Текст книги "Хроники вечной жизни. Иезуит (СИ)"

Автор книги: Алекс Кейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Сказав это, он спокойно вышел, оставив иезуитов стоять с открытыми ртами.

Этот случай наделал много шума в университете, приведя в студентов в восхищение, а Андреа Кальво – в еще большую ярость. А учителя тихонько говорили между собой:

– Похоже, Господь заботится, чтобы у ордена и в будущем был способный генерал.

Стефанио по-прежнему выделялся отменными знаниями. После спасения Роберто он объявил наставнику, что намерен изучать восточную медицину для лучшего ухода за больными в богадельнях и госпиталях. С этой целью он накупил множество книг и регулярно запирался с ними в своей комнате. Бернардо Вилларди не уставал поражаться трудолюбию молодого человека.

На самом деле Стефанио это ничего не стоило: он просто использовал знания, полученные в прошлом. Конечно, он полистал некоторые фолианты и даже нашел кое-что новое для себя, но это было лишь небольшое дополнение к уже имеющемуся опыту.

Постепенно он стал применять восточные методы в госпиталях, и это ускорило излечение больных, а главное – еще больше повысило его авторитет в глазах иезуитов. Отец Бернардо внимательно следил за успехами Стефанио, с удовольствием слушал его проповеди, и все чаще наставнику приходила в голову мысль, что таланты, трудолюбие и упорство подопечного могли бы найти лучшее применение.

– Стеффо, теперь ты должен решиться!

– Милая, успокойся, давай поговорим.

Лукреция сидела на кровати, дрожа всем телом, по щекам ее катились слезы. Она плакала не столько от горя и страха, сколько от унижения. Как неприятно уговаривать его!

Впрочем, Стефанио был не в лучшем состоянии, в его голове все перемешалось. С одной стороны, случилось то, о чем он мечтал долгие годы: у него скоро родится ребенок, с другой – будучи священником, он не может жениться. Ох уж этот обет целомудрия! О чем он думал, когда поддался на уговоры отца Поля?! И что теперь сказать Лукреции?

Наконец Стефанио решился. Глубоко вздохнув, он начал:

– Милая моя, у меня не хватает слов, чтобы описать, как я тебя люблю. Именно поэтому я, опьяненный страстью, и позволил себе этот грех…

Ее глаза гневно сверкнули.

– О чем вы?

– Я давал обет целомудрия, дорогая. Я… я священник.

Потеряв дар речи, девушка с изумлением смотрела на него.

– Но… как? Как это?

– Иезуит. Нам разрешается не носить сутану.

Голова Лукреции запрокинулась, словно он ее ударил.

– Так вот оно что! Ты с самого начала все понимал и лгал мне!

– Послушай меня, – он встал перед ней на колени и взял за руку, – я тебя люблю, и мы… мы можем повенчаться.

Она вырвала руку и вскочила.

– Ты смеешься надо мной?! Или богохульствуешь?! Ты священник!

– Я откажусь.

Стефанио лгал. Он прекрасно знал, что рукоположение налагает на человека «неизгладимую печать», лишить которой священника не может даже сам Папа. Но что было делать? Он понимал, что ребенок сейчас не ко времени, и, тем не менее, смертельно боялся, что Лукреция попытается его вытравить. А потому готов был обещать что угодно, лишь бы успокоить ее.

В глазах девушки стояли слезы. Она посмотрела на него долгим, бесконечно долгим взглядом, который перевернул его душу.

– Живите, как хотите, падре, – сдавленным голосом произнесла она, – а обо мне прошу забыть.

Он попытался удержать Лукрецию, но она вырвалась и, не оборачиваясь, выбежала из комнаты. Стефанио уронил голову на постель и зарыдал.

Необходимо было найти выход, который позволил бы остаться с Лукрецией и сохранить ребенка. Стефанио ничего лучшего не надумал, как обратиться за помощью к духовному наставнику. Конечно, не самое приятное решение, но что делать…

– М-да, неожиданно, – пробормотал отец Бернардо, выслушав признание подопечного. – Как же это случилось?

– Я так люблю ее, что совершенно потерял голову.

