Текст книги "Опоздавшие на электричку (СИ)"

Автор книги: Алекс Крэйтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Глава 10

Глава 10. Кино начинается.

Утро следующего дня началось не с радиогимнастики, а с неприятного звона, здорового, ещё наверное годов 60-х будильника – купленного на Савёловском рынке за пару рублей. Он тарахтел, как будто собирался развалиться, но делал своё дело: вырывал из сна двух мужчин, чьи тела ещё не привыкли к ритму 1979 года, а души всё ещё жили в эпохе Wi-Fi и кофе навынос.

– Вставай, Валера! Сегодня – у нас с тобой кинодебют! – Глеб шлёпнул по матрасу, под которым скрипела пружина, словно протестуя против новой реальности.

Они оделись в одежду, что купили недавно в магазине, чтобы соответствовать современной моде. На ногах – ботинки, подмётки которых уже не скрипели так яростно: за неделю они привыкли к асфальту Москвы, к тротуарам с выбоинами и к брусчатке у станции метро.

К девяти утра они уже стояли у проходной величественного строения с надписью огромными синими буквами на фасаде “Мосфильм” по ул. Мосфильмовская, 1. Надпись “Производственный корпус” над входом выглядела, как декорация к фильму, но они-то знали: это не декорация. Это – их новая реальность.

Их встретил всё тот же парень в жутко модной футболке с принтом “Pink Floyd”, только теперь он был ещё и в кепке и с кожаным планшетом под мышкой.

– А, это вы?! Пришли, молодцы, что без опозданий, здесь это не приветствуется.– кивнул он. —Кстати, как у вас дела с этим?– Он щёлкнул себя пальцем по горлу показывая всем известный жест “выпить”.

– На работе у нас с этим “сухой закон“. Можете не волноваться.– Глеб честно смотрел ему в глаза едва сдерживая смех. – Хорошо, проходите. Вас ждут в гримёрке павильона №3. Скажите, кто вы. Я уже предупредил о вас. Там выдадут форму и дадут инструктаж.

Валера ради хохмы решил спросить у парня знает ли он какие песни исполняет группа название какой он носит на футболке?– Тот гордо вскинул голову и почти обиженно ответил:

– Конечно! Я давний поклонник их творчества и у меня есть целых два их альбома на пластинках. У барыг на рынке пришлось втридорога покупать, но они этого стоили…

– И ты можешь назвать эти альбомы?– Не унимался Валера, какой в свою молодость был страстным меломаном и многие названия известных групп помнил наизусть. Хоть он и не был большим поклонником рока, в восьмидесятых слушал всякую музыку и среди них “Пинк Флойд” был у него одно время в фаворе.

– Ну конечно! Я их так часто слушаю, что названия их альбомов на конверте сами отпечатываются в памяти.

“Wish You Were Here” и “The Dark Side of the Moon”,– с каким-то благовением ответил он– а ты что, тоже слышал о них?

– Иначе я бы тебя о них не спрашивал.– Валера подмигнул ему и пошёл увлекаемый за собой Глебом.

Гримёрка оказалась тесной, но уютной комнатой с зеркалами в деревянных рамах, лампочками по периметру, запахом духов “Красная Москва” и клея для усов. За одним из столов сидела пожилая женщина в халате, перематывая на пальцы чёрные нитки – видимо, готовила парики.

– Имена? – спросила она, не отрываясь от дела.

– Глеб Измайлов. Валерий Семицветов.

– Вы те самые разнорабочие о каких меня Савельев предупреждал?

– Да.

– Ладно. Будете сегодня участвовать в массовке новой серии “Следствие вели знатоки”, а между съёмками таскать реквизит и делать то что скажут. Сегодня будут снимать эпизоды из довоенной Москвы о банде “Чёрная кошка”, знатоки будут как бы проводить параллели между преступлениями совершённых тогда и сейчас бандой с похожим почерком исполнения. Я вам сейчас усы приклею, чтобы вы органично смотрелись в кадре.

Через пятнадцать минут, Глеб присвистнул рассматривая себя и Валеру в зеркало– накладные усы здорово изменили их внешность.

– Скажите, а сериал “Место встречи изменить нельзя” уже сняли? Там ведь тоже про банду “Чёрная кошка” рассказывалось?– Спросил он.

