Самсона, неимоверным усилием своих могучих рук разрушающего филистимлянский храм Дагона…

Со стороны окружавших де Торнье сержантов и с палуб двух других шнеккеров, послышались возгласы удивления, почти сразу перешедшие во всё более громкие и торжествующие возгласы «Босеан!», а со стороны берега – новые проклятия и отчаянные крики о помощи: большая, длиной почти в сотню метров круча начала раскалываться широкими трещинами и быстро сползать, вниз, во вспучившуюся от огромной массы погружающейся в неё земли, воду Дуная.

Отряд вюртембергцев начал таять прямо на глазах. Сотни закованных в тяжёлые стальные латы и увешанных оружием пеших воинов находили свою быструю и бесславную смерть. Увлекаемые разверзшейся и уходящей из под их ног землёй, они погибали почти мгновенно. Они гибли страшной смертью: в одиночку, десятками и целыми рядами. Спастись было невозможно: схватиться можно было только за стоявшего или лежащего рядом товарища, потому что земля больше не держала. Крича диким, почти животным криком, воины проваливались в расходящиеся под ними трещины и скрывались в бурлящей и пенящейся речной воде.

За гибнувшими копьеносцами и мечниками последовали отчаянно пытающиеся спастись лучники и всадники с обезумевшими от страха конями.

Ледяная вода Дуная вскипела от барахтающихся в ней людей и лошадей, тяжёлые доспехи, шлемы, оружие, щиты и набухшие от воды и попавшей на них земли плащи безжалостно тянули их на дно, а сверху на них падали десятки новых воинов, падало их оружие, и сползали большие, разбухшие от воды пласты земли…

Не все погибали сразу: поверхность Дуная покрылась сотнями хватающих ртами воздух голов и бьющих по её поверхности рук, ног и вздувшихся пузырями плащей. Пытаясь спастись, многие находящиеся в воде воины хватали друг друга за головы и плечи, они тонули сами и топили тех, в чьи доспехи намертво вцепились их скрюченные предсмертной судорогой пальцы.

Над всем этим, ежесекундно уносящим жизни хаосом, стоял какой-то нечеловеческий – слившийся из криков, стонов и предсмертных проклятий – вой, чем-то похожий на ужасный рёв агонизирующего зверя.

Не сказав ни слова, Бернар де Торнье, выжатый своим камнем до изнеможения, опустил меч и стал медленно, всей глыбой своего могучего тела оседать на доски палубы. Стоявший рядом с ним Жак Мотье подхватил рыцаря, бросив его правую руку себе на плечо. Слева то же самое сделал его товарищ. Им помогли ещё несколько воинов, все вместе они понесли мертвенно-бледного, но всё так же сжимавшего в своих руках меч гиганта под полог, к двум его, уже находящимся там братьям-рыцарям.

Последний, оставшийся на ногах брат-рыцарь Робер де Ридфор, мрачно взирал на агонизировавшего противника: вес стальных доспехов, вода, размокшая до состояния жидкой трясины земля, и ноябрьский холод доделывали свою мрачную работу сами, без его участия.

Нависавшей над водой кручи не стало. В холодной воде Дуная из последних сил барахталось ещё несколько десятков человек – самых сильных или тех, кто был без тяжёлых, тянущих на дно доспехов, в основном – лучников и оруженосцев. Все они были обречены, но безучастно наблюдать картину человеческой агонии было слишком тяжело…

Обернувшись на Жака Мотье, Робер де Ридфор махнул в сторону барахтающихся людей рукой, и по сигналу сержанта в мелькавшие над водой головы понеслись выпущенные арбалетчиками тяжёлые болты.

Через несколько минут всё было кончено. Вражеский отряд исчез, лишь вниз по течению реки несло несколько обрывков оторванной от плащей и мантий жёлтой ткани, да несколько кожаных шляп и шлемов, чудом не ушедшие на дно вместе с их хозяевами, колыхаясь на волнах, всё дальше и дальше удалялись от места гибели вюртембергцев.