– Ох уж эти женщины – вечное дьявольское искушение… Не то страшно, что вы нарушили обет целомудрия, сын мой, а то, что ни разу на исповеди мне об этом не рассказали. Если ректор узнает…

– Грешен, – покаянно прошептал Стефанио.

– И что вы теперь намерены делать?

– Может быть, отказаться от сана?

– Кого вы пытаетесь обмануть? – рассердился отец Бернард. – Вы прекрасно знаете, что не можете стать мирянином.

Стефанио повесил голову. Он понимал, что наставник прав, сан – это навсегда.

– Необходимо уговорить ее избавиться от младенца. Сейчас много способов…

– Нет! Умоляю, отец мой, только не это! Я хочу, чтоб он родился, я уже люблю его!

Отец Бернардо нахмурился.

– Вы понимаете, какой это риск? Конечно, я постараюсь помочь и так все устроить, чтобы никто не знал, что этот ребенок – ваш. Но все равно…

– Да, – твердо ответил Стефанио, – я все осознаю. Но не хочу, чтобы он умер, не родившись.

– Что ж, сын мой, как знаете. В таком случае я отправлю вашу возлюбленную в монастырь клариссинок, там она поживет до родов. А потом их перевезут в Сиену, в дом моей сестры. Она позаботится и о матери, и о младенце. Позже, когда вы закончите учебу и обустроитесь, сможете взять их в свой дом и воспитывать ребенка, как дальнего родственника.

– Благодарю, отец мой! Я ваш вечный должник.

Усмехнувшись, наставник пробормотал себе под нос:

– Вот это точно.

Три дня Стефанио неотлучно дежурил возле дома Лукреции, но та не появлялась. Закрывшись в своей комнате, она снова и снова переживала ужасную сцену объяснения. Как он мог так лгать?! Негодяй! А она-то, дурочка, поверила, что он аристократ-бездельник, желавший переменить обстановку после пережитого в замке Чейте и потери отца. Может, и не было никакой графини Батори, а Стефанио все выдумал? С него станется!

Но вырвать обманщика из своего сердца девушка не могла. Постепенно ее гнев стихал, и она мало-помалу начала оправдывать Стефанио.

«А что ему было делать? Сознавшись, что он священник, он потерял бы меня. Вот он и пошел на обман, лишь бы остаться со мной».

Она видела Стефанио, стоявшего на противоположной стороне улицы, и ей все труднее было подавлять искушение выйти к нему и поговорить. Она боролась, сколько могла, но к концу третьего дня тоска по возлюбленному толкнула Лукрецию к нему.

– Вот такой план. Ничего другого я не могу предложить. Но обещаю: я буду обожать тебя и малыша, и ты никогда не пожалеешь, что согласилась остаться со мной.

– Да можно ли тебе верить?

– Я уже все объяснил, дорогая. Да ты и сама понимаешь – страсть к тебе перевесила все остальное. Ты же видишь, я не бросил тебя в трудном положении, напротив, сознался ради вас в грехе отцу Бернардо.

Довод Лукрецию впечатлил.

– Значит, нам придется расстаться? – помолчав, уточнила она.

– Увы, милая, дальше мы встречаться не можем. Потерпи, как только закончу обучение, я вызову тебя, и мы будем вместе воспитывать нашего малыша.

– Что ж, выбора у меня нет, – она горько усмехнулась. – Я похожа на того китайского кота из Венеции…

– Какого кота? – не понял Стефанио.

– Есть притча о коте, которого один бедный китаец привез в Венецию и подарил дожу. Кот избавил дворец от мышей, и обрадованный дож наградил китайца золотом. Тот вернулся домой и похвастался соседу богатством. И сосед решил: коли в Венеции так щедро платят за облезлого кота, то за шелка он и вовсе сможет выручить огромные деньги. И повез их в Венецию. Дож был в восторге и предложил за шелка отдать самое дорогое, что у него есть. Продавец, не думая, согласился, и так облезлый кот снова вернулся в Китай.

Стефанио улыбнулся.

– Забавная притча. Ты похожа на кота, потому что снова возвращаешься туда, откуда пришла?

– Да.

