Текст книги "Слово чести (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Когда мы закончили, Денис откинулся в кресле, потянулся и вздохнул.

– Знаешь, Саша, у меня уже голова кругом. Скорее бы это всё закончилось. Хочу просто жить с Леной, без этих торжеств…

– Это мы ещё свадьбу готовить не начали, – усмехнулся я.

– Прямо сейчас даже думать об этом не могу…

Я поднялся.

– И не нужно. Всему своё время. А я тогда поеду, нужно проконтролировать работу в мастерской.

– Спасибо, Саша, – устало улыбнулся Денис. – Не оставил меня наедине с этим светским кошмаром.

Я кивнул и вышел.

Глава 3

Через несколько дней после моего визита к Денису дом окончательно вошёл в новый ритм.

Лена понемногу привыкала к новой тяжести на руке, Лидия Павловна перестала хитро поглядывать на дочь. А Марья Ивановна, вероятно, решила, что чем невеста полнее, тем лучше, и пыталась откормить отбивающуюся от дополнительных порций оладий сестрицу.

Словом, страсти понемногу улеглись, а я, наконец, мог вернуться к работе.

В мастерской я провёл всё утро. Воронин, узнав о заказе на канделябры ещё в субботу, успел отлить две черновые серебряные основы – массивные, на шесть свечей каждая, с широким круглым подом и витым стволом. Сейчас он, склонившись над верстаком, аккуратно снимал литейные заусенцы напильником и тихо ругался, видимо, на самого себя.

– Заметку себе сделаю, – пробормотал он, увидев меня. – В следующий раз форму немного по-другому посажу. Тут вот по нижнему краю у меня неровно вышло. Терпимо, но я заметил.

– Никто не заметит, – отозвался я. – Да и вы сейчас всё исправите.

– Я заметил, этого достаточно, – буркнул Воронин.

Не только мы с отцом слыли перфекционистами…

– Понимаю.

Холмский в дальнем углу колдовал над контуром стабилизации света – я решил дать ему попробовать себя в нестандартном проекте. Хочешь вырасти – учись думать, и у Холмского появилась новая возможность проявить себя.

На рабочем столе у Николая стояла пробная свеча в маленьком держателе, а под ней – образцы самоцветов низшего порядка. Николай по очереди подносил палец к разным точкам и негромко цокал языком, проверяя отклик. Свеча горела ровным, спокойным золотистым огоньком, без характерного мерцания живого пламени.

– Кажется, у тебя получается, – отметил я.

– Получается, но с низшими самоцветами эффект не особо заметен. А со средними я не имею права работать… – Холмский взглянул на меня. – Александр Васильевич, я ещё хочу прибавить второй слой, на уровне самого подсвечника. Так контур пойдёт сквозь свечу и стабилизирует не только пламя, но и сам процесс горения. Свеча будет сгорать ровно, без потёков, чуть дольше. Это для столовой важно – чтобы за длинный ужин не пришлось менять свечи.

– Хорошая идея, Николай, – улыбнулся я. – Попробуй.

Затем я подошёл к Воронину и взял в руки одну из черновых основ. Тяжёлая, добротная, серебро высокой пробы. Я задумчиво покрутил её под лампой.

– У меня идея.

– Слушаю, Александр Васильевич.

– Канделябры по плану парные. Симметричные. Так?

– Так.

– А давай сделаем их парой, а не близнецами.

Воронин остановил напильник и посмотрел на меня.

– Поясните.

– Это ведь подарок для двоих, – сказал я. – Денис и Лена – люди разные. Сделаем так: один канделябр – со строгой гравировкой, чёткие линии, минимум камней. Второй – с гравировкой более живой, цветочной, и пару скромных топазов в основании. Издалека они будут выглядеть почти одинаковыми, но вблизи сразу станет ясно, что один «он», а другой «она».

Воронин несколько секунд смотрел на меня. Потом медленно положил напильник на верстак.

– Мне идея нравится. Только давайте обсудим, где какой сделаем.

Я взял со стола маркер, чтобы накидать поправки прямо на доске. В этот момент дверь мастерской приоткрылась, и заглянула Лена.

Сестра была в деловом сером костюме – собиралась куда-то, скорее всего, к поставщикам. На безымянном пальце мерцал бриллиант. Лена за прошедшие дни уже пообвыклась с ним – больше не прятала руку, но и не выставляла напоказ.

– Саша, у меня к тебе одна бумажка. Накладная по дополнительному серебру для канделябров, нужна твоя подпись.

– Давай.

Я взял лист, бегло пробежал глазами, поставил подпись и вернул.

Воронин, до того сосредоточенно изучавший верстак, поднял голову и сделал героическое усилие, пытаясь не пялиться на кольцо. Получалось у него средне. Я заметил, как он украдкой взглянул на руку Лены и тут же отвёл глаза.

– Елена Васильевна, – произнёс он наконец не выдержав. – Поздравляю вас, от души.

Лена слегка покраснела.

– Спасибо, Сергей Петрович.

– И с кольцом красивым. И с женихом серьёзным.

Лена окончательно зарделась, помахала нам бумажкой и быстро вышла. Воронин некоторое время молча работал напильником.

– Хороший человек её жених, – пробормотал он минуты через две. – И сам не дурак, и семья влиятельная.

– Это правда, – отозвался я.

– Будем надеяться, ваша сестра нашла своё счастье, – заключил Воронин, потом поднял на меня глаза. – Дайте Бог теперь и вам его обрести, Александр Васильевич.

Я не нашёлся что ответить, и просто кивнул.

* * *

Ближе к вечеру я набрал номер Дяди Кости. Тот снял трубку на третьем гудке.

– Александр Васильевич, – раздался знакомый бархатный голос. – Надеюсь, вы с хорошими новостями?

– Константин Филиппович, добрый день. Не уделите ли мне час этим вечером? Есть о чём поговорить по нашему общему делу.

– Смогу сегодня в восемь. «Ротонда», как обычно.

– Договорились.

Через пару часов я оказался в фойе отеля. «Англетер» встретил меня хорошо знакомым полумраком, тяжёлыми бархатными портьерами, запахом старого дерева и дорогой кожи. Швейцар кивнул мне, как старому гостю. Консьерж проводил в «Ротонду», не задавая вопросов.

Дядя Костя поднялся мне навстречу.

– Александр Васильевич! Слышал новости. Поздравляю вашу семью! Я-то думал, что вы совсем позабыли о моём заказе.

– Ну как можно такое забыть, Константин Филиппович, – ответил я, подав руку авторитету и устроившись в кресле напротив него. – Однако события на нас сыпались плотно. Сначала китайцы, потом помолвка сестры – у меня в графике в иные недели даже сон не помещался.

– Слыхал, слыхал… – Дядя Костя широко улыбнулся. – От души рад за вашу сестру. Ушаковы – род серьёзный.

Он плеснул в два стакана коньяк и подал один мне.

– Итак, Александр Васильевич, чем порадуете?

– По «Сингулярности» материалы почти собраны. Чёрные мелкие бриллианты – есть, я купил их в Антверпене. Мелкие цветные есть у нас в хранилище. С металлами тоже всё в порядке. Пока проблема с центральным камнем. Пока что я не нашёл подходящего по своим каналам. Я уже начал думать, что придётся лететь в Бомбей…

– Не придётся, – спокойно отозвался Дядя Костя.

Он открыл ящик стола, достал небольшой футляр в коричневой коже и положил на стол передо мной.

– Откройте.

Я взял футляр – стандартная антверпенская упаковка с фирменной восковой печатью одного из частных торговцев, чьё имя мне, как ни странно, было неизвестно.

– Печать разрушаем? – спросил я, глядя на Дядю Костю.

– Конечно!

Я сломал печать, откинул крышку и уставился на содержимое футляра.

На белоснежном бархате лежал чёрный бриллиант редкой красоты.

Размер – около карата с небольшим, может, карат и десять сотых. Огранка – фантазийная, неклассическая, в виде объёмного восьмигранника. И цвет превосходный – без серости и коричневых оттенков. Глубокий и густой чёрный, в котором свет просто пропадает.

Я надел перчатки, достал лупу и начал изучать камень внимательнее.

Чистота – характерная для чёрных бриллиантов: множественные включения, образующие тот самый «угольный» эффект. Огранка ровная, без сколов. Сертификат с печатью одного из крупных африканских добывающих домов – я его узнал.

И, главное, магическая активность.

Я провёл пальцем над камнем, не касаясь. Сила отозвалась сразу, упругим эхом. Это была настоящая, рабочая активность чёрного алмаза – редкая, очень редкая. Чёрные бриллианты вообще редко бывают магически активными, и я искал такой камень два месяца через все мыслимые каналы.

– Константин Филиппович, – медленно произнёс я, поднимая на него глаза. – Где же вы нашли такую прелесть?

– Я же обещал поискать сам, – отозвался авторитет, чуть улыбаясь. – И поискал. Нашлась эта прелесть в Бомбее. Три недели мои люди вели переписку с владельцем и, наконец, сторговались. Приехал три дня назад. Хотел вам показать на днях, да вы первый позвонили.

– Это именно то, что нужно, – сказал я честно. – Лучший центральный камень для «Сингулярности», какой я мог себе представить. Спасибо.

– К чему благодарности? Это же мой заказ, – подмигнул Дядя Костя. – Так что в моих интересах найти лучшее из лучшего. Считайте это моим вкладом в красоту.

– Принимается, – отозвался я. – Тогда камень я забираю в работу.

– Забирайте, конечно. И, Александр Васильевич, – он чуть прищурился, – я рассчитываю увидеть готовое яйцо до вашего отъезда в Китай.

– Разумеется, – кивнул я. – К отъезду в Поднебесную я хочу закрыть «Сингулярность» полностью.

В машину я сел с непривычно лёгким ощущением между лопаток. Самый больной вопрос по «Сингулярности» был закрыт. Теперь у нас был весь материал, нужный для этого проекта. Дальше – только руки мастеров и время.

Но и того и другого у меня было мало.

* * *

А на следующий день к нам зашёл господин Сюй.

Я пригласил его ещё накануне, после возвращения из «Англетера». Решил не откладывать – два месяца до отъезда казались большим сроком, но я по опыту знал, что любой запас времени сжимается со страшной скоростью, когда нужно сделать сразу много важных дел.

Сюй пришёл точно ко времени с небольшой кожаной папкой под мышкой.

Лидия Павловна вышла к нему в холл первой.

– Господин Сюй! Очень рада вас видеть.

– Лидия Павловна. – Сюй коротко поклонился. – Польщён приглашением.

– Прошу в малую гостиную. Чай мы приготовили в саксонском.

Я успел заметить, как у Сюя на долю секунды дрогнула бровь. Саксонский сервиз мы доставали редко и только для особых гостей – мать таким образом проявляла подлинное уважение, не размениваясь на слова.

Мать провела его в гостиную. На круглом столе уже стоял саксонский сервиз – белый фарфор с тончайшей золотой нитью по краю, такой, какой подавали ещё бабушке Александра. Чай был зелёный, китайский, из тех запасов, что Сюй некоторое время назад подарил нам в знак расположения.

Лена, проходившая через гостиную с папкой бумаг, заглянула.

– Добрый вечер, господин Сюй.

– Добрый вечер, Елена Васильевна. – Сюй поднялся, склонил голову. – Позвольте поздравить вас с помолвкой.

– Спасибо, – улыбнулась сестра.

Сестра постояла ещё секунду, улыбнулась и ушла к себе.

А мы взялись за дело.

Сюй раскрыл свою кожаную папку и достал стопку аккуратно отпечатанных листов.

– Александр Васильевич, я подготовил для нашей с вами работы что-то вроде программы. Если вы и Василий Фридрихович не возражаете, я предложу её сейчас, а вы поправите, что сочтёте нужным.

– Излагайте.

– Первое и самое главное. Поднебесная – не страна, где можно работать по европейским правилам. Там работает один принцип, и этот принцип – символика. У вас в каждой работе будет несколько смыслов одновременно: материал, цвет, форма, число элементов, направление узора. Если хотя бы один из этих смыслов противоречит другому, опытный придворный это увидит и сочтёт за невежество. Поэтому первое, что нам нужно, – это разобрать каноны.

Я кивнул и взял карандаш.

– Цвета, – продолжал Сюй. – Главные имперские цвета – жёлтый и красный. Жёлтый – только для императорской семьи, использовать в изделиях его нужно крайне осторожно и только с дозволения правителя. Красный – праздничный. Белый – траурный, ни в коем случае не для радостных подарков. Чёрный – нейтральный, иногда строгий. Синий и зелёный – благоприятные.

Я делал пометки в блокноте.

– Числа тоже очень важны. Восьмёрка – счастливое число, означает богатство и процветание, её любят. Шестёрка – благоприятная. Девятка – императорское число, ассоциируется с самим Сыном Неба, ею злоупотреблять нельзя. Четвёрка – крайне несчастливая, потому что иероглиф «четыре» звучит почти как иероглиф «смерть». Никогда не делайте четыре элемента в композиции. Никогда.

Я подчеркнул в блокноте «4 – НЕТ» дважды.

– Материалы – тоже особая история. Нефрит – священный камень, и любая работа с нефритом будет высоко оценена, но требует огромной точности. Я бы посоветовал вашему Дому привезти с собой несколько нефритовых заготовок и обработать их уже на месте, под конкретного заказчика. Жемчуг – тоже крайне почитаем, особенно любят крупный пресноводный. Янтарь ассоциируется с долголетием. Кораллы – особенно красный коралл – также крайне любимы при дворе.

– Янтарь у нас в этой роли уже сработал, – заметил я.

– И сработал блестяще. – Сюй слегка улыбнулся. – И, кстати, по моим сведениям, вдовствующая императрица была очень тронута подарком. Она хранит чароитовое яйцо в личных покоях.

Я улыбнулся.

– Непременно передам эту новость отцу и мастерам. Для них это высшая похвала.

– Но вернёмся к лекции. Символика имеет высочайшее значение. Я начну с самых очевидных моментов. – Сюй перевернул лист. – Дракон связан с императором. Феникс – с императрицей. Журавль – долголетие. Карп – упорство и удачу. Лотос – чистоту. Пион – благополучие. Слива – стойкость. Учитель и ученик – преемственность. Это всё канонические образы. Любой из них вы можете использовать смело, никого не оскорбив.

Я записал всё. Заметил, что блокнот мой за двадцать минут превратился в довольно подробный конспект – а ведь Сюй только начал.

– Александр Васильевич, – он сделал паузу, – это лишь вершина айсберга. Я предлагаю заниматься два раза в неделю по два часа. К отъезду вы будете знать столько, сколько нужно, чтобы не совершить грубых ошибок и проявить почтение, которое непременно оценят. Свободно говорить по-китайски вы не научитесь – для этого нужно лет десять. Но базовые формулы вежливости, приветствия, тосты, благодарственные слова – да. Этого, в сочетании с моим присутствием как переводчика, будет более чем достаточно.

– Согласен.

– Дополнительно я подготовлю для вас обзор по нынешней дворцовой моде. Кто сейчас в фаворе, кто в тени, какие вкусы у наследника, какие – у императрицы и у вдовствующей императрицы. Это информация, которой не найти в книгах, но у меня есть связь с несколькими придворными.

– Это бесценно, – заметил я. – И очень нам поможет.

– Тогда предлагаю понедельник и четверг, шесть пополудни.

Я сверился с расписанием в телефоне и кивнул.

– Понедельник и четверг подходят.

* * *

Я поднялся к себе в кабинет уже после ужина.

На столе ждал конверт. Лакей принёс его ещё днём, но я забегался и не успел распечатать. Плотная кремовая бумага, дорогое тиснение, идеальный отпечаток герба на сургуче…

Я взял со стола нож для бумаги и аккуратно вскрыл конверт.

'Граф и графиня Ушаковы имеют честь пригласить Александра Васильевича Фаберже на вечер по случаю помолвки их сына, директора Департамента магических артефактов Дениса Андреевича Ушакова, с дочерью Грандмастера Василия Фридриховича Фаберже – Еленой Васильевной Фаберже.

Приём состоится двадцать восьмого августа в семь часов пополудни во дворце графов Ушаковых на Фурштатской улице. Просим подтвердить присутствие до пятнадцатого числа…'

Я взглянул на подпись старшего Ушакова и улыбнулся. Да уж, отец Дениса соблюдал все правила даже в мелочах.

Я положил приглашение на стол. Постоял несколько секунд, потом наклонился и открыл нижний ящик.

Под папкой текущих заказов лежал мой альбом для эскизов в кожаном переплёте. Я достал его, открыл на последней заполненной странице. Эскиз броши в форме листа гинкго смотрел на меня – изящный, неторопливый азиатский силуэт, в углу был мой карандашный набросок зелёного турмалина у основания.

Я взял карандаш и подправил ещё одну линию у черенка – она там сходилась немного резковато. Но я придумал, как сделать её более плавной.

Потом ещё подумал и приписал в углу маленькую пометку: «Турмалин, лучше с золотистым оттенком. Может быть, с тонкими прожилками».

И прикинул сроки. Канделябры сейчас были в приоритете параллельно с «Сингулярностью». Плюс подготовка к Поднебесной с Сюем. Приём двадцать восьмого числа, а ещё начало подготовке к самой свадьбе, пусть она и состоится лишь следующей весной. Если работать по ночам, как привык, – можно успеть сделать брошь до двадцать восьмого…

Я провёл карандашом ещё пару штрихов, но вдруг остановился.

Нет.

Всё же не нужно. Не сейчас.

Этот вечер будет праздником Лены и Дениса. Я не хотел оттянуть даже малейшей доли внимания на себя. Пусть они насладятся счастьем и любовью.

Так что в тот вечер я выйду к Самойловым без подарков и без жестов. Да, я хотел сделать особенное украшение в подарок Алле, но не желал, чтобы её родители расценили это как попытку их подкупить.

Я выйду туда как наследник Дома Фаберже. Как Грандмастер восьмого ранга. Мастер, чьё имя за этот год прозвучало уже при двух императорских дворах. И мне не нужно пытаться привлечь их внимание. Самойловы должны сами взглянуть на мою семью иначе.

Если всех наших достижений Самойловым покажется мало – тут уже никакая брошь не поможет.

Так что брошь будет потом. Когда станет понятно, нужна ли она вообще.

Глава 4

Связанный с помолвкой ажиотаж начал понемногу утихать.

Газетчики выдохлись, корзины с цветами в холле и открытки сменились стопками деловой почты. А я наконец-то смог вернуться в мастерскую, где меня ждали вещи куда более приятные, понятные и привычные.

К концу недели подарочные канделябры были почти готовы.

Воронин довёл обе основы до того состояния, когда придраться уже не к чему, – но, разумеется, всё равно придирался. Я застал его склонившимся над «женским» канделябром, тем, что с живой цветочной гравировкой и парой скромных топазов у основания. Мастер водил по серебру кусочком замши, ловил блик под лампой, хмурился и снова водил.

– Что не так? – спросил я.

– Всё так, – проворчал он. – Просто полирую, нужно на полировке проверить все изъяны.

Я покачал головой.

– Сергей Петрович, вы это серебро полируете уже в третий раз. Оно скоро само начнёт вырабатывать электроэнергию.

– Ну и пусть, – буркнул Воронин. – Это подарок для Елены Васильевны! А он должен быть совершенным, под стать вашей сестрице! Лучше я уж лишний день потрачу на проверку, чем случайно что-нибудь упущу…

Спорить с ним смысла не имело. Будучи и сам перфекционистом, я его прекрасно понимал. Впрочем, у нас это качество выходило за рамки семейного. Профессия требовала особого внимания даже к мельчайшим деталям. Но Воронин был первым даже среди перфекционистов.

А в дальнем углу колдовал – во всех смыслах – Коля Холмский.

Я подошёл тихо, чтобы не сбить подмастерье. Николай сидел над «мужским» канделябром и потихоньку заканчивал второй слой контура., который сам придумал на прошлой неделе. На экспериментальном образце получилось пустить стабилизацию не только по пламени, но и по самому телу подсвечника, чтобы свеча горела ровно, без потёков, и тянула чуть дольше.

Сейчас на держателе горела пробная свеча. Огонёк горел неподвижно, словно нарисованный, – ни мерцания, ни дрожи. Под ним на серебре едва заметно светилась артефактная вязь.

– Держит? – спросил я.

– Ещё как… – Холмский не отрывал взгляда от пламени, словно боялся, что стоит моргнуть, и всё развалится. – Вторые сутки горит на одном фитиле. Александр Васильевич, я тут самоцветы поменял – взял не горный хрусталь, а пару халцедонов помельче. С халцедоном воздух идёт чище. Огонёк сразу встал.

Я посмотрел на ровное пламя, на спокойную золотистую вязь, на сосредоточенное лицо вчерашнего выпускника академии – и поймал себя на том, что горжусь этим пареньком.

– Молодец, Николай, – сказал я просто. – Это первая твоя работа как артефактора после получения ранга. И она очень хорошая.

Холмский покраснел, смущённо улыбнулся и уткнулся обратно в подсвечник. Похвалу он принимал скромно, словно всё никак до конца не мог поверить в собственные силы.

Дверь скрипнула. В проёме показался силуэт Лены.

– Саша, пришёл счёт по платине. Посмотри, всё ли по расчётам верно. Сразу тогда отправлю в банк.

Я пробежал глазами по строчкам, кивнул и вернул бумагу сестре.

– Да, всё вено. Мы как раз небольшой запас взяли под эксперименты с «Сингулярностью».

– Ага, спасибо. – Она задержалась на пороге, окинула взглядом мастерскую – канделябры, верстаки, разложенный инструмент – и вдруг улыбнулась. – Красиво у вас тут…

– Это пока я не начал ломать голову над одной штукой, – отозвался я. – Через час тут будет полный бардак.

Лена фыркнула и ушла. А я спустился выпить кофе и собраться с мыслями.

Потому что с канделябрами всё было ясно. А вот с «Сингулярностью» – ещё нет.

Материалы я, наконец, собрал все до единого. Мелкие чёрные бриллианты лежали в хранилище россыпью, как горсть угольной крошки. Цветные самоцветы среднего порядка из нашей коллекции. Серебро, золото, платина. И главное – центральный камень. Активный чёрный бриллиант от Дяди Кости фантазийной огранки, глубокий и густой, как безлунная ночь.

Всё это было. Дело оставалось за малым: заставить всё это работать не на бумаге, а в реальности.

Лезть сразу в предварительный макет яйца я не собирался и решил сперва опробовать идеи на контрольной пластине. Обычная проба контура на серебряной плашке: центральное гнездо под чёрный камень, кольцо мелких чёрных вокруг, несколько закрученных нитей из прозрачных бриллиантов как имитация хвостов галактики… Словом, маленький прототип.

Замысел был красив. Я придумал его ещё месяц назад и до сих пор им любовался.

Нити стихии воздуха шли по каналам не наружу, а внутрь – спиралью, к одной точке. К центральному камню. Там, в этой точке, они должны были сойтись, сжаться, слиться в одно – и вспыхнуть единым импульсом, который подхватит кольцо мелких чёрных бриллиантов и раскинет по всему яйцу. Точка бесконечной плотности, в которой потоки силы преображаются и становятся едиными.

Сингулярность.

Дверь кабинета приоткрылась – на этот раз без стука. Марья Ивановна внесла поднос с кофейником и тарелкой, от которой шёл пар.

– Александр Васильевич, голубчик, вы с утра опять так ничего и не поели, – объявила она тоном, не предполагающим возражений. – Съешьте весь пирог! С творогом испекла, как вы любите.

– Спасибо, Марья Ивановна, – рассеянно кивнул я. – Чуть позже съем.

– «Позже» у вас как наступит после полуночи, знаю я вас… – Она всё же опустила поднос на свободный край стола, подальше от камней, и недовольно оглядела разложенный инструмент. – Сидит, понимаешь, голодный, над своими каменюками.

Я удивлённо приподнял бровь.

– Это не просто каменюки, душа моя. Каждый из них – орудие, которое можно обратить как на созидание, так и на разрушение.

– Тем более нечего над ними голодному горбатиться, – отрезала Марья Ивановна и удалилась, оставив за собой запах ванилина и свежей выпечки.

Есть я, разумеется, не стал. Перед тонкой вязью руки должны быть пустыми и спокойными, а сытый человек добреет и теряет хватку. Кофе себе, впрочем, я налил.

Я нанёс вязь резцом – тонко, на пределе, два часа почти не дыша. Посадил по гнёздам дорожки галактик, выложил кольцо мелких чёрных. Центральное гнездо пока оставил пустым. А затем откинулся на табурете, размял пальцы и посмотрел на свою работу.

На чернёном серебре лежал крошечный кусочек космоса. Оставалось вдохнуть в него жизнь.

Я сел поудобнее, выровнял дыхание и взял пинцетом центральный камень.

Чёрный бриллиант лёг в гнездо мягко, как влитой. Я чуть подогнул крапаны и проверил посадку. Сидит, не качается. Хорошо.

Контур замкнулся.

Я положил ладонь над пластиной, не касаясь, и потянулся к камням силой. ПРозрачные алмазы вспыхнули, озарив поверхность стола радужными бликами.

Вязь загорелась. И на одну секунду это было прекрасно.

Линии силы потекли по спирали к центру, вязь светилась серебром, кольцо мелких чёрных бриллиантов дрогнуло, готовясь подхватить вспышку. Но…

В центре, там, где все линии должны были слиться в единый поток силы, который чёрные алмазы распределят по поверхности яйца, не произошло ровным счётом ничего.

Чёрный камень молчал. И пил.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Сила уходила в центр – и не возвращалась. Не было ни вспышки, ни импульса, ни отдачи. Стихии текли в чёрную точку и пропадали, как вода уходит в сухой песок.

– Это что ещё за чертовщина? – пробормотал я и поднёс ладонь к конфигурации.

Нет, это не был мёртвый камень. Я повидал их достаточно, чтобы определить безошибочно. И будь это проклятый самоцвет, его я бы определил ещё в кабинете Дяди Кости.

И всё же чёрный каратник ужасно не хотел дружить с собратьями. Он поглощал потоки стихии ветра, которые я пропустил по линиям камней на платиновых нитях и… Просто накапливал эту силу в себе.

Я добавил мощности во все четыре канала разом.

Камень почти мгновенно впитал импульс. И словно попросил ещё.

Он не вспыхнул, не отдал, не сделал хоть что-нибудь полезное – он просто жадно принимал энергию. Сила полилась в него рекой, и река эта исчезала без следа. А потом я ощутил, как тяга пошла обратно – по каналам, мимо стихийных камней, ко мне. Аккуратно, почти ласково. Чёрная точка распробовала источник побольше и потянулась к нему.

К моему резерву.

Вот это уже было лишним.

Я разорвал контур.

Резко, грубо – просто отдёрнул руку и захлопнул каналы. В мастерской резко стало тихо, только где-то капал кран да Воронин у своего верстака замер с замшей в руке.

– Александр Васильевич? – осторожно подал голос Холмский. Он привстал, вытягивая шею. – Что-то не так с контуром?

– С контуром всё так, – отозвался я, не отрывая взгляда от плашки с самоцветами. – Контур безупречный. Проблема в том, что в центре у меня не камень, а дыра. Мы хотели сымитировать Чёрную дыру – мы получили её в реальности…

Взъерошенная голова Холмского показалась справа. Парень во все глаза таращился на камни.

– Который из них? Большой?

– Ага, – отозвался я. – Поглощает импульсы, которые идут от других самоцветов.

Глаза ученика в ужасе расширились.

– Так это же признак…

– Нет, это не мёртвый камень. Те – агрессивные. Этот реагирует только при непосредственном взаимодействии силой. Ты можешь сколько угодно держать его в руке – и он будет паинькой. Но стоит начать вливать в него энергию…

Холмский озадаченно почесал затылок.

– Впервые такое вижу…

– Признаюсь, я тоже.

Я выдохнул, дал себе минуту, затем взял другой алмаз покрупнее, заменил им пару прозрачных камней и переложил его чуть ближе к центру, чтобы сократить путь – и пустил всё заново. Мягче, осторожнее.

Камень сожрал и это. Впитал в себя, ну разве что не облизнулся.

Я погасил контур и долго сидел, глядя на крошечный чёрный камень, который только что съел немало энергии воздушной стихии и не подавился.

Холмский подобрался ближе. Стоял, переминаясь, – видно было, что вопросы распирали его так, что пар почти что шёл из ушей.

– Александр Васильевич, а почему он вообще берёт-то? – выпалил он наконец. – Ладно бы пустой, немагический. Или проклятый. Но проклятый сжигает силу, а этот… Как аккумулятор работает, получается? Сам по себе, без металлов?

– Подозреваю, что да, – согласился я. – И мне предстоит понять, что теперь делать с этой диковинкой.

Николай покивал, явно неудовлетворённый, и отошёл, бормоча что-то себе под нос. Голова у парня работала в нужную сторону. Жаль, что у меня самого пока было немного идей.

Подошёл Воронин. Постоял рядом, посмотрел на пластину, на меня, снова на пластину.

– Красивая вязь, – сказал он наконец. – Жалко…

– Спасибо, Сергей Петрович. Утешили.

– Я серьёзно. – Он почесал небритую щёку. – Я такого камня и не видел никогда, чтоб активный да чёрный. Может, его не в центр надо?

– Он задуман как центральный элемент композиции, – ответил я. – Так что-либо я как-нибудь его приручу, либо мне придётся объяснять Константину Филипповичу, почему его уникальный бриллиант останется лежать без дела.

Воронин покачал головой и вышел на перекур. А я завернул заготовку в бархат и аккуратно переместил в футляр.

Один Грандмастер хорошо, а два – лучше.

* * *

Василий Фридрихович сидел у себя с газетой и чашкой остывшего чая. На звук моих шагов он поднял глаза, посмотрел на футляр у меня в руках, потом на моё лицо – и аккуратно отложил газету.

– Не идёт, – угадал он, едва на меня взглянув.

– Не идёт. – Я развернул бархат и положил пластину на стол перед ним. – Контур чистый. Камни сели как надо. Вязь без разрывов. Активирую – и всё уходит в центральный камень и не возвращается. Он не фокусирует силу. Он её впитывает и не отдаёт.

Василий озадаченно на меня взглянул.

– Точно не мёртвый?

– Я бы почувствовал. Даже слабый. Здесь что-то другое.

Отец надел перчатки, взял лупу и склонился над пластиной. Долго рассматривал гнездо, крапаны, ход вязи. Потом, не касаясь камня, повёл над ним ладонью – медленно, как над горячей плитой.

Я видел, как у него едва заметно дрогнули брови. Тот же отклик, что почувствовал и я в мастерской. Упругий, голодный.

– Активируй, – сказал он. – На малой. Я посмотрю изнутри.

Я пустил силу – самую малость, тонкой струйкой. Отец закрыл глаза, вслушиваясь в контур своим чутьём. Несколько секунд он молчал, потом велел:

– Гаси.

Я погасил. Отец снял перчатки, откинулся в кресле и потёр переносицу.

– Знаешь, в чём твоя ошибка? – спросил он.

– В том, что я взялся ставить чёрную дыру в центр ювелирного изделия?

– В том, что ты считал его обычным камнем. – Василий постучал пальцем по краю пластины. – Я только читал о таких камнях, и это большая редкость. Подобные встречаются только в Бразилии, в остальных местах чёрные алмазы обычные. Он сам по себе является резервуаром силы. Без специальной проверки, которая чаще всего и не нужна, этого не заметить. Я с таким сталкиваюсь впервые…

Я тяжело вздохнул.

– То есть он в принципе не подходит под нашу задачу.

– По такой артефактной схеме – нет. – Василий помолчал. – Ты выстроил воронку, которая льёт воду в бездонный колодец, и ждёшь, когда колодец перельётся. Он не перельётся, Саша. Он просто выпьет колодец. А потом примется за того, кто носит воду.

Я вспомнил ту аккуратную, ласковую тягу, что потянулась ко мне по каналам. И поёжился.

– Это я заметил. А если поставить буфер? – спросил я, цепляясь за первое, что пришло в голову. – Камень-посредник между стихиями и центром. Дросселировать подачу. Пусть пьёт ровно столько, сколько ему отмерено, и ни каплей больше.

Отец качнул головой.

– Замедлишь утечку – и только. Буфер сдержит поток, но не изменит природу камня. Перельётся он от этого? Нет. Вспыхнет? Нет. Ты получишь контур, который не пьёт взахлёб, а сосёт по глоточку, ровно и бесконечно. Не голодный зверь, а тихий покойник. – Он усмехнулся невесело. – Поздравляю, ты придумал, как сделать мёртвое изделие более экономным способом.