Шнеккеры тамплиеров подняли паруса, и вёсла гребцов снова ударили по воде. Путь вниз по реке был свободен. Дальше, вниз по течению, их ждал вольный имперский город Ульм…

Глава 9

Дунай, ближние окрестности вольного имперского города Ульма, земли бывшего герцогства Швабия, Священная Римская империя, ноябрь 1307 года от Рождества Христова.

Воздух над рекой стоял почти недвижим. Тишина, плотной невидимой пеленой покрывшая берега и ровную гладь воды на многие лье вокруг, почти ничем не нарушалась. Разве что иногда, из редких камышовых заводей слышался всплеск убегающего от щуки карася или с шумом взлетали жирные, набравшие за лето вес серо-коричневые кряквы и более мелкие буровато-рыжие чомги.

Дичи вокруг было много: не только птицы, но и животные нет-нет, да и появлялись на медленно проплывающих мимо кораблей пологих берегах. Некоторые из них, завидев шнеккеры и учуяв человеческий запах, моментально ретировались к ближайшему укрытию, другие – с опаской и в готовности сорваться с места – всё же осторожно спускались к кромке воды. Жажда и разделяющая их и людей гладь реки придавали им смелости и заставляли рисковать. Вот так, как, к примеру, небольшое – в пять шесть голов – стадо диких кабанов, с четверть часа назад напившихся прямо в виду у тамплиеров.

Возглавлял это стадо крупный матёрый секач, угрожающе посматривавший в сторону людей, пока несколько свиней, пара кабанчиков и дюжина поросят, шумно фыркая и мешая друг другу, пили воду на поросшем островками травы песчаном пляже.

Как и всех других замеченных ими животных, расположившиеся вдоль бортов и на площадках форкастлей наблюдатели оставили этого секача и всех его свиней без внимания, чем возможно вогнали клыкастого вожака в полное недоумение, но кто его знает: о чём там эта дикая свинья себе думала?..

Такое изобилие живности никого не удивляло. Как негромко заметил один из наблюдавших за берегом сержантов своему напарнику: «Не иначе, Тома, как мы проплываем чьи-то владения, где охота строго запрещена. Земли эти, наверное, принадлежат какому-нибудь местному барону или графу, а тот, судя по всему, уже стар или охотиться не большой мастер. Вот зверьё и выглядит таким непуганым и упитанным – не боится охотников… Нам бы, конечно, свежее мясо не помешало, устав разрешает охоту ради пропитания, да и на все местные запреты можно махнуть рукой, да вот только нам бы лучше нигде не задерживаться. Чует моё сердце, что нас на этой реке ждут другие развлечения, которые не сравнятся с любой охотой!..»

«Оно может и хорошо, что эти земли запретны для свободной охоты. Чем больше запретов наложили на эту землю владеющие ею сеньоры, тем меньше случайных людей мы можем здесь встретить. Нам лишние свидетели сейчас совсем не нужны. Эх!.. так бы и до самого конца пути, но мы же с тобой понимаем, что так спокойно долго не будет. Знаешь, брат Бертран, что я тебе скажу? – Тома повернулся к своему другу и, понизив голос почти до шёпота, продолжил. – Вот ты заговорил об охоте. Так эта самая охота как раз сейчас и идёт. Только она идёт не на зверей и не на птиц. Она идёт на нас, и хоть я и не боюсь никаких охотников, но от понимания того, что мы с тобой и все наши братья на этих кораблях вдруг враз стали дичью, на душе всё ж очень тяжело».

Бертран в ответ лишь молча кивнул и вновь повернулся к берегу. Хвала Господу – тот вроде как был всё так же безлюден. Никто – ни из прибрежных зарослей, ни из близлежащих реке рощ – не наблюдал, припав к земле или спрятавшись за стволами деревьев за тремя идущими один за другим шнеккерами, медленно, чуть быстрее течения реки идущими ближе к её левому берегу.