Женщина перестала мотать нитки и подозрительно уставилась на него.

– Откуда вы знаете, про этот фильм? Сейчас снимается 4 и заключительная 5 серия, а на экраны он выйдет только осенью этого года. Что, Савельев расстрепал уже?

– Да… просто слышали ещё от других рабочих пока шли к вам.– Глеб понял, что немного оплошал. Женщина вернулась к своему занятию.

– У нас днём “знатоков” снимают, а вечером тот фильм в соседнем павильоне, им нужна вечерняя послевоенная Москва, чтобы в кадре была. Конкин и Высоцкий конечно вместе здорово смотрятся в кадре.– С какой-то горделивой ноткой произнесла она. – Ладно, хорош балачок. Они вышли через соседнюю дверь в огромный зал, где бо́льшую часть пространства занимали длинные ряды вешалок, на тремпелях которых висела одежда всех видов и фасонов соответствующих моде разных лет. Сверху стояли таблички указывающие год и размеры одежды. Вокруг кипела жизнь: куча людей сновали туда-сюда, актёры в костюмах спешили на съёмочные площадки, костюмеры и гримёры помогали одеваться, одновременно давая инструкции о правильной носке вещей.

Валера и Глеб присвистнули от масштабности увиденного.

Женщина подвела их к костюмам, дала молоденькой девушке с большими очками на глазах в роговой оправе и с портным метром на шее какую-то бумагу. Та пробежав её глазами, коротко кивнула подскочила к мужчинам, ловко измерила их талию, рост, объём груди и окружность головы. Сделала карандашом пометки себе в листке, провела потом их по длинному ряду одежды, остановились возле таблички с надписью “1930—1940”.

–Измайлов —вам костюм серый, с подтяжками.

–Семицветов – вам чёрные брюки, коричневый пиджак с латками на локтях и фуражка. Обувь – ботинки с пряжками.

Они переоделись в полумраке за ширмой. Ткань пахла пылью и нафталином, но костюмы сидели удивительно хорошо. Глеб даже поймал себя на мысли, что выглядит как герой какого-нибудь чеховского рассказа, случайно попавшего в эпоху НЭПа.

– Вы похожи на настоящих, – одобрительно кивнула гримёрша. – Только усы чуть подправим. Измайлов, вы в массовке будете– чиновник среднего звена. Семицветов– инженер с завода. Понятно этого никто в фильме знать не будет, просто для информации. И не улыбайтесь слишком широко, не забывайте, что вы снимаетесь в кино.

Через полчаса их вывели на съёмочную площадку. Это была улица в декорации 1930-х годов: фонари с лампами накаливания, вывески “Гастроном”, “Почта и телеграф, “Бакалейная, “Овощи-фрукты”. По улице медленно катил старинный красный трамвай – настоящий, с шумом и скрипом рельсов.

Режиссёр – высокий мужчина в пиджаке и с сигаретой за ухом – стоял у монитора (точнее, у старинной кинокамеры “Конвас-автомат”), что-то объясняя оператору. Увидев новичков, он кивнул ассистенту:

– Пусть встанут в третий ряд, у ларька с газетами. Не двигаются, не смотрят в камеру. Только живут.

– Как это – “живут”? – шепнул Валера Глебу.

– Ну, как будто ты действительно здесь живёшь…в этом времени. Как будто у тебя есть дела, мысли, заботы… и ты просто проходишь мимо.– Прямо, как у нас с тобой в реальности.

Первый дубль начался. Камера заработала с характерным жужжанием. Актёры на переднем плане вели диалог – что-то про “следствие” и “донос”. А сзади, в толпе, стояли Глеб и Валера. Глеб смотрел вдаль, будто вспоминая, как в его детстве дед рассказывал о том, как 1937-м арестовали соседа. Валера теребил в кармане воображаемые ключи – привычка из будущего, где у всех были связки ключей от машины, квартиры, гаража.

– СТОП! – крикнул режиссёр. – Ты, в фуражке! Не ковыряй в носу!

Валера покраснел.

– Это… я просто… нос почесал!

– Почеши потом. А сейчас – живи и делай то что тебе скажут.