– А мне кажется, что этот кот не ты, а я – ведь я оказался совсем не тем, кого ты ожидала.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Лукреция уехала, и Стефанио впал в уныние. Его не радовало ни первенство в учебе, ни походы в «Золотую форель». Он безмерно тосковал по возлюбленной. Мир словно разделился на две части: в одной, яркой и прекрасной, жила она, в другой – серой и безрадостной, помещались все остальные. И теперь Стефанио жил в этой второй половине. Ничто не могло быть хорошим без нее, а самый солнечный день казался мрачным и хмурым.

И еще одна мысль внезапно встревожила его: чем больше он думал о «неизгладимой печати», тем страшнее ему становилось. Как человек, изучавший богословие, он знал – крещение, конфирмация и рукоположение оставляют в душе человека след, который не может исчезнуть. То есть, однажды приняв сан, останешься священником на всю жизнь. Но применительно к себе он задумался об этом только сейчас.

«У всех одна душа и одна жизнь. А у меня? Душа одна, а жизней много. Значит, я теперь до скончания веков не смогу в глазах Господа быть мирянином и должен носить сутану? А крещение? Его нельзя повторять дважды. Меня крестили, когда я родился, а вторично я пошел на это сам, будучи Димитрием. Простит ли мне Господь этот грех?»

Подобные мысли не способствовали хорошему настроению. Чтобы отвлечься от мрачных дум, он все время посвящал учебе.

* * *

Как-то раз Стефанио задержался в госпитале и вернулся поздно. Роберто уже спал, на столе догорала масляная лампа.

Быстро скинув сутану, Стефанио улегся в постель и блаженно закрыл глаза. И тут же почувствовал, как по его голой ступне скользнуло что-то холодное. Он рывком сел, дернул одеяло… и волосы зашевелились у него на голове. В тусклом свете лампы возле ноги блеснула змеиная чешуя.

Стефанио с воплем скатился с кровати и метнулся к противоположной стене. Разбуженный шумом, вскочил Роберто. Он стоял и, в обалдении хлопая глазами, пытался понять, что происходит.

– Змея, – тыча дрожащим пальцем в свою постель, прошептал Стефанио. – Там змея.

Бантини недоверчиво покосился на него и с опаской шагнул к кровати.

– Осторожнее!

Едва дыша, Роберто приподнял одеяло и вдруг тихо засмеялся.

– Тьфу, напугал. Ведь это уж!

Стефанио встал и медленно приблизился.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Смотри, на голове два желтых пятна.

– Странно, я второпях не заметил. Это ты его туда положил?

– Шутишь? – удивился Роберто. – Нет, конечно.

Он взял ужа двумя руками и вынес из комнаты.

Этот случай немало разозлил Стефанио. Проклятый Кальво!

«Ладно, сочтемся. Узнаешь, как подкладывать мне змей в кровать, щенок! Я Диану Пуатье переиграл, а ты решил со мной силами помериться?»

Весь день он придумывал план мести, но, как назло, в голову ничего не приходило. Стефанио стоял у окна и задумчиво смотрел, как во двор коллегии въехали два всадника. Спешившись, они привязали лошадей к коновязи и вошли в здание.

«Что ж, – мысленно усмехнулся Надьо, – так тому и быть. Всего лишь несколько капель воды, а позора этому щенку хватит надолго».

По окончании занятий студенты высыпали во двор. Стефанио подобрал сутану и шагнул прямиком к Андреа. Делая вид, что едва сдерживает смех, он громко сказал:

– Пришел ваш смертный час, синьор Кальво. Я вызываю вас.

Студенты, улыбаясь, переглядывались и с любопытством ожидали продолжения шутки.

Андреа надменно усмехнулся.

– Синьор Лучший Студент забыл, что служителям Господа не положено оружие?

– Не беда. – Стефанио огляделся и указал на груду кольев, приготовленных для ремонтных работ. – Это вполне подойдет.

Он взял два кола и кинул один из них противнику.

– Защищайтесь!

Кальво ничего не оставалось, как принять правила игры. Пусть дуэль и шуточная, но, отказавшись, он станет мишенью для насмешек.

Перехватив кол поудобнее, Андреа приготовился отражать нападение. Он был отличным фехтовальщиком, но эта деревяшка скорее походила на алебарду, а с ней Кальво обращаться почти не умел.

