Текст книги "Слово чести (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Знаешь, что обиднее всего? – вдруг шепнула Алла. – Что моё мнение в этих расчётах никто не учитывает. Сперва имя, потом состояние, потом связи. А чего хочу я – это так, примечание мелким шрифтом, внизу страницы.

– В дворянских кругах это, увы, обычное дело, – отозвался я.

– А я не хочу так. – Она вскинула подбородок и на миг стала очень похожа на мать – тот же ледяной огонь полыхнул в её глазах. – Поэтому и жду. И, заметь, жду не партию. Не выгодный союз титула и таланта, как пишут в газетах. А вполне конкретного человека, который сейчас стоит и делает вид для всех окружающих, что обсуждает со мной погоду.

На это у меня, надо признать, готового ответа не нашлось. Что было редкостью – обычно я за словом в карман не лез.

– Я боюсь, что за время твоего путешествия родители снова найдут мне кого-то в женихи, – сказала девушка, и её тихий голос дрогнул. – Я боюсь, что ты не успеешь…

Я огляделся по сторонам и, убедившись, что за нами никто не наблюдал, накрыл ладонь Аллы своей.

– Я не могу отказаться от поездки. От того, как она пройдёт, во многом будут зависеть милости и от нашего государя. – Я говорил тихо и ровно, чтобы голос не выдал больше, чем следует. – Мы поедем туда работать, а не развлекаться. И как только выполним обязательства, вернёмся в Петербург. А там – свадьба Лены. Когда сестра станет Ушаковой, мы окончательно станем роднёй графам. И тогда даже твоей матушке будет уже не так просто отказать.

– Значит, ты всё рассчитал, – вздохнула она.

– Я ювелир, – пожал я плечами. – Я привык рассчитывать и знаю, что в иных делах спешка может привести к катастрофе. Граф Ушаков тоже поначалу не соглашался на желание Дениса жениться на Лене. Как видишь, мнение он изменил. И я смею надеяться, что смогу изменить и мнение твоей матери.

– А тебе самому не тяжело? – вдруг спросила она. – Всё время держать лицо. Всё время ждать. Ты ведь тоже не каменный…

– Иногда тяжело, – признался я.

И это, пожалуй, было самым откровенным, что я позволил себе за весь вечер.

– Но я знаю, ради чего всё это, – улыбнулся я. – А когда знаешь, держаться проще.

Она помолчала, а потом подняла на меня глаза.

– Я подожду, – сказала Алла просто. – Сколько нужно.

Я уже слышал эти её слова однажды. И, видит бог, помнил их лучше, чем расчёты по любому контуру.

– Я вернусь, – сказал я. – С тем, с чем нужно. И тогда мы перестанем разговаривать намёками.

Она коснулась губами моих, но тут дальнем конце галереи мелькнул чей-то силуэт – кто-то шёл в нашу сторону. Алла отступила на полшага, складки её платья качнулись, и между нами снова образовалось приличное расстояние.

– Мне пора, – шепнула она. – Мама хватится.

– Иди. – Я чуть улыбнулся. – Только не оборачивайся. У твоей матушки глаза на затылке, а мне прямо сейчас сложно держать лицо.

Алла тихо засмеялась и ушла, оставив после себя аромат нежности и цветочных духов. А я остался стоять у окна.

Ничего не было решено. Ни помолвки, ни обещаний, ни даже внятного разрешения. Всё то же «после Китая», всё та же отложенная партия. По всем расчётам – я не выиграл ничего.

И всё же дышать стало легче.

Потому что у нас появилось то, чего раньше не было.

Надежда.

А с надеждой, как и с хорошим камнем, можно работать.

Глава 7

Приём отгремел, и все домочадцы, наконец, выдохнули.

Газетчики ещё пару дней мусолили «союз титула и таланта», а потом и их дифирамбы иссякли. Лена вернулась к накладным и поставщикам, Лидия Павловна – к эскизам и свадебным хлопотам, которые только начинались, отец – к своим заказам. А я вернулся туда, где меня всё это время терпеливо дожидался мой персональный противник.

Чёрный бриллиант лежал на бархате и, казалось, даже блестел гранями с издевательством.

– Ну здравствуй, – сказал я ему. – Соскучился?

Камень ожидаемо не ответил.

Следующие рабочие дни слились для меня в один длинный, безрадостный эксперимент. Я подходил со всех сторон, какие только мог придумать.

Сперва усилил каналы – влил в прозрачные алмазы вдвое больше прежнего, рассчитывая, что мощный поток всё же проскочит центр насквозь, и камень хоть что-то отдаст наружу. Алмаз принял двойную порцию с тем же ровным аппетитом.

Потом я перенёс фокус – сместил центр концентрации вязи, чтобы потоки сходились не строго в камне, а чуть в стороне, по касательной. Идея была красивая: пусть сила лишь скользит мимо, а камень подбирает остатки. Камень подбирать остатки не пожелал. Он развернул тягу и слизал весь поток целиком, как кот сметану.

Я поставил буферные крапаны – четыре платиновые лапки с микроскопическими вставками халцедона, чтобы те приняли удар на себя и сгладили подачу. Халцедон продержался секунды три, и всё стало по-прежнему.

Я даже попробовал раздробить нагрузку – раскидать её по всему кольцу мелких чёрных, чтобы центральный камень получал силу не напрямую, а отражённой, ослабленной. Поле мелких чёрных камней честно вспыхнуло. А затем включился большой камень – и снова сожрал всё.

Каждый раз – одно и то же.

– Александр Васильевич, – осторожно подал голос Холмский после очередного провала. Он давно бросил свою работу и теперь наблюдал за моими мучениями с жадным любопытством будущего артефактора. – А может, он всё же бракованный?

Я покачал головой.

– Нет, просто у него такая особенность.

Воронин у своего верстака хмыкнул в усы, но от комментариев воздержался. Вот уж не думал я, что один чудной камень решил устроить мне внеурочный экзамен на Грандмастера!

К концу той же недели заглянула Лена – с очередной накладной и выражением лица, которое я слишком хорошо знал.

– Саша, ты в курсе, сколько мы извели платины и халцедона на твои опыты?

– Примерно представляю.

– Не представляешь. – Она положила лист передо мной. – Я не жалуюсь, эксперименты – это нормально, на том и стоим… Но если через пару недель у нас не будет результата, я начну задавать неудобные вопросы. И ответы мне уже заранее не нравятся.

– Через пару недель будет результат, – пообещал я.

– Какой именно?

– Либо у нас будет яйцо, либо нервный срыв. Можешь начинать принимать ставки.

Лена фыркнула, но в её глазах мелькнула тревога. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понять: так шучу я обычно только тогда, когда дело и правда плохо.

К концу недели я уже просто перестал считать попытки. Спал по три-четыре часа, ел когда придётся, чем доводил Марью Ивановну до тихого отчаяния. Она подкарауливала меня на лестнице с тарелкой и смотрела так, будто я не над камнем работаю, а нарочно себя в гроб загоняю.

– Александр Васильевич, голубчик, на вас же лица нет.

– Лицо есть, Марья Ивановна. Просто помятое.

– Вот сляжете – кто за вас этот камень будет мучить?

А на четверг был назначен урок с Сюем. И отменять его я не имел права – до Поднебесной оставалось всё меньше времени, а знал я всё ещё преступно мало.

* * *

Сюй явился точно к шести, как всегда, – с кожаной папкой под мышкой. А невозмутимое выражение его лица начинало вызывать у меня зависть.

Мы расположились в малой гостиной. На столе уже ждал чай в саксонском сервизе, и Сюй неспешно разложил свои листы.

– Сегодня, Александр Васильевич, я предлагаю разобрать застольный этикет, – начал он. – Порядок тостов при дворе устроен несколько иначе, чем в Российской империи. Кто пьёт первым, за кого, в какую сторону поворачивают чашу…

Я честно пытался слушать. Записывал, кивал в нужных местах, но строчки перед глазами расплывались, иероглифы складывались в орнамент, а голос Сюя доносился будто сквозь толщу воды. Наконец, я поймал себя на том, что несколько секунд тупо смотрю в одну точку и не понимаю, о чём вообще идёт речь.

Сюй замолчал.

Я поднял глаза. Он смотрел на меня – спокойно, внимательно, но без толики упрёка.

– Александр Васильевич, – произнёс он мягко. – Вы здесь, но мысли ваши блуждают где-то далеко отсюда. Я могу продолжить урок, но вижу, что сегодня от этого толку не будет. Что вас гложет? Вы можете поделиться?

Я хотел отмахнуться – мол, пустяки, недоспал. Но лгать Сюю было занятием бессмысленным: он читал людей так же легко, как я читал камни.

– Работа, – признался я. – Один заказ. Точнее, один камень.

И, сам не ожидая от себя такой откровенности, я рассказал ему о своей тихой войне. О чёрном бриллианте, который должен был стать сердцем «Сингулярности». О том, как он пьёт любую силу и не отдаёт ни искры. О целой неделе проб, каждая из которых ничем не заканчивалась ничем новым.

– Он создан, чтобы поглощать, – закончил я устало. – А мне нужно, чтобы он отдавал энергию в артефакт. И я уже всерьёз думаю, что эти две вещи не совместимы.

Сюй слушал, не перебивая. Потом аккуратно взял со стола чашку, сделал аккуратный глоток и поставил обратно.

– У нас говорят, – сказал он негромко, – что глупец строит плотину поперёк реки и удивляется, что его смыло. А мудрец поставит на этой реке мельницу, и её сила будет на него работать. – Он чуть улыбнулся. – Река не меняется, Александр Васильевич. Меняется тот, кто с ней работает.

Я печально усмехнулся.

– У меня не река, господин Сюй. У меня камень, который жрёт всё подряд.

– Это и есть река. Такова его природа, его путь. – Сюй провёл рукой над сервизом. – Вы целую неделю воюете с природой вещи. Заставляете её делать то, чего она делать не желает и не может. На Западе это называют упорством. У нас – бессмысленным упрямством, которое всегда ведёт к проигрышу. Вода точит камень не потому, что бьёт сильнее. А потому, что не спорит с его формой и не торопится.

Он снова пригубил чай.

– Вы спрашиваете, как заставить камень отдавать. А спросите иначе. Он хочет брать – прекрасно. Пусть берёт. Вопрос лишь в том, чтобы то, как он берёт, служило вам, а не против вас. Не ломайте природу вещи. Поверните её результат в свою сторону.

Он взял чайник и, не спрашивая, подлил мне чаю. Тонкая струйка послушно наполнила чашку.

– Видите? Вода не спорит с чашкой. Она просто заполняет то, что ей дают. – Сюй поставил чайник. – У нас есть старое изречение: полезна не глина сосуда, а пустота внутри него. Без пустоты в чашку нечего налить. Люди Запада ценят вещь по тому, что в ней есть. А половина пользы вещи – в том, чего в ней нет. В пустоте. В готовности принять. – Он чуть склонил голову. – Подумайте, Александр Васильевич. Может быть, ваш камень ценен не тем, что способен дать, а тем, что готов вобрать.

Я молчал. В голове что-то медленно сдвинулось – будто заело шестерню, а потом она со скрипом провернулась на один зуб.

– Звучит как тост, – сказал я наконец. – Красиво и непонятно.

– Тосты на то и нужны. – Сюй невозмутимо собрал листы. – На сегодня закончим. От вас сейчас всё равно толку, как от потухшей свечи. Подумайте над рекой, Александр Васильевич. А этикет никуда не денется.

– Подумаю, – пообещал я. И, как ни странно, не покривил душой.

* * *

Спать я, разумеется, опять не лёг.

Я сидел в кабинете при свете одной лампы, передо мной на контрольной платине лежал чёрный бриллиант, а в голове звучал голос Сюя: «Не ломайте природу вещи. Поверните её результат в свою сторону».

Всю неделю – да что там неделю, с самого первого дня – я делал одно и то же. Лил силу в камень и ждал, когда он наполнится и вспыхнет. Строил плотину. И каждый раз меня смывало.

Я смотрел на чёрную точку в центре пластины и попробовал думать не о том, как её победить, а о том, что она такое на самом деле.

Чёрная дыра.

Я ведь сам её так назвал. Сам выбрал имя – «Сингулярность». И всё это время воспринимал его как насмешку: мол, хотел сделать красивую метафору, а получил настоящую дыру. Но что, если имя было не насмешкой, а подсказкой?

Чёрная дыра не может светить. Светит другое. Светит то, что в неё падает: газ, пыль, обломки звёзд – всё, что закручивается вокруг и срывается внутрь по спирали, раскаляясь от чудовищной тяги. Сияет не сама бездна. Сияет дорога в неё.

Я медленно выпрямился.

Всё это время я пытался заставить камень быть источником. А он был не источником. Он был стоком. Воронкой. Насосом.

И если так – то не нужно ничего в него вливать и ждать отдачи. Нужно дать ему то, что он умеет: тянуть. Пусть тянет силу из окружающих камней – из прозрачных алмазов, из «хвостов галактики», из всего поля. Он будет тянуть её к себе по спирали – и вот эта-то спираль и засияет. Не центр. Дорога к центру. Сам процесс поглощения и станет светом.

Я схватил альбом.

Карандаш заскрипел сам собой. Я разворачивал прежнюю схему наизнанку. Раньше вязь гнала силу внутрь, к камню. Теперь я разворачивал стрелки – пусть камень сам вытягивает заряд из алмазных «галактик». Прозрачные нити вспыхнут не от того, что по ним льют, а от того, что по ним высасывают, – энергия понесётся по спирали к центру, и каждая нить будет гореть тем ярче, чем ближе к жерлу.

Оставался один вопрос. Самый неприятный. Камень выпьет поле – и что дальше? Высосет всё досуха, как высасывал каждый раз, и погаснет вместе с ним?

И тут шестерёнки в моей голове провернулись окончательно.

Петля.

Замкнутая петля. Обратный ход.

Камень тянет силу из поля – но эта сила не пропадает в нём навсегда. Из его собственного резервуара – а резервуар у этого камня бездонный, отец сам сказал – я выведу обратный канал. Тонкий, скрытый в вязи возврат, по которому часть запасённой силы будет уходить назад, в кольцо мелких чёрных, подпитывая поле. Поле снова отдаёт центру. Центр снова гонит часть назад. Круг замкнётся.

Значит, сток-двигатель. Камень, который сам себя будет кормить, потому что не умеет иначе.

Заряди один раз – и он закрутит этот маховик сам, тягой, заложенной в его природу. Будет вечно высасывать поле и вечно его подпитывать, и спираль не погаснет, пока цел контур. А тяга к носителю, та самая ласковая, что лезла ко мне по каналам, – ей просто некуда будет деться. Замкнутый круг не выпускает наружу ничего. Зверю незачем грызть руку хозяина, если перед ним бесконечная миска.

Я писал, зачёркивал, считал. Формула выходила уродливая, ни на что не похожая – артефактор старой школы перекрестился бы и сжёг такой чертёж. Контур, который работает не на наполнении, а на голоде. Который светит не потому, что отдаёт, а потому, что отнимает.

Где-то в середине ночи дверь скрипнула. Марья Ивановна, привлечённая светом из-под двери, заглянула с твёрдым намерением загнать меня в постель – и осеклась. Видок у меня, надо полагать, был не сонный, а наоборот, лихорадочный.

– Ой. – Она оценила обстановку. – Опять не спите.

– Не сплю, Марья Ивановна. Но сегодня – с удовольствием.

– Так я вам хоть чаю заварю. И пирога отрежу… – Она исчезла и через минуту вернулась с подносом. – Раз уж всё равно колдуете, так хоть не на пустой желудок.

И – поразительное дело – на этот раз я поел. Прямо за чертежом, роняя крошки на формулы. Голод, как выяснилось, прекрасно уживается с озарением, когда оно наконец-то правильное.

За окном начало сереть, когда я поставил последнюю точку.

На листе лежала «Сингулярность» – настоящая. И это уже была не красивая метафора. Это была инструкция.

* * *

Отца я поймал за утренним кофе.

Видок у меня, надо полагать, был соответствующий – небритый, с красными глазами и альбомом под мышкой, как у сумасшедшего изобретателя из дешёвого синематографа. Василий оглядел меня поверх чашки и отставил газету. По одному моему лицу он понял: ночь прошла не зря.

– Излагай, – сказал он. – Только сядь сначала, а то, боюсь, упадёшь.

Я сел и рассказал, к чему пришёл. Сбивчиво, перескакивая, тыкая карандашом в чертёж. Отец слушал молча, и по его лицу было трудно понять, понравилась ли ему эта идея.

– То есть, – медленно произнёс он, когда я выдохся, – ты предлагаешь построить артефакт, который сам себя ест.

– Который сам себя кормит, – поправил я. – Это разные вещи.

– Допустим. – Он постучал пальцем по столу. – Вопрос первый. Если он выпьет поле быстрее, чем твоя петля успеет его подпитать? Что тогда? Снова схема посыпется?

– Не успеет посыпаться, если обратный ход будет быстрее тяги. Я заложил возврат с упреждением. Камень ещё только тянется к мелким чёрным бриллиантам – а они уже подзаряжены из его же резервуара.

Василий хмыкнул, но кивнул.

– Допустим. Вопрос второй – начальный заряд. Откуда возьмётся первая искра, чтобы маховик закрутился?

– Из самого камня, – отозвался я. – У него внутри столько силы, что хватит на десяток таких яиц. Мне не нужно его наполнять – он уже полон под завязку. Мне нужно только открыть ему вентиль. И, кажется, я придумал, как это сделать. Нужен другой крупный бриллиант, который будет давать начальную искру и запускать процесс.

Отец покачал головой и снова углубился в изучение схемы.

– Ну, предположим, Саша. А что будем делать с тягой камня к носителю? С той, которая потянулась к тебе, когда ты давал импульсы. Где гарантия, что в замкнутом контуре она не найдёт лазейку?

– Лазейки нет. – Я ткнул карандашом в чертёж. – Петля замкнута. Камень не сможет тянуться наружу – у него под носом бесконечный круг, который вкуснее любого мастера. Сытому зверю охотиться лень.

– Хорошо. Последнее. – Василий всё никак не отступал, но это мне нравилось. Работа такого уровня требовала максимально критического подхода. – А если петля где-нибудь порвётся? Скол, трещина, неудачный удар – и замкнутый круг разомкнулся. Что сделает твой сытый зверь, оставшись без миски?

Я помолчал. Над этим я пока не думал.

– Тогда он потянется к ближайшему источнику, – признал я честно. – К тому, кто держит яйцо в руках.

– Вот. – Отец поднял палец. – Значит, контур должен успеть заглохнуть сам, едва петля нарушена. Не тянуться – а засыпать. Это обязательно нужно заложить сразу, на уровне вязи. Иначе Департамент Дениса твою красоту к показу не допустит. И будет прав.

– Согласен. Заложу, – кивнул я. И мысленно дописал в схему ещё одну строчку.

Отец долго молчал, разглядывая мой наспех сделанный чертёж. Я видел, как на его лице скепсис медленно боролся с надеждой. И надежда, кажется, побеждала.

– Знаешь, – сказал он наконец, – это против всех правил, которым меня учили полтора века нашего ремесла. Контур, работающий на голоде. Артефакт, который светит, отнимая. – Он покачал головой. – Любой Грандмастер старой школы выставил бы тебя за дверь, не вглядываясь в чертёж.

– Полагаю, мало какой Грандмастер старой школы держал в руках бразильский чёрный алмаз, – отозвался я.

Василий поднял на меня глаза и вдруг едва заметно усмехнулся.

– А ведь может сработать, – проговорил он. – Чёрт возьми, может…

Он встал, залпом допил остывший кофе и кивнул на дверь:

– Собирай заново малый контур на контрольной пластине, как в прошлый раз. Если эта твоя самопитающаяся ересь хотя бы продержится минуту – будем считать, что мы спасли заказ. А если нет… – он пожал плечами, – хотя бы выспишься. Потому что после этого я отправлю тебя на отдых.

– Заманчивое предложение, – сказал я. – Прямо не знаю, чего и хотеть.

– И вот что, Саша. – Отец задержался в дверях. – Даже если контур заработает, это ещё полдела. Малый контур – игрушка. А впереди само яйцо: поле в десятки камней, центральный в гнезде, обратный ход на всю эту махину. Там твоя петля поведёт себя иначе, у нас будут большие проблемы.

– Знаю, – сказал я. – Но сначала дай мне опробовать эту идею на практике. А там разберёмся и с яйцом, и с Дядей Костей.

– Разберёмся. – Он кивнул и добавил, уже выходя: – Поспи хоть пару часов. На свежую голову руки твёрже.

Спать я, разумеется, не собирался. Руки уже чесались взяться за резец.

Впервые за неделю я смотрел на чёрный камень не как на врага, а как на загадочный двигатель, который я наконец-то понял, как запустить.

Глава 8

В кои-то веки я послушался совета отца и отправился спать.

А на следующий день, едва только проснувшись и, к своему удивлению, выспавшись, я плеснул в лицо холодной воды, переоделся в рабочее и спустился в мастерскую, пока вдохновение не выветрилось вместе с остатками кофеина.

Пробную пластину я собрал заново – из нового чернёного серебра, а вот камни взял их тех, что мы подобрали под проект.

– Миша! Позови ко мне Егорова, пожалуйста, – окликнул я одного из мастеров.

Старший мастер появился в мастерской с кружкой кофе и незажжённой сигаретой в зубах. Кажется, мой слегка посвежевший вид внушил ему надежду.

– Звали, Александр Васильевич?

– Звал. Мне нужен изумруд. Примерно в полкарата, огранки багет, чистый, с ровной отдачей стихии. И один прозрачный бриллиант под запал – примерно на карат. Активный, быстрый.

Егоров, не задавая лишних вопросов, ушёл к сейфам и через четверть часа выложил передо мной на бархат несколько вариантов. Я выбрал изумруд глубокого травянистого оттенка – спокойный, основательный камень, какой и должен символизировать стихию земли. Земля – антагонист воздушной стихии. И это я намеревался использовать в новой схеме.

– Хороший выбор, – одобрил Егоров, разглядывая отобранный изумруд на свет. – Колумбийский, отдача чистая, сам камень без облагораживаний. Даже жалко такой в эксперимент пускать, но вам виднее. – Он покосился на чёрный бриллиант и понизил голос: – А этот ваш чёрный – тот ещё паразит, конечно.

– Знаю, – усмехнулся я. – Потому и решил добавить землю, чтобы было кому его осаживать.

– Поясните замысел, Александр Васильевич, – Воронин подобрался ближе и уставился на каракули, в которых с трудом угадывалась новая схема. – Я этой вашей новой идеи, признаться, пока не понимаю.

– Объясняю на пальцах. – Я положил перед ним листы. – Раньше я гнал силу в чёрный камень, а теперь будет наоборот. Чёрный сам будет тянуть заряд из поля, по спирали, к себе. Тяга и даст свет, который мы хотели сделать в артефакте. Вот эти прозрачные алмазы – «хвосты» галактик – загорятся не оттого, что в них льют силу, а оттого, что из них её высасывают.

– А не высосет всё досуха?

– Для этого придумана энергетическая петля. – Я ткнул карандашом. – Обратный ход. Часть силы из резервуара камня я по скрытому каналу возвращаю в поле. Поле кормит центр, центр кормит поле. Замкнутый круг.

– А изумруд тогда зачем? – встрял Холмский, который, разумеется, уже стоял у меня за спиной.

– Изумруд – это противовес, – сказал я. – Чёрный камень ненасытен, ему дай волю – он закрутит маховик так, что разорвёт петлю. А земля не любит спешки. Изумруд встанет посередине, между полем и центром, и будет придерживать тягу, чтобы поток тёк ровно. Да, ради этого немного придётся переделать дизайн и придумать, куда поставить ещё два камня, но, думаю, Лидия Павловна легко с этим справится.

Холмский смотрел на меня так, словно я у него на глазах превращал свинец в золото. Ну, в каком-то смысле так оно и было.

А дальше пошла работа, которую я любил больше всего на свете и за которую был готов не спать сутками.

Я наносил новую вязь – медленно, разворачивая стрелки наизнанку, пуская их к центру по тугой энергетической спирали из платины. Изумруд пока что сел в гнездо между третьим и четвёртым витком – точно на стыке, где тяга была сильнее всего. Крупный прозрачный бриллиант-запал занял место чуть в стороне. Его задача – дать первую искру и тут же деактивироваться.

Самым сложным была фазировка. Обратный ход полагалось пустить с упреждением – так, чтобы поле подзаряжалось на долю мгновения раньше, чем центр успеет его выпить. Промахнёшься хоть на волос – и всё пропало.

Я выверял каждый виток трижды. Первый расчёт у меня не сошёлся, и два витка пришлось перекладывать заново. Обратный ход – штука капризная: на бумаге всё ровно и предсказуемо, но металлы и камни вносят свои корректировки. К третьему часу я уже разговаривал с вязью вслух, и Холмский на всякий случай отошёл подальше.

И, помня вчерашний разговор с отцом, я заложил предохранитель – тонкую сторожевую нить в вязи, по которой контур, если петля всё же где-нибудь разорвётся, просто деактивируется, а наш камень – заснёт.

К полудню пластина была готова.

Я выпрямился, размял затёкшую спину и оглядел дело рук своих. На чёрном серебре лежала маленькая Вселенная – изумрудная точка на витке, прозрачные нити спиралью, кольцо угольной крошки по краю и бездонный чёрный зрачок в самом сердце.

Оставалось узнать, гений я или всё же идиот. Третьего в нашем деле обычно не дано.

* * *

За отцом я посылать не стал – он явился сам, видимо, съедаемый любопытством.

Однако же Василий вошёл в мастерскую с таким видом, будто случайно проходил мимо и решил узнать, как у нас дела. Я не стал его разоблачать.

– Готово? – спросил он, останавливаясь у моего стола.

– Сейчас узнаем.

Холмский притих. Воронин отложил работу. Даже Егоров вышел из своего угла. В мастерской стало душно и тихо, как перед грозой, – лишь на улице цокали копыта запряжённых в туристические кареты лошадей да гудели автомобили на Невском.

Я надел белые перчатки, выровнял дыхание и положил ладонь над пластиной.

И не стал, как раньше, лить силу в чёрный камень. Я тронул запал.

Прозрачный якутский бриллиант вспыхнул короткой искрой – одной-единственной, как чиркнувшая спичка. Этого хватило – чёрный бриллиант почуял силу – и, верный своей ненасытной природе, потянулся за ней.

Дальше всё произошло всего за один удар сердца, но мне эта секунда показалась бесконечностью.

Полупрозрачные нити занялись от края – не ровным светом, а живым, текучим и пульсирующим. Свет понёсся по спирали внутрь, к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу, – точь-в-точь как срывается в воронку чёрной дыры всё, что подходит к ней слишком близко. Изумруд на стыке вспыхнул густым зелёным и придержал поток – я почти физически ощутил, как стихия земли упёрлась в эту бешеную тягу и не дала ей сорваться.

А в самом центре чёрный камень… не вспыхнул.

Он запульсировал.

Глубоко, ровно, как бьётся большое сердце. Он не отдавал свет, а пожирал его, и от этого вокруг него всё сияло только ярче. Поле мелких чёрных бриллиантов по краю замерцало в такт. Обратный ход сработал – я видел по вязи, как часть силы уходит назад, в кольцо, подкармливая поле за миг до того, как центр его выпьет.

Круг замкнулся, маховик закрутился.

И процесс шёл. Секунду, две, пять, десять…

Маленькая галактика жила у меня на ладони, медленно вращаясь спиралью света вокруг чёрного сердца, и гасить её было незачем.

– Мать честная, – выдохнул Воронин.

Холмский ничего не сказал. Лишь стоял с открытым ртом и круглыми глазами, а на лице у него было написан чистый восторг человека, увидевшего невозможное.

– Александр Васильевич… – выдохнул он шёпотом, будто боялся спугнуть. – Оно же… оно живое. Прямо как настоящая галактика. Как их в телескопах показывают…

– Не живое, – поправил я. – Просто голодное. Но издали – да, не отличить.

Холмский осторожно потянулся пальцем к спирали – и тут же отдёрнул руку, вспомнив, с чем имеет дело.

– А можно потрогать?

– Потрогаешь – и палец твой утянет в ту же воронку, – хмыкнул Воронин. – Будешь потом одной рукой платину полировать.

– Ну не пугайте юношу, – улыбнулся я. – Ничего с твоим пальцем не случится, Николай. Но лучше не дёргать контур лишний раз. Тем более что это первая сборка.

Я покосился на отца.

Василий молчал, но я уже хорошо знал это его молчание. Он смотрел на вращающуюся спираль, и в уголках его глаз собрались морщинки. Это означало высшую степень одобрения.

– Работает, – сказал он наконец. Тихо. – Чёрт меня дери, Саша! Работает! Ты оказался прав…

– Работает, – согласился я.

И позволил себе на одну секунду просто полюбоваться. Неделя поражений того стоила.

А потом я полез проверять предел. Потому что любоваться – это хорошо, но платят нам за другое.

– Не наглей, – буркнул отец, угадав моё намерение. – Дай схеме поработать спокойно.

– Дам. Но сначала узнаю, где у неё потолок.

Я начал медленно поднимать мощность. На малой контур держался идеально – ровно, послушно, как хорошо настроенный механизм. На средней – тоже. Спираль вращалась чуть быстрее, пульс ядра участился, изумруд наливался зеленью, но петля стояла твёрдо.

А потом я довёл подачу до полной и почувствовал дрожь.

Едва уловимую, на грани ощущения. Будто где-то на стыках поля и центра прошёл тонкий звон, какой бывает, когда проводишь мокрым пальцем по краю бокала. Спираль на миг сбилась с ровного хода – дёрнулась, как сердце, пропустившее удар, – и тут же выровнялась, стоило мне сбросить мощность.

Я погасил контур. Маленькая галактика погасла, оставив на чёрном серебре только потухшие камни.

– Ну что? – сразу спросил отец.

– На полной – дрожит, – честно сказал я. – На малой и средней – как влитая. А на пределе что-то звенит. На стыках.

Василий нахмурился, взял лупу, склонился над пластиной.

– Резонанс, вероятно, – проговорил он. – Поле и центр на полной мощности не совпадают по пульсации. Пока терпимо, но в большом яйце, где камней не пять, а несколько сотен…

– … звенеть будет о полной, – закончил я. – Знаю.

– И не просто звенеть. – Отец постучал по краю пластины. – В большом яйце такой диссонанс может в клочья разнести петлю. И тогда твой предохранитель может не успеть сработать. Проверять это впервые перед Дядей Костей я бы не рискнул.

– Да уж, – отозвался я.

Мы переглянулись. Главную задачу я решил – обратный контур работал, заказ был спасён. Но праздновать ещё было рано: где-то там, на полной мощности, меня уже поджидала следующая сложность.

– Ладно, – сказал я. – С этим разберёмся, когда дойдём до сборки яйца. Сейчас главное – что сама идея имеет право на жизнь. Принцип верный. Остальное – вопрос настройки.

Чёрный камень лежал на пластине, тёмный и невозмутимый, как и неделю назад. Но теперь это был мой камень. Я нашёл к нему ключ.

А упрямую дрожь на стыках я ему ещё припомню.

* * *

Вечером Марья Ивановна закатила ужин, какого не бывало с самой помолвки.

– Раз уж Александр Васильевич изволил наконец-то победить свою каменюку, – объявила она, выставляя на стол гуся, – то и поесть по-человечески не грех. А то ходит, понимаешь, неделю как тень, того гляди в обморок свалится прямо на свои бриллианты.

Спорить с такой логикой я не стал. Тем более что гусь выглядел фантастически аппетитно.

За столом собрались все. Отец был непривычно расслаблен и даже позволил себе бокал коньяка – редкость, означавшая, что день и впрямь удался. Лидия Павловна уточняла, что именно я поменял в схеме яйца, чтобы обновить макет. А Лена бегло просматривала новости в телефоне.

– Знаешь, Саша, все эти дни ты был похож на привидение, которое забыло, где его могила, – сказала она, оторвавшись от чтения. – А Марья Ивановна всерьёз собиралась звать лекаря.

– Собиралась, – подтвердила Марья Ивановна. – И непременно позвала бы! Исхудал, под глазами тени, что кратеры на Луне, бормочет себе под нос всякое…

– Вот видишь. – Лена всплеснула руками. – Тебя спасло только то, что ты вовремя придумал выход.

– Меня спасло, – поправил я, – то, что один китаец за чашкой чая рассказал мне немного о философии их народа. Удивительное дело, но помогло.