Второй дубль прошёл лучше. Третий – почти идеально. После четвёртого режиссёр махнул рукой:

– Всё, хватит. Массовка – свободна до обеда. Через час – перестановка декораций. Нужно поменять вывески на “1941 год”. Кто силён – к ящикам!

Их направили в цех реквизита. Там уже кипела работа: рабочие разбирали одни фасады, ставили другие, красили стены под “военное время”. Глеб и Валера получили задание – перенести ящики с реквизитом: старые газеты, портреты Сталина, патефоны, чугунные утюги, старинную мебель.

– Тяжело, – выдохнул Валера, ставя ящик на подмостки. – Но… как-то по-настоящему.

– Да, – согласился Глеб, вытирая пот со лба. – Здесь всё настоящее. Даже пыль – настоящая.

Обед в студийной столовой оказался сюрпризом. На первое – борщ с заправкой из свёклы и говядины, на второе – котлеты по-киевски (настоящие, с маслом внутри!), компот из сушёных яблок. Ели за общим столом с другими разнорабочими – кто-то из Подмосковья, кто-то из Минска, один парень вообще оказался студентом ВГИКа, подрабатывающим “для практики”.

– А вы откуда? – спросил он.

– Из Тулы, – ответил Глеб, не моргнув глазом.

–Тула… Далековато вас занесло.– студент кивнул, будто знал город лично. – Там ведь оружейный завод, верно? А здесь какими судьбами оказались?

– Да так, попутным ветром занесло. —Уклончиво ответил Глеб.

– Понятно. – Парень откусил котлету и задумчиво добавил: – Вы, между прочим, сегодня были крупным планом в кадре. Режиссёр оставил ваш дубль. Так что через пару месяцев, когда эта серия выйдет – вы будете в истории.

Валера чуть не поперхнулся компотом.

– В истории?

– Ну, в истории советского кино. Хоть и в массовке.

После обеда их снова позвали на площадку – теперь уже в роли “эвакуированных”: надо было нести чемоданы, изображать скорбь на лице (по команде), смотреть на небо с тревогой. Глебу даже дали ребёнка-актёра на руки – мальчика лет пяти, который играл его сына.

– Держи крепче, – шепнул мальчик. – А то меня в прошлый раз уронили.

– Не уроню, – пообещал Глеб и вдруг почувствовал щемящую боль в груди. Вспомнил о своих детях оставшихся в 2025 году.

К концу дня они были выжаты, как лимоны. Но в глазах – огонь. Они не просто жили. Они работали. В кинематографе. В самом сердце советской мечты.

Им выделили комнату в общежитие (просторное помещение на четверых, с железными кроватями и тумбочкой, в которой кто-то из прежних жильцов оставил книгу Островского “Как закалялась сталь”). Две соседние койки пока пустовали так что они были сами. Вечером вернувшись молча разделись, помылись и легли спать.

– Завтра опять съёмки? – спросил Валера, уже засыпая.

– Да. И послезавтра. И, возможно, всю неделю.– Ответил Глеб с закрытыми глазами.

– А если нас узнают?

– Кто?

– Ну… кто-нибудь из будущего. Архивариусы. Историки. Люди, которые будут смотреть этот фильм через сорок лет.

Глеб усмехнулся в темноте.

– Пусть смотрят. Только не догадаются, что мы – не актёры, а призраки из будущего, которым пришлось остаться в прошлом.

За окном на нижнем этаже общежития у кого-то из окна снова играла песня “Звёздное лето”. Но теперь она звучала не как ностальгия, а как саундтрек к их новой жизни.

Глава 11

Глава 11. Призраки прошлого.

Утро началось с привычного тарахтения будильника – этот механический монстр снова решил, что его миссия в жизни – мучить человечество.

Глеб, сонный и лохматый, хлопнул по нему так, что тот слегка подпрыгнул на месте.

– Вставай, Валера, кино не ждёт. – Глеб зевнул и пошлёпал в тапочках в общий туалет в коридоре общежития. Они съехали от бабы Нюры на днях, теперь им незачем было таскаться через весь город на работу, они жили теперь практически на работе.

Завтракать можно было в общественной столовой, а можно самим сделать себе чай с бутербродом и нормально себя чувствовать до самого обеда.

Они вышли из общежития, где в коридоре уже пахло табаком, щами и паяльником – сосед-электрик пытался починить свой радиоприёмник. На улице воздух был прохладный, с дымком от котельной и ароматом листвы: весна плавно переходившая в лето 1979 года чувствовалась даже в цвете неба – тускло-голубом, с белыми облаками.

“Мосфильм” тем временем жил своей жизнью. У проходной уже стояли припаркованные “Жигули” и “Волги” с пропусками под стеклом, бегали ассистенты с кипами бумаг, кто-то тащил прожектор на тележке.

Глеб и Валера уже привычно отметились у вахтёра – показали свои пропуска и направились к павильону № 4.

Там внутри уже вовсю кипела работа встречая их привычным шумом и запахом свежей краски, дерева и чуть подпалённой проводки. В углу ругался осветитель – старый ворчун по имени Ефимыч, который всегда что-то паял, бурчал на молодёжь и утверждал, что без него здесь всё бы давно рухнуло.

– Вы, орлы, не стойте как два пня, – крикнул он. – Возьмите-ка вон те доски, перенесите к декорации двора. Режиссёр сказал – к обеду должно быть всё готово.

Валера взял край длинного бруса, другой край подхватил Глеб – и они понесли его через павильон, обходя какие-то старые декорации: кусок “деревенской избы”, фонарь с улицы старой Москвы и замызганный грязью трофейный немецкий мотоцикл, на котором недавно снимали сцену погони.

За соседней стеной кто-то проверял звук – в динамике звучал голос:

– Мотор… камера… начали!

И тут же:

– Стоп! Товарищ, не смотрите в камеру!

Жизнь на студии шла по своим правилам: где-то снимали кино о войне, где-то готовили сказку для детской студии, а кто-то в это время репетировал в образе древнерусского князя. Повсюду мельтешили костюмеры с охапками одежды, актёры с гримом на лице, водители с катушками киноплёнки.

К обеду Глеб и Валера уже успели разгрузить две машины реквизита – ящики с бутафорским стеклом, дверные косяки, стенные фанерные панели, даже одну чугунную ванну, в которой накануне снимали сцену комедии. Пот градом катился со лба, рубахи прилипли к спине.

Валера сел на ящик и достал из кармана алюминиевую флягу.

– Пей, пока не выкипела, – сказал он Глебу.

– Ха, а я думал, кино – это сплошной глянец, звёзды и шампанское. А тут – таскай, крась, чисти, – проворчал Глеб, вытирая шею тряпкой.

– Ну а кто-то ведь должен держать этот “глянец” на гвоздях, – усмехнулся Валера.

После короткого перекуса в столовой – компот из сухофруктов и макароны с котлетой – им поручили помочь столярам в соседнем павильоне. Там строили декорацию квартиры “нового советского интеллигента” – с книжными полками, радиолой и бутафорским телевизором “Берёзка”. Валера возился с плинтусами, Глеб красил подоконник, в воздухе стоял запах масляной краски, смешанный с пылью и потом.

Весь день прошёл в ритме “сделай – отнеси – подай – убери”. Только к пяти часам стало немного тише – многие группы заканчивали смену, осветители сматывали кабели, операторы курили у выхода, а где-то за павильоном уже выстроилась очередь в душ.

Валера и Глеб только собрались к себе в общежитие, когда к ним подбежала девушка – молоденькая ассистентка в джинсах и голубой рубашке. В руках у неё был блокнот, на лице – усталость и одновременно азарт.

– Ребята, – запыхавшись, заговорила она, – у нас ЧП. Несколько человек из массовки заболели, а сейчас идёт съёмка. Нужны двое мужчин – простые, рабочие лица. Сможете подменить?

– А где сниматься-то? – насторожился Глеб.

– В фильме Станислава Говорухина, “Место встречи изменить нельзя”. Сцена в клубе, сегодня вечером.

Валера и Глеб переглянулись. Сердце будто ухнуло вниз – это же то самое кино, где снимается Высоцкий.

– Конечно сможем, – первым сказал Валера. – Мы хоть сейчас.

– Тогда бегом в костюмерную! – улыбнулась ассистентка. – Вас ждут, пока свет не ушёл.

И они понеслись через двор, мимо декораций, мимо грузовиков и полуголых осветителей, – прямо в сердце киностудии, где рождалось кино, которое потом смотрела вся страна.

Они только вошли внутрь костюмерной, как вокруг потянулся сладковатый запах крахмала, лака и старой парфюмерии – здесь хранились вещи, которые пережили не одну жизнь. Вешалки скрипели под тяжестью шинелей и мундиров, пуговицы на светоотражающей металлической дужке мерцали под лампами. Костюмерша – женщина лет сорока, с железной хваткой и мягким голосом – встретила их как старых знакомых: взгляд промелькнул от их рабочих курток, к их грязным рукам и снова – к лицам, где ещё сидела пыль целого дня.

– Быстро, мальчики, – сказала она и ловким движением сняла с вешалки два парадных мундира. – Сейчас подгоним по вас форму. Ничего страшного, что у вас руки в мозолях – это даже к лицу.

Она помогла им натянуть парадные гимнастёрки 40-х годов, подтянула воротники, закрепила погоны – и стала подбирать награды.

– Вот здесь у вас будет планка, – объясняла костюмерша, – держите осторожно, чтобы не помять. А орден – чуть ниже, ближе к карману. Так смотрится достоверно.

Глеб пытался не вглядываться слишком пристально – руки будто слипались от нервного трепета, когда иголки и булавки касались его одежды. Валера, напротив, ловил каждую деталь: как блестит металл, как подгибается ленточка, как на лацкане оставался едва видимый отпечаток старой шпильки. Когда костюмерша приколола первый орден на его грудь, мир вокруг как будто отодвинулся – тяжесть металла и щекочущая прохлада булавки пронзили плечи. Ему не сразу пришло в голову, что это почти та самая победная форма, которую видели в старых фотографиях у дедов; тут всё стало осязаемо близко и странно личным.

Из гримёрной к ним пришёл молодой парикмахер с расчёской и баночкой воды. Он пригладил их волосы, выбрил виски и слегка ножницами подровнял их. Дополнительно им припудрили лица, нанесли немного какого-то крема– “чтобы не было видно усталости”, – им налили по чашке крепкого чая в двухслойных стаканах, пока подгоняли воротнички и погоны.

Когда всё было готово, костюмерша провела их в соседний павильон, где уже была собрана сцена – клуб, украшенный гирляндами, транспарантами “С праздником Победы!” и букетами красных гвоздик. На одной из стен большая картина, где были нарисованы народы всего советского союза: рабочие, военные, пионеры, колхозники– по всей видимости она должна была олицетворять единство народов СССР. Столы накрыли ситцами, бутылки с водкой стояли в ряд, рядом – тарелки с солёными огурцами и тарелочки с холодцом. На заднике висел большой плакат с датой и лозунгами, а в углу сидел духовой оркестр, перебирая инструментами перед выступлением. Пространство было плотно заполнено статистами: женщины в тёмных платьях с брошками, пожилые и молодые ветераны с серьёзными лицами, – и среди них теперь стояли Валера с Глебом, ещё ощущавшие под ладонями деревянный брус рабочего дня.

Ассистент режиссёра, та самая девушка, подошла и тихо объяснила им последовательность действий: где встать, когда аплодировать, куда смотреть. Она показывала на бумажке блок-план сцены и слегка подталкивала, когда надо было “смотреть немного влево” – чтобы попадать в рамку камеры. Уверенность её голоса успокаивала: “Не двигайтесь резко, держите эмоцию спокойной гордости, это юбилей, а не пляска”.

За кадром уже бурлила жизнь: операторы проверяли объективы на крутящемся станке, световые мастера подвигали софиты на треногах, осветители натягивали диффузоры. Камера стояла на тележке – рельсы втыкались в пол. Один из техников держал в руках хлопушку, готовясь отдавать команду.

Когда на площадке объявили “Внимание!”, в комнате повисла тишина, как перед ударом сердца. Откуда то из тени появился сам режиссёр– Станислав Говорухин, ещё сравнительно молодой и амбициозный. Он прошёл мимо, чуть коснувшись наплечника одного из ряженых ветеранов, затем встал у своего стола и поднял руку.

– Итак, снимаем сцену – давайте ещё раз репетируем, – сказал он спокойно, – при звуке: “Мотор! Съёмка!” Товарищи статисты не спеша ходите по залу, делаете вид, что общаетесь между собой, слегка улыбайтесь, когда приветствуете друг-друга. Ваша задача создать необходимый задний фон, чтобы актёры играющие главные роли выглядели более естественно. По сценарию идёт встреча бывших фронтовиков, они демонстрируют свои награды друг-другу, делятся воспоминаниями и тому подобное. После монологов идём к столу, затем герой поднимает бокал… красиво, с чувством, произносит какой-то короткий тост связанный с победой и все чокаются с ним.

Первый дубль был скользким: кто-то забыл, когда аплодировать, кто-то посмотрел не туда. Глеб тревожно ощупал погон – орден подрагивал на груди при каждом жесте. Валера, напротив, старался держать спину ровно и не замечать, как его фотографируют кинокамерой с близкого плана. Они шли, как учил режиссёр: терпеливо, сдержанно, с чувством общей торжественности. На третьем дубле всё сложилось – свет, звук, движение камерного крана, лица статистов, которые вдруг перестали быть просто фоном и превратились в живых людей с историей.

Когда прозвучало “Стоп! Снято!”, в павильоне выдохнули: кто-то хлопнул в ладоши, кто-то бросился к чайному столу. Валера и Глеб стояли немного ошеломлённые – им подали руку и похлопали по плечу, кто-то спросил, не жарко ли им в мундире? Через минуту к ним подошёл актёр, который играл одну из ведущих ролей; он кивнул, улыбнулся коротко и сказал: “Молодцы. Получилось правдиво”.

Следующая сцена, появление в кадре Владимира Высоцкого и Владимира Конкина– кажется их появления ждали все на съёмочной площадке.

Конкин по сценарию вошёл в клуб одетый в идеально подогнанной по нему парадной форме старшего лейтенанта Шарапова. Актёры первого и второго плана с восхищением рассматривают его и произносят заготовленные реплики.

С другой части клуба по деревянной широкой лестнице неспешно спускался живой Владимир Высоцкий, одетый в парадно-выходной костюм по моде 40-х годов, под руку с какой-то дамой, какая в процессе съёмки куда-то потом исчезала. Эпизоды были небольшие, поэтому всё сняли достаточно быстро.

– Вот это да, – Валера понизил голос. – Ты понимаешь, где мы сейчас стоим?

– Понимаю, – ответил Глеб, и даже у него в груди что-то кольнуло. – Это ведь история. Та самая.

Следующая сцена должна была имитировать кабинет Жеглова. По сути это была огромная декорация – комната с облезлыми обоями, старый письменный стол, покрытый зелёным сукном, настольная лампа, чернильные приборы с пером, пара старинных деревянных стульев, тикающие на стене часы, полукруглое окно с остатками клееных, когда-то крест-накрест газетными полосками на стёклах, на подоконнике электрическая плитка с высоким латунным чайником, на стене чёрный телефон, плакат “Товарищ, береги оружие!”, по другую сторону стоял похожий стол, где по сценарию сидел Володя Шарапов.

Внутри пахло жаркими лампами, кофе из термоса и краской по дереву.

Вокруг сновали люди: оператор с тяжёлой кинокамерой “Конвас”, звукооператор с катушкой магнитной ленты, ассистент, держащий хлопушку.

И вдруг – тишина.

Все обернулись к двери.

Вошёл он.

Высоцкий.

Теперь Глеб и Валера сумели его хорошо разглядеть при свете софитов. Он был невысокий, уже переодетый в костюм капитана Жеглова, с чуть припухшими от бессонницы глазами и хрипловатым голосом, в котором звучало и напряжение, и внутренняя пружина.

Он шёл, как человек, которому уже давно нечего доказывать – только жить, пока горит огонь внутри.

К нему подошёл Говорухин.

– Володя, через пять минут начинаем. Сейчас Серёжа Юрский у гримёров, они ему создают на лице образ сидельца в камере.

– Я готов, – ответил тот, коротко кивнув. – Я закурю пока?

– Да, можешь даже не тушить её потом, с ней ты будешь вполне органично смотреться в кадре.

Высоцкий стоял в стороне, курил, глядя куда-то в декорации, как будто видел сквозь фанеру настоящие московские улицы.

Глеб шепнул Валере: – Смотри на него… будто электричество вокруг.

– Да, – ответил тот, – таких, как он больше не будет.