Находящиеся на палубах шнеккеров тамплиеры – те, кто был свободен от наблюдения за берегом и работы на веслах и с парусом – пользуясь тем, что вокруг всё вроде было спокойно, занимались своими нехитрыми делами.

С тем минимальным удобством, который они могли себе позволить, воины разместились на тюках с грузом или, постелив под себя сложенные попоны и прислонившись спиной к защищавшему от речной сырости борту, сидели на досках палубы.

Большая часть из них просто отдыхала, постепенно приходя в себя от недавнего боя с вюртембергцами. То, как стоявшие во главе их отряда братья-рыцари, не сходя со своего места, уничтожили на их глазах пять сотен хорошо подготовленных и прекрасно вооруженных воинов, не могло не впечатлить. Тем более, что то, как они это сделали, для всех оставалось совершенно непонятным. Что и говорить о том, что теперь, когда с вюртембергцами было покончено, они в своих мыслях снова и снова возвращались на несколько часов назад, туда, где вода и обвалившийся берег Дуная поглотили напавший на них отряд Конрада фон Штайна.

Другие же, понимая, что путь впереди не близкий и сегодняшняя встреча с теми, кто готов напасть на их корабли – скорее всего не последняя, осматривали и по необходимости чистили и затачивали своё оружие.

Делали они это молча и сосредоточенно, причём не потому, что в их привычках не было вести пустые разговоры – все они видели, как после окончания боя, троих из четырёх братьев-рыцарей, обессиленных, в полном изнеможении, с лицами, побелевшими как их котты, отнесли под покров парусинового полога. Все они до сих пор там и оставались. Помня об этом, тщательно проверявшие своё оружие тамплиеры понимали, что в следующий бой их сможет повести только последний из оставшихся на ногах рыцарей и самый молодой из них – Робер де Ридфор, а это значило, что впереди у них всё будет совсем не просто…

Была ещё одна часть тамплиеров. Её составляли не раз испытанные в боях и походах воины – в основном это были сержанты-конвенты. Невзирая на всё то, свидетелями чего им невольно пришлось стать, они решили не забивать себе головы объяснением увиденных чудес и невесёлыми размышлениями о возможном скором будущем. Разумно оставив всё это на неминуемый суд Божий, они дремали, завернувшись в одеяла и конские попоны. При этом, ни один из них не убирал далеко от себя оружие. Их копья, щиты и арбалеты лежали рядом, под рукой, в любой момент готовые к бою – ветераны здраво полагали, что на вражеской территории, когда любой встречный им человек, скорее всего, окажется врагом, в каждую следующую минуту что-то может случиться и вряд ли это «что-то» окажется хорошим…

В отсутствии ветра, корабли тамплиеров, выстроившись один за другим, неторопливо, подгоняемые вперёд исключительно одной лишь силой речного течения, двигались вперёд.

Русло Дуная, на этом участке пути, постепенно, почти незаметно, но становилось всё уже, и вот – через несколько часов такого неспешного движения, уже ближе к вечеру – за очередным изгибом реки, ещё достаточно далеко, но уже вполне различимо невооружённому глазу, появились башни и крепостные стены Ульма.

В виду открывшегося города, шнеккеры ещё больше замедлили своё движение. По команде старшего кормчего, на них убрали бесполезные паруса и дальше они шли уже управляемые только навешанными на правый борт большими рулевыми вёслами.

Брат-сержант Жак Мотье выставил дополнительных наблюдателей за берегом и рекой: по бортам, на корме и площадке форкастля. Сам он, на всякий случай, неотрывно оставался поблизости от старшего кормчего.