Стефанио сжал кол двумя руками и двинулся на Кальво. Когда-то он немало времени посвятил тренировкам с копьем, и теперь привычными движениями атаковал обидчика. Стремительным рывком Надьо заставил соперника отступить на несколько шагов, оттеснив его к коновязи.

Когда Стефанио решил, что цель достигнута, он немного ослабил натиск, давая возможность сопернику раскрыться. Его хитрость удалась: Кальво, почувствовав, что может перейти в наступление, подался вперед, и тут Надьо перехватил кол и размахнулся, словно собирался воткнуть острие в грудь Андреа. Тот, изловчившись, отпрыгнул… и попал ногой прямиком в кучу конского навоза. Поскользнувшись на нем, бедолага упал, перемазав всю одежду.

Студенты, с интересом наблюдавшие за поединком, сначала тихо прыснули, а потом разразились оглушительным хохотом. Андреа вскочил и попытался отряхнуться, но куда там: навоз накрепко прилип к сутане. Несчастный кинулся бежать, а Джованни Питти, картинно зажав нос пальцами, крикнул ему вслед:

– Советую вам сменить духи, синьор Кальво!

Под смех и улюлюканье Андреа скрылся в здании коллегии, а Стефанио мысленно усмехнулся:

«Хм, и в самом деле скользкий, не зря я его водичкой поливал».

«Любимый мой, вчера вечером я благополучно разрешилась мальчиком, ах, если б вы видели, какой он хорошенький! Не могу передать, как я счастлива. Однако он родился слабеньким, и матушка Бенедатта сказала, что везти его пока никуда нельзя. Как только Марио – так я его назвала – окрепнет, мы отправимся в Сиену и там будем ждать окончания вашей учебы.

Передайте отцу Бернардо мою безмерную благодарность. Я молюсь каждый день за него и, конечно, за вас, милый мой Стеффо.

Преданная вам,

Лукреция»

Прочитав полученную весточку, Стефанио бросился к наставнику. Сердце его колотилось – сын, сын! У него есть сын!

«Спасибо тебе, Господь милостивый, за это безмерное счастье!»

Отец Бернардо, выслушав радостную весть, со вздохом кивнул.

– Что ж, пусть поживут пока у клариссинок, а как ребенок оправится, едут к моей сестре, представим ее дальней родственницей, вдовой.

Стефанио порывисто поклонился и побежал писать ответ.

Через пару месяцев он получил известие, что Лукреция и Марио благополучно добрались до сестры Бернардо Вилларди.

Он хотел было сразу ехать в Сиену, но наставник решительно воспротивился этому.

– Даже и не думайте, синьор Надьо, – строго сказал он. – Мы с сестрой и так оказались в двусмысленном положении, приютив вашего сына и его мать. Только вас там не хватало. По городу уже ходят слухи, что у сестры живет моя любовница и незаконный ребенок.

– Вот я и развею эти глупости, признав Марио своим сыном.

– Когда вы наконец поймете, что у священника не должно быть детей?! – воскликнул отец Бернардо, но тут же перешел на спокойный тон. – Вы влюблены, потому горячитесь. Прошу, наберитесь терпения, закончите учебу. Обзаведетесь своим домом, и забирайте свою Лукрецию. Хотя и тогда нужно будет соблюдать осторожность.

Пришлось Стефанио подчиниться. Он не мог видеть любимую и сына, но ничто не мешало писать ей. Лукреция в подробностях рассказывала, как проходит каждый их день, и у него порой складывалось впечатление, что они и в самом деле живут вместе.

Летом 1618 года Стефанио изъявил желание «изучить» польский и русский. Отец Бернардо пришел в недоумение.

– Ну, польский еще понятно, сын мой, но зачем вам язык московитов? Вряд ли царь Михаил допустит кого-то из нас в свою православную страну. Если вы планируете стать миссионером, то обратите свой взор на Вест-Индию. Для проповедования в Перу вам понадобится испанский, а на восточном побережье – португальский. Так что советую выбрать его.

– Что ж, я не против, – согласился Стефанио, – изучу и португальский. Но, думаю, Московия скоро станет большой силой, так что русский мне наверняка пригодится.

– Не знаю, не знаю… Они и пишут-то не на латинице.

– Мое намерение твердо, падре.

