Текст книги "Слово чести (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Да! Ведь наша фамилия – знак качества. Как императорский фарфор или тульское оружие… Мне будет приятно знать, что люди будут передавать наши изделия по наследству не только во дворцах, но и обычных квартирах…

– Вот видишь, – улыбнулся я. – Не одной бухгалтерией жив человек.

– Бухгалтерией тоже, – серьёзно отозвалась Лена. – Просто иногда она совпадает с чем-то хорошим. Редкое, но приятное сочетание.

Я запер дверь помещения на ключ, ещё раз оглядел облупившийся фасад – через пару месяцев здесь будет новая вывеска, а пока только пыль, сквозняк и планы на бумаге, – и мы поехали домой, обсуждая по дороге, во сколько обойдётся ещё и реклама нового салона, если решим не экономить на запуске.

* * *

Телефон зазвонил вечером, когда я уже почти дошёл до кровати – усталый, довольный прошедшим днём и предвкушающий наконец нормальный сон после недели бумажной работы.

Номер на экране был мне незнаком, но код города – петербургский, да и цифры красивые, повторяющиеся – из тех, что не дают обычным абонентам.

Я поднял трубку с лёгкой настороженностью.

– Слушаю.

– Александр Васильевич? – Голос на том конце был низким, чуть хриплым, со знакомой властной интонацией. Я узнал его сразу, хотя слышал нечасто – Иван Петрович Ковалёв, председатель Гильдии, Грандмастер девятого ранга. – Прошу прощения за беспокойство в неурочный час…

– Иван Петрович, добрый вечер, – отозвался я, мгновенно стряхивая усталость. Звонок такого человека в такой час – явно не блажь. – Ничего страшного, я всё равно бодрствую. Чем могу быть полезен?

Ковалёв на том конце помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы дать собеседнику понять: тема не самая весёлая.

– Александр Васильевич, сегодня мне поступило обращение, – сказал он, тщательно подбирая слова. – Речь идёт о вашем новом артефакте, который вы недавно передали в Департамент на сертификацию.

– Да, ювелирное яйцо, артефакт высшего порядка, – отозвался я.

Само по себе обращение в Гильдию не сулило ничего дурного – Депарамент нередко привлекал членов Гильдии для проведения различных экспертиз. Но тон Ковалёва мне не понравился.

– Да-да, «Сингулярность». Однако согласно поступившим сведениям, ваш артефакт может представлять серьёзную угрозу безопасности. Не только для владельца, но, возможно, и для окружающих…

Вот как. Что ж, либо кто-то перестраховывается, либо…

Неужели моя ловушка сработала так быстро? Если Ковалёв видел оригинальную документацию, то вопросов у него было бы меньше. Но если ему показали тот вариант, что я передал на флешке Холмскому… Что ж, тогда наш недруг работает очень быстро, и это тоже стоит учитывать.

– Иван Петрович, при всём уважении, откуда появились такие сведения? – спросил я. – Артефакт прошёл полную внутреннюю проверку, документация в порядке.

– Документацию я просмотрел, – перебил меня Ковалёв, не повышая тона, но твёрдо. – Именно поэтому и звоню вам лично, а не поручаю вопрос секретарю. Дело серьёзное, Александр Васильевич, на кону репутация вашего Дома. Поэтому я хочу видеть вас у себя. Завтра, к десяти утра.

Глава 21

До Миллионной, где располагалась Гильдия, было минут двадцать езды от моей новой квартиры на Знаменской, куда я заехал для встречи с домоправителем – и все двадцать я собирался провести, репетируя про себя разговор с Ковалёвым. Не вышло.

Утро выдалось пасмурным, обычным для Петербурга поздним летом – низкое небо, мелкая морось, которая не мочит, а просто липнет к стеклу автомобиля мутной плёнкой. Штиль вёл машину аккуратно, не спеша лавируя в потоке автомобилей на центральных улицах.

Телефон зазвонил, когда мы только выехали на набережную.

– Привет, Денис, – сказал я, приняв звонок через громкую связь. – Если у тебя новости про сроки экспертизы – я уже слышал, что не меньше двух недель. Нам это подходит.

– Привет, Саша. Нет, я не насчёт сроков позвонил. – Он сделал паузу, словно замялся, и я отметил, что голос у товарища был одновременно обречённый и взволнованный – насколько это вообще возможно. – У меня плохие новости.

Ну начинается. Сначала Ковалёв, теперь Ушаков?

– Слушаю, – сказал я, переглянувшись со Штилем. Телохранитель продолжал невозмутимо вести машину и ни единым звуком не обнаружил своего присутствия.

– Сегодня утром в канцелярию Департамента поступило обращение на моё имя, – сказал Денис. – Некое лицо утверждает, что твой самопитающийся контур с активным чёрным алмазом, который ты установил в «Сингулярности», представляет угрозу безопасности. А поскольку это артефакт высшего порядка, наше ведомство обязано отрабатывать любые подобные запросы, даже анонимные…

– Кто заявитель? – перебил я.

– Некий Мухин из Торжка. Мастер-ювелир пятого ранга.

– Подставное лицо, – тут же смекнул я.

Денис тяжело вздохнул.

– Конечно. Мы и так собирались провести полноценную проверку артефакта, но поскольку поступило заявление, я должен буду привлечь независимую комиссию для отдельной экспертизы. Сам понимаешь, это здорово сдвигает сроки. Пока соберутся, пока подготовят план испытаний, пока проведут и подготовят заключение…

Я посмотрел в окно на серую воду канала. Плохо. И дело не в том, что я так уж рвался в Поднебесную. Я знал, что Дядя Костя готовит свой приём. Зная нашего заказчика, мероприятие будет грандиозное. А такие события обычно имеют точные даты. И будет крайне неловко, если выяснится, что сам артефакт гостям не продемонстрируют…

– Забавно, что вчера похожее заявление поступило Ковалёву в Гильдию, – сказал я. – Кто-то всерьёз взялся за нашу «Сингулярность».

Только поди пойми, кому именно хотели навредить больше – нам или Дяде Косте. Нельзя было сбрасывать со счетов и то, что недруги авторитета тоже могли попытаться вымотать ему нервы.

– Именно, – мрачно подтвердил Денис. – Кто-то бьёт по всем фронтам разом. И, судя по формулировкам, автор заявления разбирается в артефакторике достаточно, чтобы описание звучало убедительно. А заявление, Саша, составлено грамотно. Слишком грамотно для какого-то артефактора из Торжка.

– Мы с тобой прекрасно понимаем, что этот Мухин – просто имя, – отозвался я. – Это кто-то из гильдии не хочет светиться раньше времени. Мило. Прямо чувствуется забота о безопасности граждан.

– Ирония сейчас не поможет, – сухо отозвался Денис. – Но да, ты прав. Тут пахнет не благородным гражданским порывом, а расчётом.

– Дервиз, – сказал я вслух то, что вертелось у меня в голове с первой секунды разговора.

– Возможно, – осторожно отозвался Денис. – Но прямых доказательств у тебя нет, а обвинять высокопоставленного Грандмастера без улик чревато.

Я выдохнул, выравнивая дыхание. Раздражаться сейчас было роскошью, которую я не мог себе позволить.

– Значит, будем разбираться по фактам, – сказал я. – А что до самой проверки – я в артефакте уверен. Пусть проверяют и хоть на атомы разбирают. «Сингулярность» работает именно так, как я описал.

– Тут есть ещё одна деталь, Саша, – сказал Денис и снова неловко замялся. – Неприятная для меня лично.

– Что же ещё?

– Я не могу вести это дело сам. – Он произнёс это так, будто признавался в чём-то постыдном. – Формально мог бы – я ведь директор Департамента, полномочий хватает. Но не стану. Ты через несколько месяцев станешь моим родственником, я помолвлен с твоей сестрой. Любой недоброжелатель тут же закричит о покровительстве, если я возглавлю комиссию.

Вот оно что. Классическая ловушка родства – предвзятость можно найти, с какой стороны ни взгляни на ситуацию.

– Поэтому я вынужден отстраниться от участия, – сказал Денис твёрдо, хотя далось ему это, судя по голосу, нелегко. – Назначу независимую комиссию, сам буду только формально визировать документы, не вмешиваясь в содержание проверки. Так честнее для всех.

– Правильное решение, – сказал я без раздумий. – Денис, послушай меня внимательно. Я не прошу тебя закрывать глаза, смягчать формулировки или как-то подыгрывать мне. Мне нужна максимально жёсткая, максимально честная проверка. Если артефакт надёжен – а я знаю, что он надёжен, – он выдержит любую придирку, какую только способна придумать комиссия. А если я в чём-то ошибся – лучше узнать об этом сейчас, от экспертов, чем через полгода, когда яйцо будет уже у Дяди Кости и, не дай бог, бахнет.

В трубке повисла пауза.

– Спасибо, Саша, – сказал Денис наконец, и в его голосе явственно прозвучало облегчение. – Но знай, что бы ни сказала комиссия, ты – мой друг.

– Как и ты. Но дружба не должна мешать работе, – отрезал я. – Доверяй фактам. И, если возможно, просто держи меня в курсе.

– Обязательно, – сказал Денис и отключился.

Я откинулся на сиденье, глядя на проплывающие мимо фасады богатых домов. Штиль, сидевший за рулём, коротко покосился на меня в зеркало заднего вида.

– Да, не самый ваш удачный день, – сказал он, сворачивая на Миллионную.

– Могло быть хуже. Хотя, скрывать не буду, за пару недель до предполагаемого отъезда мне это не на руку.

Штиль ничего не ответил – но по тому, как он чуть сильнее сжал руль, было понятно, что он всецело разделял моё раздражение, просто выражал его иначе.

* * *

Глава Гильдии принял меня в своём кабинете без посторонних – даже секретаря отправил в соседнее крыло за какими-то бумагами. А это означало, что Ковалёв хотел говорить откровенно и серьёзно.

Я знал, что он мне симпатизировал – как никак, самый молодой Грандмастер в истории, человек талантливый и выходец из столь знаменитой семьи. Но я знал и то, что Ковалёв заслужил репутацию человека неподкупного. Любимчиков и протеже у него не было.

Но мне нравится его кабинет. Никакой показной роскоши, никакого нарочитого величия – только массивный стол тёмного дерева, полки с реестрами Гильдии за полтора века, несколько портретов выдающихся мастеров на стене и витрины с занимательными артефактами.

– Александр Васильевич. – Ковалёв поднялся из-за стола и пожал мне руку. – Прошу, присаживайтесь. Департамент уже прислал мне срочный запрос. Денис Андреевич Ушаков требует подготовить список экспертов Гильдии, которые смогут оценить ваше изделие.

– Знаю, Иван Петрович – сказал я, усаживаясь напротив. – Меня уже проинформировали.

– Хорошо, что вы уже в курсе, сэкономим время. – Ковалёв сел обратно, сложил руки перед собой на столе. – Прежде чем я назначу комиссию, хочу услышать вас лично. Как создателя. Мне важно понять устройство до того, как за дело возьмутся эксперты – так я буду точно знать, каких вопросов от них ожидать, и смогу отсеять тех, кто задаёт их из невежества, а не из принципиальности.

Я кивнул и достал из папки полный комплект документации – точную копию того, что уже лежал в Департаменте, до последней запятой.

– Извольте ознакомиться, Иван Петрович.

Ковалёв взял бумаги, надел очки и погрузился в чтение так основательно, что я на несколько минут перестал для него существовать. Я терпеливо ждал, разглядывая корешки старых реестров на полке.

– Поясните мне эту часть, – сказал он наконец, постучав пальцем по одному из чертежей. – Обратная петля. Насколько я понимаю логику, камень тянет силу из поля, а часть возвращает назад с упреждением. Это ведь принципиально иной подход к работе с активным стоком, чем всё, что я видел прежде.

– Именно так, Иван Петрович, – сказал я и подробно, шаг за шагом, стал объяснять всю схему: спираль, изумруд-противовес, парную противофазу, сторожевую нить предохранителя. Ковалёв слушал внимательно, изредка задавая точные, острые вопросы – не для проформы, а чтобы действительно докопаться до сути. Держался он при этом без всякого превосходства, свойственного некоторым Грандмастерам его уровня, – как учитель, искренне заинтересованный ответом ученика, а не как экзаменатор, ищущий повод завалить.

Один раз он даже поднялся из-за стола и подошёл к окну, чтобы рассмотреть чертёж на свету – деталь, за которую я мысленно поставил ему дополнительный плюс. Не поленился, не сослался на возраст и усталые глаза. Настоящий мастер до последнего дня остаётся мастером, а не свадебным генералом, всего лишь подписывающим бумажки.

– А если петля разорвётся физически? – спросил он. – Скол, механическое повреждение оправы?

– Сторожевая нить протянута по всему второму слою вязи, – ответил я. – Она чувствует разрыв в любой точке контура и гасит камень мгновенно. Не позволяет ему потянуться к держателю. Это мы проверяли отдельно, с намеренным повреждением тестового образца.

Ковалёв снял очки, потёр переносицу и посмотрел на меня с выражением, которое я про себя определил как смесь профессионального восхищения и лёгкой настороженности перед чем-то по-настоящему новым.

– Знаете, Александр Васильевич, – сказал он, – за тридцать с лишним лет в Гильдии я повидал немало талантливых мастеров. Но такого решения – превратить недостаток такого камня в основу его работы – я не встречал ни разу. Это не просто удачная находка. Это новый принцип.

– Мне лестно это слышать, Иван Петрович.

– Не спешите радоваться. – Он вернул очки на нос, и тон его моментально стал почти суровым. – Новый принцип обязан пройти самую жёсткую проверку из всех возможных. Ни Гильдия, ни Департамент, ни, надеюсь, вы сами не должны рисковать безопасностью ради громкого новшества. Я назначу комиссию, которая устроит вашему детищу настоящий ад – испытания на излом, на резонанс, на все мыслимые сценарии отказа. Если оно выдержит всё это – а судя по вашему рассказу, есть основания полагать, что выдержит, – я лично буду настаивать, чтобы вы запатентовали принцип обратной петли в Гильдии. Такие вещи должны попадать в общий фонд знаний ремесла, а не пылиться в чьём-то личном сейфе.

Что ж, такова участь любого новшества. Отрицание, отказ признать, робкие попытки понять, критика… Но достойная идея выдержит всё.

– Благодарю, Иван Петрович, – сказал я искренне. – Строгая проверка меня не пугает. Во всей этой истории меня беспокоят лишь подковёрные интриги, которые бушуют вокруг нашего проекта, хотя он ещё даже не представлен аудитории.

Ковалёв внимательно на меня посмотрел – и я понял, что настал момент решить, доверять ему до конца или нет.

Я решил, что доверия он стоил. За всё время моего знакомства с Ковалёвым он ни разу не дал мне повода сомневаться в нём.

– Иван Петрович, – сказал я, – раз уж мы заговорили о том, кто и почему пытается нас утопить, позвольте рассказать вам ещё кое-что. Возможно, это прояснит происхождение и обстоятельства сегодняшнего заявления.

Я коротко изложил историю с шантажом Холмского – угрозы, требование передать схему «Сингулярности», и о том, как я подсунул шантажистам заведомо неверный чертёж с фатальными ошибками в петле и в предохранителе.

Ковалёв слушал, не перебивая, и лицо его постепенно теряло бесстрастное выражение, становясь жёстче.

– То есть, – сказал он, когда я закончил, – вы полагаете, что заказчик получил чертёж, попытался его воспроизвести, обнаружил, что схема не работает – или, возможно, даже опасна, – и, не сумев украсть технологию, решил уничтожить вашу репутацию? Раз нельзя скопировать, можно хотя бы унизить создателя…

– Именно такая логика и напрашивается, Иван Петрович.

Ковалёв откинулся в кресле и какое-то время молчал, глядя мимо меня – куда-то в сторону портрета на стене, будто советуясь с одним из покойных Грандмастеров.

– Промышленный шпионаж в нашем деле, к сожалению, не новость, – сказал он наконец, тяжело вздохнув. – Мне это не нравится, Александр Васильевич, ни капли. Но, увы, это часть нашей работы – там, где есть слава, деньги, редкие материалы и уникальные идеи, всегда найдутся желающие получить их в обход честного труда. Возьмите того же Бертельса – его методы завели человека на Чукотку, и поделом. Крепкий морозец, полагаю, неплохо освежает голову тем, кто привык решать вопросы чужими руками. Но Бертельс такой не единственный.

– Догадываюсь, – сухо заметил я.

– Ваш Дом в последнее время совершил такой рывок, что многим коллегам это встало поперёк горла, – продолжал Ковалёв. – Не все способны спокойно смотреть на чужой успех. А некоторые находят в возможности напакостить чуть ли не главное удовольствие своей унылой жизни. Плюс ко всему прочему – вакансия придворного ювелира, освободившаяся после ухода Дюваля. Лакомый кусок, вокруг которого сейчас крутится половина Грандмастеров восьмого ранга в столице.

Вот оно. Подтверждение той версии, что я строил ещё с ночи маскарада.

– То есть это часть конкурентной борьбы за место при дворе, вы так полагаете?

– Весьма вероятно, – кивнул Ковалёв. – Устрани конкурента репутационным скандалом – и одним претендентом на тёплое место меньше.

– У меня есть подозрение насчёт конкретного имени, – сказал я осторожно. – Косвенные признаки указывают на Дервиза. Слежка через его секретаря Краузе ещё в прошлом деле, странная активность на аукционе конфиската, теперь этот шантаж и заявление, составленное с явным знанием технических деталей…

Ковалёв покачал головой – не в знак отрицания, а скорее предупреждающе.

– Косвенные признаки – это ещё не доказательство, Александр Васильевич. Вы сами это прекрасно понимаете. Обвините Дервиза сейчас, без прямых улик, – и вместо одного скандала получите два: и с ним, и с обвинением в клевете в придачу. Не спешите.

– Не буду, – отозвался я. – Хотя, признаюсь, терпение сейчас даётся мне тяжелее, чем любая закрепка камня.

– Терпение вообще редко даётся легко тем, кто привык действовать, – заметил Ковалёв с лёгкой усмешкой. – Но в нашем ремесле умение выждать порой ценится не меньше умения нанести точный удар.

– Что вы предлагаете делать? – спросил я.

– Ничего, – ответил Ковалёв без промедления. – Пусть ваш артефакт пройдёт проверку по всем правилам. Если он действительно так надёжен, как вы утверждаете, – а я, признаться, склонен вам верить после нашего разговора, – он выдержит любые придирки самой строгой комиссии. И тогда репутация вашего Дома будет защищена, безо всяких оговорок. А тот, кто затеял всю эту возню, рано или поздно проявит себя сам – такие люди редко умеют вовремя остановиться.

– А комиссию вы соберёте сами? – уточнил я.

– Сам, лично, – подтвердил Ковалёв. – Выберу людей, о чьей незаинтересованности в этом деле могу поручиться головой. И работу начнём завтра же.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция подходит к концу.

– И вот что, Александр Васильевич, – добавил он уже у двери, понизив голос. – Пока заключение экспертов не готово – не предпринимайте ничего самостоятельно. Ни в отношении Дервиза, ни в отношении кого-либо ещё. Дайте процессу идти своим чередом. Нервничать раньше времени – плохой советчик в нашем деле, вы это уже, полагаю, успели усвоить на собственном опыте.

– Усвоил, Иван Петрович, – сказал я, вспоминая недавнюю войну с чёрным алмазом, где нетерпение чуть не стоило мне рассудка. – Буду ждать. И благодарю вас за бесстрастный подход.

Мы обменялись рукопожатиями, и я вышел из здания Гильдии на Миллионную, где уже вовсю праздно шатались группки туристов, которых не напугал дождь.

Штиль открыл передо мной дверь машины.

– Ну как? – спросил он.

– Неоднозначно, – сказал я, усаживаясь на заднее сиденье. – С одной стороны, Ковалёву можно доверять – человек честный и дело своё знает. С другой – теперь придётся ждать, а ждать я, как известно, не люблю. Особенно когда от меня больше ничего не зависит.

– Значит, привыкайте заново, – невозмутимо заметил Штиль, заводя машину. – Второй раз за неделю вам об этом говорят умные люди. Видимо, неспроста.

Я не нашёл, что на это возразить, и всю дорогу домой молча смотрел в окно, обдумывая расклад сил, который вырисовывался всё яснее – и всё неприятнее.

Дервиз, вакансия придворного ювелира, зависть коллег, шантаж через Холмского, подложный чертёж, теперь ещё и официальное заявление сразу в две инстанции…

Слишком много совпадений для случайности, и слишком мало доказательств для суда. Классическая петербургская интрига – вроде бы все всё понимают, а ткнуть пальцем не в кого. Ничего смертельного, но отвлекает знатно.

Оставалось одно: ждать заключения экспертов и надеяться, что «Сингулярность» выдержит проверку так же уверенно, как выдержала стресс-тест в нашей мастерской.

Глава 22

Ковалёв сдержал слово – комиссию он собрал уже на следующее утро, и, судя по составу, подошёл к делу предельно основательно.

Мне сообщили о заседании короткой запиской через секретаря Гильдии: явиться к полудню в хранилище Департамента, форма одежды деловая, документация при себе. Ни слова больше. Как будто меня приглашали не на экспертизу собственного детища, а на военный трибунал – с той лишь разницей, что подсудимым тут выступала не я, а симпатичный предмет серебра и углерода.

Ночь перед заседанием я провёл скверно – не потому, что сомневался в схеме, а потому, что сомневаться в собственной схеме и сомневаться в том, как её оценят чужие, предвзято настроенные люди, – вещи совершенно разные. Первое я всегда успешно лечил дополнительными расчётами – цифры не лгут. Второе же, увы, не лечится ничем, кроме ожидания.

Отец поехал вместе со мной, но всю дорогу мы молчали, что говорило о степени волнения красноречивее любых слов.

В приёмном зале Департамента нас встретил Денис – уже без своей обычной, чуть небрежной весёлости. Форменный китель сидел на нём безупречно, да и сам Ушаков выглядел собранным и готовым к любому исходу, но глаза всё же выдавали тревогу.

– Комиссия уже собралась, – сказал он тихо, пожимая мне руку. – Иван Петрович настоял на максимально авторитетном составе. Хочет, чтобы результат не смогли оспорить даже самые въедливые критики.

– И кто в составе, Денис Андреевич? – спросил отец.

– Сейчас сами увидите, – уклончиво отозвался товарищ и повёл нас в зал заседаний.

Первым, кого я увидел, войдя, был Осипов.

Легендарный Григорий Константинович сидел во главе стола с прямой спиной, несмотря на возраст, и разглядывал документы через толстые очки с таким видом, будто разгадывал не техническую схему, а сложную шахматную партию. Девятый ранг, старейший из живущих мастеров Гильдии, легенда, о которой многие артефакторы слышали ещё до того, как впервые взяли в руки резец.

И, что важно, – человеком Осипов был неподкупным. И в силу опыта, и возраста, и принципов. Сломать непредвзятость Осипова, запугать его или заставить смолчать не смог бы никто в этом городе, будь у него хоть три состояния и личная армия.

Рядом расположился Грандмастер Бельский. Он сдержанно кивнул мне, я поприветствовал его в ответ и прикинул, что именно Бельскому наверняка доверят самые жёсткие испытания. Как-никак он был не только Грандмастером-артефактором, но и боевым магом.

– Александр Васильевич, – сказал Осипов, поднимая на меня взгляд поверх очков. Голос у него был неожиданно молодой, звучный, будто позаимствованный у человека вдвое моложе. – Рад видеть вас снова. Жаль только, что повод нынче не самый радостный.

– Взаимно, Григорий Константинович, – отозвался я, пожимая протянутую руку – сухую, но на удивление крепкую. – Хотя, признаюсь, вашему присутствию в комиссии я рад больше, чем любому другому решению, которое мог принять Иван Петрович.

– Ковалёв не дурак, – коротко заметил Осипов, и в его голосе прозвучало нечто похожее на одобрение. – Позвал того, кого никто не сможет обвинить ни в предвзятости, ни в личном интересе. Мне терять нечего, Александр Васильевич. Разве что репутацию, на которую я работал шестьдесят лет – и уж поверьте, разбрасываться ею ради чьих-то тёмных игр я не намерен.

Он снял очки, протёр их носовым платком, неторопливо, словно у него впереди было всё время мира, а не строгий регламент заседания.

– К тому же, – добавил он, водружая очки обратно на нос, – мне теперь самому любопытно. За годы работы я перевидал столько ювелирных решений, что многие вещи давно перестали меня удивлять. А ваша схема, судя по документации, которую мне прислали на предварительное ознакомление, удивила. Нечасто такое случается в моём возрасте, Александр Васильевич. Я заинтригован.

Бельский поднялся и крепко пожал мне руку.

– Не подумайте, что я вас топлю тем, что сижу здесь, Фаберже, – сказал он с непривычной для наших встреч серьёзностью. – Я такой же кандидат, как вы, и как Григорий Константинович. Хотя и считаю, что мне не место при дворе. Но, поверьте, мне лично будет обиднее всего, если из-за подковёрных игр честная борьба за место императорского артефактора превратится в фарс. Государь, насколько я понимаю, всё равно вынесет решение только после вашей поездки в Поднебесную, так что сегодняшнее заседание к этой гонке никакого отношения не имеет. Сегодня мы просто мастера, оценивающие работу коллеги. Ничего больше.

– Полностью согласен, – сказал я, и, признаюсь, на душе у меня стало чуть спокойнее. Приятно вести дело с людьми, для которых понятие чести – не пустой звук из старых романов, а рабочий инструмент – такой же, как резец или паяльная лампа.

Василий расположился рядом со мной напротив стола комиссии. Мы договорились, что защищать проект буду я – всё же мне принадлежали основные технические идеи. Но поскольку отец тоже вложил немало сил в создание «Сингулярности», некоторые вопросы могли адресовать и ему.

Сотрудники Департамента расположились позади, тщательно фиксируя происходящее. Денис метнул на меня последний тревожный взгляд, но я кивнул ему, призывая не беспокоиться.

– Итак, господа, – сказал вошедший последним Ковалёв, – раз все в сборе, давайте начинать.

Глава Гильдии устроился за столом рядом с экспертами, и заседание объявили открытым.

– Александр Васильевич, – начал Осипов, разложив перед собой мои чертежи, – пожалуйста, разъясните комиссии своими словами принцип работы центрального узла. Не для протокола – для понимания.

Я коротко, но понятно изложил всю логику: активный чёрный алмаз использовался как сток, спираль каналов, обратная петля с упреждением, изумруд-противовес, парные противофазы для равновесия энергии.

– А если камень внезапно потребует больше, чем способна отдать петля? – тут же спросил один из младших членов комиссии, судя по знаку – седьмого ранга, явно назначенный, чтобы задавать дотошные вопросы. – Из каких предельных значений вы рассчитывали алгоритм?

– Я закладывал десятикратный запас относительно рабочей нагрузки, – ответил я. – Кроме того, это было проверено экспериментально, на стресс-тесте. Комиссии были предоставлены видеозаписи из нашей мастерской, на которых задокументирован процесс испытаний.

– А если петля порвётся физически, а не по превышению нагрузки? – вклинился Бельский. – Например, при механическом ударе.

– Для этого предусмотрен особый предохранитель, – сказал я. – Сторожевая нить пропущена по всему второму слою вязи. Она отреагирует на разрыв в любой точке и мгновенно остановит процесс.

– Мгновенно – понятие растяжимое, Александр Васильевич, – заметил Осипов, не поднимая взгляда от чертежа. – Как быстро осуществится реакция?

– Быстрее, чем камень успевает потянуться к держателю, – ответил я твёрдо. – Это мы проверяли отдельно.

– Проверяли на контрольной пластине, насколько я вижу – сухо уточнил Осипов. – А не на полноразмерном изделии с сотнями камней в поле.

Он был прав, разумеется. И этим уколом дал понять всей комиссии, ради чего они здесь сегодня собрались.

Вопросы сыпались ещё минут двадцать – острые, точные, без скидок на моё имя и репутацию. Кто-то из экспертов интересовался чистотой камня и возможностью скрытых включений, которые могли повлиять на работу, другие – устойчивостью вязи к перепадам температуры.

А самый молодой из младших экспертов и, судя по всему, самый честолюбивый из присутствующих, дважды пытался поймать меня на противоречии между двумя листами документации – и оба раза с явным разочарованием убеждался, что противоречий нет, просто формулировки в разных разделах описывают один и тот же процесс с разных сторон.

Я отвечал, стараясь держаться с максимальным почтением, хотя внутренне порой хотелось сорваться на что-нибудь менее академичное. Впрочем, комиссия делала свою работу так, как я сам просил Дениса, – жёстко и честно. Грех было злиться на людей за то, что они выполняют мою же собственную просьбу.

– Что ж, – сказал наконец Осипов, откладывая последний лист в сторону. – Вопросов у меня больше нет. Александр Васильевич, Василий Фридрихович, вы имеете право присутствовать при испытаниях в качестве наблюдателей. Без права вмешательства в процесс, без комментариев экспертам во время самих проверок. Вы согласны с этими условиями?

– Согласны, – сказал я. – Хотя, стоять и молчать, глядя, как ваши люди пытаются сломать моё детище, – то ещё удовольствие.

– Никто не обещал, что будет приятно, – невозмутимо заметил Осипов. – Впрочем, если изделие соответствует технической документации, то поводов для беспокойства у вас немного.

* * *

Зал для испытаний артефактов находился в подвальном ярусе хранилища Департамента.

Это было особое помещение с низким потолком и толстыми стенами, обшитыми чем-то похожим на свинец. В воздухе стоял запах озона – такой густой, что у меня запершило в горле с первого вдоха. Где-то в глубине помещения тихо гудели вентиляторы системы охлаждения – верный признак того, что здесь и раньше случались вещи, требующие принудительного отвода тепла.

Отделяла нас от рабочей площадки не простая стена, а полутораметровая полоса особого стекла – толстого, мутноватого по краям от вплетённых в него защитных контуров. За таким стеклом можно было пережить если не взрыв артиллерийского снаряда, то уж локальный магический выброс – вполне. Я невольно подумал, что не отказался бы от такого же стекла в собственной мастерской, хотя бы для спокойствия домашних.

Мы с отцом стояли у этого импровизированного окна. Денис держался чуть в стороне, формально – как представитель Департамента, на деле же – как человек, для которого этот вечер грозил обернуться либо облегчением, либо катастрофой.

– Ты в порядке? – тихо спросил я, заметив, как он то и дело поправлял и без того безупречно сидящий китель.

– В полном, – отозвался Денис, глядя прямо перед собой. – Просто немного волнуюсь. Как будто это меня сейчас будут проверять на прочность, а не твою «Сингулярность».

– В каком-то смысле так и есть, – заметил отец негромко. – Ваше имя тоже на кону, Денис Андреевич. Если что-то пойдёт не так, возможно, спросят и с вас.

Денис промолчал, но по тому, как у него дрогнула челюсть, я понял, что отец попал точно в больное место.

– Не переживай так явно, – тихо посоветовал я. – Не хватало ещё, чтобы кто-то из них счёл твоё волнение признаком нечистой совести, а не обычного человеческого сочувствия.

Денис глубоко вдохнул, медленно выдохнул и заставил лицо снова стать похожим на маску служебной невозмутимости – той, что я так ценил в нём с самого начала знакомства.