Братья-рыцари, все четверо, снова находились под парусиновым навесом. Трое из них – Бернар де Торнье, Гуго фон Вайнгартен и Филипп Сен-Жерар, изнеможённые недавним боем, с лицами, ставшими похожими на бескровные лики мраморных статуй, лежали на покрытых овчинами сундуках. Их тела были заботливо укрыты тёплыми зимними одеялами, а под головы подложены свёрнутые в какое-то подобие изголовий плащи. Меж сундуками, на широком, загнутом с краёв железном листе, стояло большое решётчатое ведро с раскалёнными углями – исходящий от них жар тоже делал хорошее дело, наполняя тела лежащих рыцарей благотворным теплом.

Следивший за состоянием рыцарей брат-сержант Пьер Форе, больше других в отряде разбирающийся в таинствах врачевания, только что, как мог, напоил их теплым мёдом и отваром целебных трав. Лица рыцарей немного, чуть заметно порозовели, но брат Форе, даже заметив это обнадёживающее улучшение, всё равно был чем-то недоволен. Задумчиво покачав головой, он с озабоченным выражением лица вышел наружу, чтобы готовить новое снадобье.

Пьер Форе, конечно, не был настоящим лекарем. Он кое-что понимал в вопросах лечения ран и различных хворей – в своё время многим из подобных навыков его научили госпитальеры – но что происходит с тремя лежащими под пологом братьями-рыцарями, он понять не мог. Внешне казалось, что они просто неимоверно устали, но усталость – усталостью, а охватившая их слабость была очень похожа на то бессилие, которое он видел в Палестине у больных черным мором. Об этом Пьер старался не думать, он гнал от себя даже мысль о том, что на их корабли каким-то образом проникла эта страшная болезнь, да и Робер де Ридфор уверил его в том, что бессилие его братьев является результатом неимоверного перенапряжения сил, но всё же, но всё же…

Четвёртый рыцарь, Робер де Ридфор – последний, оставшийся на ногах – сидел на складном походном стуле у изголовья находящегося в сознании Бернара де Торнье.

Этот могучий воин – лишь один из троих, участвовавших в бою с вюртембергцами рыцарей – сумел усилием своей непреклонной воли сохранить способность говорить. Его голос был тихим, но каждое произнесённое им слово внимательно ловилось склонившимся над ним Робером де Ридфором:

– Послушай меня, брат Робер: мы трое очень слабы. Когда к нам вернутся силы, и вернулся ли они к нам вообще – никто не знает, потому в таком состоянии, случись новый бой, мы будем практически бесполезны. Если нашему отряду вдруг снова придётся столкнуться с врагом – а я думаю, что это обязательно произойдёт, и дай Бог, чтобы это случилось нескоро – рассчитывай только на себя и на наших людей. Теперь ты будешь командовать нашим отрядом. Однако! Всегда помни о том, что пока только ты один способен будешь применить силу чудесных камней!.. – де Торнье говорил с трудом, и потому на некоторое время ему пришлось замолчать. Прошла минута, может – две, после чего он нашёл в себе силы продолжить:

– Я знаю, брат Робер, как ты смел и горяч… поэтому прошу: воспользуйся ей рассудительно и только тогда, когда поступить иначе будет уже невозможно… и помни главное: мы, во что бы то ни стало, должны исполнить волю Великого магистра!

– Я всё понимаю, брат Бернар, не волнуйся. Не трать свои силы, лучше испей немного меда и постарайся уснуть. Не забывай и ты, что я всё ещё – один из лучших мечников нашего ордена, и со мной – шесть десятков испытанных и искусных в ратном деле воинов! Это чего-то да стоит. Так что если нам снова не встретится большой отряд, сила моего камня может нам и не понадобиться, – Робер поднёс к губам де Торнье плошку с тёплым мёдом и, осторожно приподняв рукой голову рыцаря, ещё раз настойчиво попросил его выпить.