Но оказалось, что найти в Риме книги, по которым можно изучать русский, не так просто. Они были большой редкостью и стоили баснословно дорого. На самом деле язык московитов Стефанио знал, но, опасаясь лишних вопросов, книги все-таки вознамерился купить. Однако откуда взять деньги? Собственных средств он почти не имел. Значит, необходимо что-то придумать.

* * *

– Я позвал вас, брат Бернардо, чтобы обсудить старую проблему.

– Слушаю, Ваше Высокопреосвященство.

Ректор развалился в кресле своего кабинета и наставительно поднял палец.

– Никогда нельзя забывать, что наши разговоры не предназначены для чужих ушей, дорогой брат. Вы заперли дверь?

Бернардо Вилларди легко поднялся и проверил замок.

– Закрыто.

– Прекрасно. Так вот, проблема у нас все та же: каноник Спинола не хочет вступать в орден. А генерал Вителлески настоятельно требует, чтоб мы нашли способ уговорить этого упрямца. Оно и верно, каноник обладает хорошими связями и отменным красноречием. Он очень бы нам пригодился.

– Подкупить пробовали?

– Еще бы, – усмехнулся Роберто Беллармино.

– А чем синьор Спинола объясняет свой отказ?

– Говорит, что не в состоянии бездумно подчиняться приказам. А это, как вы понимаете, одно из главных требований ордена.

Отец Бернардо надолго задумался.

– Знаете, – наконец сказал он, – у меня есть подопечный, довольно способный. Стефанио Надьо, вы, может быть, помните его?

– Еще бы. Когда-то я сам по просьбе кардинала Вералли оформил его сюда и с тех пор за ним наблюдаю. Довольно бойкий мальчик, насколько могу судить.

– Ну, уже не мальчик, – засмеялся Бернардо, – ему, кажется, двадцать шесть. Видите ли, Ваше Высокопреосвященство, он очень неплохо проявляет себя. Не пора ли проверить его в деле?

– Вы предлагаете поручить ему каноника? – не поверил Беллармино.

– Совершенно верно.

– Полно, брат мой. А если ваш синьор Надьо все испортит? Что мы тогда скажем генералу?

– Уверен, он справится, Ваше Высокопреосвященство. В крайнем случае, одной неудачной попыткой будет больше. А если все пройдет благополучно, у вас в распоряжении окажется человек, которому можно доверить важное дело. А это немало.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой старый ректор. – Я подумаю.

Стефанио шел по коридору коллегии, на ходу размышляя о теме очередного трактата. Уж его-то он не позволит сжечь! Впрочем, последнее время Кальво вроде бы угомонился и никаких враждебных действий не предпринимал. Видимо, история с навозом послужила для него хорошим уроком.

Мысли Стефанио перескочили на русские книги. «Где же взять столько денег? Я уже похвастался, что могу выучить еще три языка, так что надо соответствовать, а то прослыву пустозвоном. Непременно нужно найти средства».

И, словно в ответ на его размышления, на полу что-то блеснуло. Наклонившись, Стефанио поднял валявшийся перстень и внимательно его рассмотрел. Несомненно, оправа серебряная, и в ней чистый и довольно большой изумруд. Дорогая вещица.

Он огляделся по сторонам – никого нет – и сунул перстень за пазуху.

На следующее утро Стефанио, заложив находку у ростовщика, получил десять скудо. Он тут же отправился в книжную лавку и купил вожделенные книги.

Днем позже его вызвали к Роберто Беллармино. За все время учебы такое произошло впервые, и, поднимаясь по лестнице, Стефанио гадал, что могло послужить этому причиной. Неужели его наконец заметили?!

В кабинете, кроме хозяина, находились Бернардо Вилларди и, как ни странно, Андреа Кальво. Все трое мрачно уставились на вошедшего.

– Заприте дверь, синьор Надьо, – приказал ректор, – и подойдите сюда. Ближе, пожалуйста.

Стефанио с недоумением приблизился. Похоже, что ничего доброго это собрание не предвещает.

– Синьор Кальво утверждает, что вы похитили у него перстень с изумрудом. Что скажете?

«Так вот в чем дело! Этот щенок специально все подстроил!»