В дверях появился Конкин – молодой, подтянутый, в уже обычной повседневной форме лейтенанта Шарапова. Он улыбался, проверяя на себе кобуру и портупею.

– Володя, – обратился он к Высоцкому, – а как ты думаешь, Жеглов бы реально мог так поступил с Кирпичом? Я имею ввиду подбросить ему ворованный кошелёк.

Высоцкий усмехнулся, не оборачиваясь ответил:

– Не знаю… Это ведь не про закон, это про совесть. У кого она как настроена.

Учитывая, что сцены со статистами в клубе уже отсняли, Глеб и Валера могли спокойно уходить восвояси. Но их словно приколотили гвоздями к полу, они видели сейчас перед собой живых легенд советского кино, некоторых уже не было в живых, а сейчас они словно ожившие призраки ходили, говорили текст, улыбались…

В комнату вошёл Сергей Юрский, одетый в чёрный костюм с белой рубашкой, с седой щетиной на лице, с зачёсанными набок волосами и тусклым, как полагается взглядом человека какой сидит в тюремной камере.

Ассистент хлопнула хлопушкой:

– Дубль 3, сцена 17!

И началось волшебство.

В комнате ожила жизнь. Высоцкий в образе Жеглова говорил своим хрипловатым, но сильным голосом:

– … И настоятельно советую вам рассказать о дружке своём—Фоксе!

Далее он выходил в дверь из кадра, потому что по сценарию герой Сергея Юрского хотел говорить только с Шарапова и они оставались с ним вдвоём.

Глеб почувствовал мурашки. Он стоял среди десятков статистов, рабочих, осветителей – но казалось, будто сейчас весь мир затаил дыхание.

Когда режиссёр крикнул “Стоп! Снято!”, зал взорвался аплодисментами – неформальными, настоящими. Даже рабочие с декорациями хлопали.

После дубля Высоцкий сел на табурет, налил себе из алюминиевого термоса кофе, потом вдруг заметил, что за ним наблюдают двое – Глеб и Валера.

– Эй, мужики, вы чего встали как памятники? – с улыбкой бросил он.

Глеб растерялся, но собрался:

– Мы… просто разнорабочие. Из цеха. Сегодня нас попросили поработать статистами в сцене встречи фронтовиков в клубе. Мы счастливы вас видеть, Владимир Семёнович, так близко мы вас ещё не видели.

Высоцкий рассмеялся усталым смехом.

– Да ладно, я что икона, чтобы на меня любоваться? Я вот тоже, по сути, разнорабочий – то пою, то играю, то опять пою. – Он снова коротко рассмеялся. – Главное – чтобы дело живое было.

Потом, как-то внимательно посмотрел на них, прищурился, словно что-то почувствовал.

– Слушайте, парни, у вас глаза какие-то… не отсюда. Вы откуда сами будете? Вы не местные я так понимаю?

– Издалека, – ответил Глеб. – Приехали из Тулы, да по дороге случилась с нами неприятность: деньги и документы украли, хорошо добрые люди помогли сделать хотя бы временные удостоверения личности, здесь обещали прописку оформить и новые потом паспорта можно получить.

– Не хорошо получилось…Не по людски это– воровать. – Задумчиво ответил он глядя снова, куда-то в пустоту словно видел, что-то только видимое ему одному.

Его позвали на следующий дубль. Он встал, кивнул им напоследок и ушёл – снова в образ, в кадр, в бессмертие.

Вечером, когда съёмки закончились, Глеб и Валера сидели на лавке у павильона, где свет прожекторов гас один за другим. Издалека доносился знакомый хриплый голос – кто-то включил магнитофон с записью Высоцкого.

“Он не вернулся из боя…”

– Вот скажи, – тихо произнёс Валера, – а если бы можно было сказать ему, что даже через сорок лет его будут слушать миллионы, даже потомки тех, кто ещё не родился…

Глеб пожал плечами, он не мог ничего сейчас сказать об этом.

Они долго сидели молча, пока над "Мосфильмом" не зажглись первые фонари, а ветер не принёс запах мокрого асфальта.

Рабочие расходились по домам, актёры снимали грим, режиссёр заканчивал записи. А где-то за стеной, в гримёрке, звучал тихий смех Высоцкого.

Он ещё был жив. И они – тоже.