Бернар де Торнье лишь отрицательно мотнул головой. Сил у него было очень мало, и хоть это – и без того еле заметное – движение только ежва наметилось, даже оно оказалось для рыцаря слишком тяжёлым. Видя это, Робер де Ридфор оказался непреклонным:

– Тёплый мёд обладает целебными свойствами, он настоян на травах, что придают сил и хорошо восстанавливают после болезней. Пьер Форе уверен в том, что это питьё, как ничто другое из того, что есть в нашем распоряжении, поможет тебе встать на ноги. Пусть он не знает истинной причины потерей тобой сил, но всё же я прошу тебя, брат Бернар: сделай хоть несколько глотков! Ты должен это выпить!

– Хорошо, как скажешь… надо – значит надо, – сделав несколько небольших глотков, Бернар де Торнье закрыл глаза, и де Ридфор осторожно опустил его голову на изголовье. Некоторое время они молчали. Де Торнье лежал с закрытыми глазами, но Робер, приободрившийся тем, что на лице его друга наконец-то появился слабый румянец, знал, что он пока не спит:

– Вот видишь: этот мёд творит чудеса! Может ты этого и не чувствуешь, но я вижу, что тебе становится лучше, так что наш славный «лекарь» брат Форе на верном пути, – де Торнье ненадолго открыл глаза и Робер де Ридфор ободряюще улыбнулся. – Всё будет хорошо – вы все поправитесь, нужно только время.

– Время?.. скажи: а оно у нас есть?.. Может наши враги и не дадут нам этого времени. У меня из головы всё не выходят те летающие демоны. Я опасаюсь, что их появление – это только начало…

– Что с нами будет дальше – никто не знает. Может получиться так, что я действительно буду вынужден применить силу камня, и тогда меня, как и вас, покинут силы. Я, брат Бернар, тоже всё время вспоминаю тех демонов и тоже думаю, что появление их на нашем пути не было случайностью. Поэтому… – де Ридфор на несколько мгновений задумался, но потом всё же решил поделиться с де Торнье своими намерениями:

– Я вот что решил: я скажу Жаку Мотье, что в том случае, если я, также как и вы, потеряю свои силы, он возглавит наш отряд. Других кандидатов я не вижу, а позаботиться об этом стоит заранее. Я скажу ему, что в том случае, если дела пойдут совсем плохо, он любой ценой должен будет доставить в условленное место если не весь груз, то уж обязательно наши тела с мечами, и передать их брату Арно де Боро. Ты можешь спросить: «Почему тела, а е мечи?» Ответ прост – я не хочу, чтобы он догадался, что вся наша сила сокрыта в этих мечах, и они ни при каких обстоятельствах не должны попасть в руки наших врагов.

Как только брат-рыцарь закончил говорить, де Торнье снова открыл глаза, в которых легко читалась сильная тревога. Заметив эту тревогу, де Ридфор тут же попытался его успокоить:

– Не волнуйся, брат Бернар: я помню нашу клятву и не раскрою Жаку секрет камней! Скажу лишь, что мы все четверо знаем мощные заклинания древних старцев, которые первые тамплиеры нашли и смогли прочесть в отрытых нами подземельях под развалинами храма царя Соломона. Я не сомневаюсь в том, что памятуя о тех событиях, каким весь наш отряд недавно стал свидетелем, он поверит в эту легенду и в точности, с надлежащим рвением выполнит мою просьбу.

– Но он… – голос де Торнье был слаб, но тревожные нотки звучали в нём очень явственно, – но ведь Жак Мотье – не рыцарь!.. Можем ли мы доверить ему столь важное дело?!

– У нас просто нет другого выхода. Да, он – не рыцарь, но он – тамплиер, он член нашего братства, притом – ты же помнишь, брат Бернар, что о нём сказал де Моле – при других обстоятельствах, не случись это подлое нападение короля Филиппа, он уже мог занять должность подмаршала! К тому же, в наших традициях нельзя оспаривать то, что каждый тамплиер, в своей душе – уже рыцарь, а цвет его котты – черный он или белый – это всего лишь принятая среди нас условность! В душе – мы все рыцари, воины Господа нашего Иисуса Христа!