– Это не так, Ваше Высокопреосвященство, – Стефанио старался, чтобы его голос звучал как можно тверже.

– То есть вы не видели перстня и ничего о нем не знаете?

– Этого я не говорил. Третьего дня я действительно нашел кольцо с изумрудом, но именно нашел, а не похитил.

– Редкостная удача, – усмехнулся кардинал. – И где же вы изволили его найти?

– В коридоре, возле статуи Девы Марии. Оно лежало на полу.

– И вы можете это доказать?

Пришла очередь Стефанио усмехнуться.

– А синьор Кальво может доказать, что перстень действительно украден, а не потерян?

Беллармино перевел взгляд на Андреа. Тот смешался.

– Эм-м… я не совсем уверен…

Ректор кивнул и снова обратился к Стефанио.

– А вам не пришло в голову вернуть найденную драгоценность?

– Кому, Ваше Высокопреосвященство? Я никогда не видел ее ни у брата Андреа, ни у кого-либо другого.

– Вы могли бы прийти ко мне, – вмешался Бернардо Вилларди.

Стефанио вдруг широко улыбнулся.

– Зачем?

Наставник растерялся.

– То есть как?

– Не вы ли, отец Бернардо, учили нас, что дело не может считаться дурным, если было совершено с добрыми намерениями? Я хотел блага для себя, и потому с чистой совестью забрал перстень.

Роберто Беллармино тихо фыркнул и посмотрел на студента с нескрываемым интересом.

– В чем же благо, сын мой? – голос ректора теперь звучал куда доброжелательнее.

Повернувшись к нему, Стефанио попросил:

– Выслушайте меня, Ваше Высокопреосвященство. Я вознамерился изучить язык московитов, но книги, которые могли бы мне в этом помочь, редки и очень дороги. Идя по коридору, я как раз мысленно возносил молитву, чтобы Господь послал мне денег. И вдруг вижу – на полу, прямо у ног Мадонны, лежит такое сокровище. Это был ответ на мою молитву, дар Божий! Вы считаете, взять его было грешно? Мне кажется, напротив, грехом было бы от него отказаться!

– И где же сейчас этот перстень?

– Я заложил его у ростовщика, а на вырученные деньги купил три книги. Потому и считаю находку благом, ведь она пошла на доброе дело.

Ректор сложил руки домиком и задумчиво произнес:

– Что ж, раз синьор Кальво не настаивает на версии похищения…

Он метнул взгляд на Андреа, и тот поспешно кивнул.

–…то, полагаю, мы можем принять объяснения синьора Надьо.

Облегченно вздохнув, Бернардо встал и объявил:

– Вопрос решен, можете идти, господа.

Студенты направились к двери.

– Минуту, синьор Надьо, – позвал Беллармино. – Я, как вы знаете, профессор полемического богословия. Так вот… Приглашаю вас в ученики.

Стефанио на мгновение замер, а потом радостно кивнул.

Когда за студентами закрылась дверь, старик с улыбкой покачал головой.

– Ну и плут…

– Да уж, – согласился Вилларди. – Вроде бы ясно – виноват, но так все красиво завернул, что и не подкопаешься.

– Что ж, пожалуй, вы меня убедили. Пусть ваш подопечный попробует, это станет для него хорошей проверкой.

Бернардо в недоумении нахмурился.

– О чем вы, Ваше Высокопреосвященство?

– Как о чем? О канонике Спиноле, конечно.

Андреа был в бешенстве. Проклятый Надьо снова его обошел.

«Мало того, что этот выскочка постоянно первенствует в учебе, так еще и все каверзы, которые я ему подстраиваю, оборачиваются против меня».

Конечно, иногда Андреа удавалось насолить недругу, чего стоил один только сожженный трактат – как тогда профессор распекал Надьо! Но все остальное… Кальво с содроганием вспоминал историю с соблазнением Клариче – какой стыд! А дуэль на кольях? Но в этот раз он был уверен, что выскочке не отвертеться. Андреа пожертвовал перстнем ради того, чтобы ректор припер Надьо к стенке, уличив в воровстве. И надо же – тот опять вывернулся, да так, что Беллармино еще и в ученики его пригласил! Заговоренный он, что ли?

Ярость и ненависть бушевали в душе Андреа. Он сам не замечал, как месть постепенно становилась главной целью его жизни.

– Уговаривать его бесполезно, пробовали не раз. И деньги предлагали немалые.

– Что ж, значит, придумаем что-то еще.

– Я верю в вас, мой мальчик. Если понадобится помощь – только скажите. И помните, для вас это проверочное задание. Справитесь – не пожалеете.

– Я все понял, отец Бернардо.

«Хм… Убедить вступить в орден человека, который не хочет этого делать… Впрочем, отец Поль сумел уговорить меня за пару часов… Что ж, надо подумать».

Первым делом Стефанио отправился в церковь Святой Марии и Мучеников, где каноник Спинола читал проповедь. Он пришел посреди мессы и сел, сверля взглядом священника.

Это был высокий и довольно полный человек лет сорока пяти с открытым, честным лицом. Сверкая глазами, он грозно обличал с кафедры скаредность и мздоимство. Надьо внимательно смотрел на церковника – безусловно, тот говорил искренне.

«Неудивительно, что его не удалось подкупить».

Но разглядел Стефанио и то, чего, может быть, не заметил бы другой. Пухлые губы и мягкий подбородок каноника говорили о сладострастии натуры и склонности к безрассудным поступкам. Стефанио удовлетворенно улыбнулся и вышел: он увидел все, что хотел.

Через час он уже подходил к дому, который снимала для своих нужд труппа Федели.

Тремя днями позже к канонику Спиноле прибежал незнакомый юноша и позвал его к умирающей. Священник вошел в небогатый, но довольно приличный дом, пожилая служанка проводила его на второй этаж и постучала.

Дверь в комнату открыл мужчина средних лет в длинном темном одеянии.

– Здравствуйте, падре, – поклонился он. – Я доктор Пести.

– Как больная?

– Очень, очень плоха. Не знаю, как вы будете ее исповедовать, она еле говорит. Проходите.

На кровати, которая занимала полкомнаты, каноник увидел красивую молодую женщину с закрытыми глазами. Лицо ее было бледно, на щеках горел болезненный румянец, грудь под тонкой полотняной рубашкой вздымалась. Спинола сочувственно покачал головой и обернулся к доктору.

– Каковы ее шансы?

– Никаких, падре. У синьоры Бернолло последняя стадия синдрома Святого Макария.

Каноник не знал такой болезни, но по тону врача понял, что женщина находится на краю могилы. Он тяжело вздохнул.

– Позвольте мне начать таинство.

Пожилая служанка, все еще стоявшая в дверях, тотчас вышла, следом за ней комнату покинул и доктор.

Священник положил на столике рядом с кроватью Библию, крест и открыл маленький пузырек с елеем. Потом сел на стоящий рядом стул и, осторожно взяв больную за руку, мягко спросил:

– Вы меня слышите, синьора?

Веки женщины дрогнули, одними губами она прошептала:

– Да.

У каноника сжалось сердце: такая молодая, красивая, ей бы жить да жить!

– Синьора Бернолло, вам необходимо исповедоваться.

Она что-то прошептала, но Спинола не расслышал. Он наклонился к ее губам, пытаясь разобрать слова, женщина вдруг обвила руками его шею, ее дыхание участилось. С силой, удивительной для умирающей, она притянула голову каноника к себе и впилась губами в его губы.

От неожиданности он и не думал сопротивляться. Плоть его восстала, тело захватили горячие волны желания, и Спинола, позабыв обо всем, ответил на поцелуй.

Короткая возня, сплетение тел… Синьора Бернолло вдруг громко застонала, и в ту же секунду дверь отворилась. Вошедшая служанка замерла и в ужасе уставилась на каноника в задранной рясе, оседлавшего ее госпожу.

Священник плохо помнил, как унес оттуда ноги. Добравшись до дома, он попытался понять, что же произошло. Как умирающая вдруг так быстро ожила? Или это была ловушка? Зачем? Да и кто от всего этого выиграл? Непонятно.

Однако на этом злоключения каноника не закончились. Через несколько дней прямо в церкви к нему подошли два сбира-инквизитора и препроводили в Службу святого следствия. Там за столом, покрытым черным бархатом, сидели два священника и инквизитор-председатель.

Спинола не отличался трусостью, но и дураком не был, а потому ясно осознавал, куда попал. Отсюда обычно никто не выходил. Теперь понятно, для чего устроили представление с «умирающей» соблазнительницей. Кому-то он, отец Спинола, помешал, и его решили устранить самым действенным способом.

Председатель гнусавым голосом зачитал обвинение. Так и есть: синьора Бернолло пожаловалась на попытку соблазнить ее во время исповеди. Хотя мало кто из священников в действительности соблюдал обет целомудрия, случаи, когда кого-то ловили за руку, тщательно расследовались и наказывались. Каноник отчетливо понимал: его обвиняют в страшном грехе, и ему никогда не доказать, что он сам оказался жертвой соблазнительницы.

Тем не менее он отказался признать свою вину и был отправлен в тюремную камеру при инквизиционном трибунале «для размышлений о бесполезности упорствовать в грехе», как выразился председатель. Спинола понимал: у него есть день-два, а затем его начнут запугивать и пытать. Похоже, пора ставить на жизни крест.

Дверь камеры открылась, и вошел молодой, на удивление красивый иезуит в сопровождении уже знакомого Спиноле инквизитора-председателя. Каноник тяжело поднялся с накиданной на полу соломы, служившей ему постелью. Уже неделю находился он здесь, каждую минуту ожидая вызова на допрос и пыток, но почему-то на этот раз святая инквизиция не спешила. Зато нервы узника за эти дни были измотаны до предела.

Иезуит шагнул вперед и с поклоном сказал:

– Здравствуйте, отец Спинола. Мое имя Стефанио Надьо. Генерал прислал меня уладить это досадное недоразумение.

«Генерал? Он говорит о Вителлески? А этот здесь при чем?»

Внутреннее чутье подсказало канонику, что вопросов лучше не задавать. Поэтому он лишь поклонился в знак приветствия и молча ждал продолжения.

– Поскольку вы вступили в орден Иисуса, генерал имеет полномочия сам разбирать ваше дело. Вам следовало сказать господам из святого следствия, что вы иезуит, и тогда инцидент разрешился бы сам собой.

Стефанио пристально посмотрел на каноника и со значением спросил:

– С вами все в порядке? Вы ведь понимаете, о чем я говорю?

Каноник мгновенно сообразил, что ему представляется уникальный шанс спастись. Если он сейчас подтвердит слова молодого красавца, то вступления в орден ему не избежать, но теперь оно казалось Спиноле гораздо более желанным, чем пару недель назад. Скрывая волнение, он кивнул.

– Конечно, я все понимаю. Вы совершенно правы, брат Стефанио, мне следовало раньше сказать о вступлении в орден, но я как-то выпустил это из виду.

Инквизитор прищурился, сверля его взглядом.

– Вы подтверждаете, что являетесь членом ордена Иисуса?

– Конечно, – снова кивнул каноник и обернулся к Стефанио. – Вы ведь можете показать бумаги, не правда ли?

Тот едва заметно улыбнулся.

– Уже.

– Тогда вы можете идти, – сухо сообщил инквизитор. – Надеюсь, благочестивый генерал Вителлески не оставит ваше распутство без внимания.

Вскоре Стефанио и Спинола уже ехали к зданию коллегии в карете Роберто Беллармино.

– Я могу рассчитывать на вашу искренность, синьор Надьо?

– Сделайте одолжение, отец мой.

– Это вы… то есть ваши братья-иезуиты устроили представление с исповедью?

– Каноник, – ужаснулся Стефанио, – как вы могли такое подумать! Синьор Беллармино узнал о вашем аресте и послал меня, чтобы спасти вас, только и всего.

Спинола внимательно посмотрел на молодого человека, словно желая прочесть правду в его душе. Тот ответил прямым, честным взглядом, и опасения священника развеялись.

– Я верю вам, мой друг, – проникновенно сказал каноник.

Получасом позже, проводив Спинолу к ректору, Стефанио направился к дому, который снимала труппа Федели. Он спешил передать деньги актерам, сыгравшим синьору Бернолло, ее служанку и доктора. Плату Чикко, жуликоватому парню, спасенному им когда-то от разъяренных крестьян, а сейчас изобразившему посыльного, он вручил заранее.