– Что ж, Робер, я согласен. Сил нет, мне тяжело даже говорить. Я отдохну, – снова закрыв глаза, Бернар де Торнье некоторое время молчал, но вдруг, когда де Ридфору уже показалось, что рыцарь заснул, тот снова открыл глаза и заговорил:

– Я уже сказал: теперь ты, брат-рыцарь, командуешь нашим отрядом, – голос де Торнье стал почти неслышным, настолько тихим, что де Ридфору, чтобы расслышать его слова, пришлось склониться почти к его губам. – Ты – командир, так что поступай так, как сочтёшь нужным. Прошу тебя лишь об одном: помни о священной для нас воле Жака де Моле!..

– Брат-рыцарь! – откинув в сторону закрывавший вход кусок парусины, под полог опять заглянул сержант Мотье. – Идёмте скорее!.. Там – впереди, на берегу, стоят какие-то люди. По-видимому, они пришли из города и по наши души!..

Робер де Ридфор привычно положил руку на эфес меча и поднялся на ноги:

– Идём!..

* * *

Робер де Ридфор и брат-сержант Жак Мотье стояли у борта шнеккера и с всё возрастающим волнением ждали, когда стоявшие плотной группой у кромки берега люди окажутся достаточно близко, чтобы можно было узнать то, ради чего они ожидают подхода их кораблей.

Пока они стояли, рыцарь коротко, без особых прикрас, так, как это было принято у тамплиеров, рассказал сержанту придуманную им легенду. Он поведал ему о четырёх заклинаниях, которые можно использовать лишь один раз и, соответственно, о том, что после боя с отрядом Конрада фон Штайна у них в резерве осталось только одно такое заклинание – заклинание огня, которым он, при крайней необходимости, воспользуется. Закончил Робер де Ридфор словами:

– Как ты понимаешь, я всё это рассказал тебе не просто так. Я уже обговорил такую возможность с братом-рыцарем Бернаром де Торнье. Как ты понимаешь, использовав доверенное мне заклинание, я, как и он, уже не смогу командовать нашим отрядом. Поэтому брат Бернар согласен с тем, что в случае, если силы покинут и меня, именно ты – Жак Мотье – возглавишь наш отряд, и тогда уже твоей задачей станет доставка доверенного нам груза и нас самих, согласно открытой тебе воле Великого магистра. Ты должен всё сделать в соответствии с ней. Конечный пункт нашего пути и условленное место встречи ты теперь знаешь. Храни их в тайне. Доведи туда наш отряд, а там тебя встретит брат-рыцарь Арно де Боро. Дальше командовать будет уже он.

– Я всё понял, брат-рыцарь. Клянусь нашим братством, Животворящим Крестом, Пресвятой девой Марией и Господом нашим, Иисусом Христом – я выполню всё это в точности, как вы сказали. Только моя собственная смерть сможет помешать мне сделать это!

– Хорошо. Я принимаю твою клятву. И ещё: если враг будет одолевать, ты должен будешь предать наши тела и наши мечи воде – они не должны попасть в грязные руки подельников короля Филиппа, иначе будет большая беда.

– Я понял, брат-рыцарь, но надеюсь, что посредством заступничества нашего святого покровителя Берна́рда Клерво́ского, мы доберёмся до нашей цели благополучно, и вы все будете во здравии…

– На всё – воля Господа нашего Иисуса Христа!

– Аминь!..

– Аминь.

За этим разговором прошло несколько минут, прежде чем Мотье, более зоркий, чем де Ридфор, вдруг напряжённо прищурился и выбросил вперёд руку с вытянутым указательным пальцем:

– Брат-рыцарь! Смотрите: у них над головами чёрный баннер! Вы видите?!

Рыцарь пригляделся внимательней. Через несколько мгновений и он рассмотрел небольшое, черного цвета полотнище, прибитое к древку высокого копья: