Текст книги "Слово чести (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Я закрыл глаза. Логика была железная и оттого особенно противная.

Какое-то время мы оба молчали. За окном по Большой Морской прошуршала машина, где-то внизу Марья Ивановна гремела посудой – мирные, бытовые звуки, до тошноты не вязавшиеся с тем, что у меня на столе лежал сорванный заказ.

– Заменить камень нельзя, – сказал я наконец. Не спросил – сам себе подтвердил приговор. – Если поставить в центр обычный чёрный бриллиант, пассивный, всё заработает. Но Дядя Костя будет недоволен. Он дорого заплатил за этот чёрный камень и хочет видеть в яйце именно его.

– Именно, – кивнул отец. – Та самая вещь, которая сделает изделие по-настоящему уникальным, и есть та, что его ломает.

– Прекрасно. – Я устало потёр глаза. – А ещё канделябры через неделю. Приём двадцать восьмого. Сюй два раза в неделю с китайскими тонкостями. И Дядя Костя, который желает получить готовое яйцо до моего отъезда в Поднебесную. То есть, считай, через два месяца.

Я взял пластину со стола и повертел её под лампой.

– Так, может, его и правда нельзя ставить в центр, – сказал я тихо. – Может, активный чёрный алмаз в принципе нельзя сделать сердцем контура. И за два месяца я от него ничего не добьюсь.

Отец посмотрел на меня. Без жалости – её в нашем деле не водится, – но внимательно.

– Может, и нельзя, – согласился он. – А может, мы просто не с той стороны на него смотрим.

Он встал, прошёлся до окна, постоял, глядя на улицу.

– Иди спать, Саша, – сказал он, не оборачиваясь. – Утро вечера мудренее. Сейчас ты ненавидишь этот камень, а ненависть – плохой советчик в ювелирном деле.

Я кивнул, завернул пластину обратно в бархат и пошёл к себе.

Спать я, разумеется, не лёг.

Я сидел в кабинете, гонял в голове схему так и эдак, и одна мысль не давала покоя – не та, что мучила весь вечер, а другая, неудобная, заноза. Я всё пытался придумать, как заставить камень наполниться.

А что, если задача в принципе не в том, чтобы он наполнился?

Глава 5

Следующие несколько дней я провёл в войне с чёрным бриллиантом – и проиграл ему вчистую.

Я перебрал всё, что мог придумать. Менял геометрию вязи, разносил стихийные нити, ставил буфер из лунного камня, дробил подачу на короткие импульсы. Камень принимал любую конфигурацию с одинаковым невозмутимым аппетитом. Пил всё, что давали, и просил добавки. Один раз я даже попробовал зайти с обратной стороны – пустить силу не в него, а мимо, в обход, в надежде, что он позавидует и сам потянется на свет.

Не вышло. Негодяй словно дожидался, пока я отвлекусь, и тихо потянул из общего потока.

К концу третьего дня я смотрел на этот каратник с уважением соперника на ринге. Так смотрят на противника, который раз за разом кладёт тебя на лопатки и при этом даже не вспотел.

А вскоре думать о чёрной дыре стало некогда. Потому что наступило двадцать восьмое августа – день торжественного приёма во дворце Ушаковых.

Дом гудел с самого утра, как растревоженный улей. Где-то наверху Лена в третий раз меняла причёску, горничная носилась между этажами с утюгом наперевес, а Лидия Павловна пыталась придать этому хаосу хоть какой-то порядок.

Я застёгивал запонки, когда в кабинет заглянул отец.

Василий уже был во фраке. На груди сверкали драгоценными переливами знак Грандмастера девятого ранга и орден Святой Анны первой степени. Выглядел он отлично – благородная седина на висках, идеально прямая спина и уверенное спокойствие в глазах.

– Готов, Саша? – спросил он.

– Почти. – Я расправил отвороты и надел свой знак Грандмастера восьмого ранга. – Канделябры внизу?

– Холмский всё упаковал. В двух футлярах, с лентой. – Отец оглядел меня с ног до головы и едва заметно кивнул. – Хорошо выглядишь. Хотя ещё немного – и придётся ушивать тебе одежду.

Я лишь усмехнулся. Да, в последние дни снова забывал поесть. Дурная привычка – забывать об обеде, увлёкшись работой.

Отец помог мне собраться, и мы спустились в холл дожидаться наших дам. Лидия Павловна спустилась первой – в новом элегантном серебристо-бежевом платье и манто. Из драгоценностей она выбрала комплект с природными цирконами бледно-жёлтого цвета. Это была работа моего сына Агафона в период его увлечения цветными камнями. Как артефакт этот комплект работал средне, но привлекал внимание изящностью линий.

Лена спустилась последней – и весь дом на секунду притих.

На ней было голубое шёлковое платье точь-в-точь под цвет бриллианта, что сверкал у неё на пальце. Родители разрешили ей надеть фамильный гарнитур из платины с бриллиантами. Серьги, колье и изящный браслет дополняли простой крой платья и превращали образ Лены в сказочный.

– Ну как? – спросила она, останавливаясь на нижней ступени.

– Словно дочь речного царя, – улыбнулась Лидия Павловна. – Денису все обзавидуются!

– Саша, – Лена поймала меня за рукав и понизила голос, чтобы не слышали родители. – А если я что-нибудь не то скажу? Там же будет великий князь, послы…

– Скажешь «спасибо» и улыбнёшься, – ответил я. – Это всё, что от тебя сегодня требуется. Остальное – забота хозяев. Ты сегодня не управляющая, ты невеста. Редкий случай, когда можно вообще ничего не решать. Просто стой, улыбайся и говори всем любезности.

– Звучит ужасно, – призналась Лена.

– Один вечер можно потерпеть, – отозвался я. – Впрочем, на всякий случай советую привыкнуть.

Она фыркнула, но уже спокойнее. Страх лучше всего лечится делом, а если дела под рукой нет, сойдёт и сухая шутка.

– По машинам, – скомандовал отец. – Нам пора!

И мы поехали на Фурштатскую.

* * *

Дворец Ушаковых стоял на улице под номером пятьдесят восемь и даже одним своим фасадом вызывал у прохожих уважение и желание сфотографироваться на его фоне.

А любоваться и правда было чем. Немецкий классицизм, ренессанс и капля барочной пышности – архитекторы собрали, казалось бы, несочетаемые стили в удивительно гармоничную композицию здания. А главной доминантой был широкий балкон, который держали на плечах каменные атланты.

Внутреннее же убранство было ещё внушительнее. Беломраморная лестница уходила вверх, к парадным гостиным. Сквозь два угловых перехода особняк просматривался едва ли не насквозь, и в этой простреливаемой анфиладе чувствовалась старинная дворцовая логика. Наборный паркет, лепнина, зеркала – всё было старинным, из позапрошлого и начала прошлого века. В простенках отбрасывали разноцветные блики старинные витражи.

Мы приехали раньше прочих гостей. По нынешним меркам мы были уже почти роднёй, а родне полагается являться загодя и участвовать в хлопотах, а не вплывать уже к накрытым столам.

Граф Андрей Петрович Ушаков встретил нас в верхней гостиной.

Высокий, сухой и прямой, как корабельная мачта. Лицо его сиятельства, как обычно, не выражало ни единой эмоции. По нему вообще было трудно понять, доволен его сиятельство или собирается спустить тебя с лестницы.

Граф пожал руку отцу, кивнул мне, склонился к руке Лидии Павловны – всё выверено, всё строго по этикету – и всё равно чуть холоднее, чем мне хотелось бы. Впрочем, Андрей Петрович слыл одновременно сухарём, скрягой и солдафоном по всему Петербургу, и было бы странно ожидать от него иного приветствия.

Зато супруга с лихвой компенсировала «эмоциональный диапазон зубочистки» – как в своё время метко выразилась Шувалова – его сиятельства.

Татьяна Львовна, мать Дениса, выпорхнула из глубины гостиной, всплеснула руками и устремилась к Лене так, словно не видела её десять лет.

– Леночка! Деточка моя! Ну дайте же я на вас посмотрю! – Она схватила сестру за руки, отступила на шаг, оглядела платье, ахнула, прижала ладонь к груди. – Ох, какая же красавица! Андрей Петрович, ты только посмотри, какова невеста! Какой профиль – хоть на камею! А стан! Я сейчас расплачусь, честное слово…

– Прошу, Татьяна Львовна, – мягко улыбнулась Лидия Павловна. – Вечер только начинается. У нас с вами ещё будет много моментов, чтобы расчувствоваться.

Сказано это было спокойно, без нажима – но графиня тут же послушно закивала и слёзы приберегла. В этом и была вся мать: ни одного резкого слова, а порядок наводила за полминуты.

Контраст, конечно, вышел показательный. С одной стороны – графская чета: лёд и пламя, муж-сухарь и жена, готовая разрыдаться от любого повода. С другой – мои родители: тихая сила и непробиваемое спокойствие. Рядом эти две пары смотрелись весьма интересно.

Но всё это было неважно. Потому что главными героями в этой комнате были только двое.

Денис стоял у окна во фраке, при всех регалиях, и не сводил глаз с Лены. А Лена, едва высвободившись из объятий будущей свекрови, нашла его взглядом и просияла. Они даже не разговаривали – просто смотрели друг на друга через всю гостиную, и от этого взгляда в комнате потеплело, словно кто-то незаметно разжёг камин.

Я отвёл глаза, стараясь не смущать молодых.

Денис, впрочем, поймал мой взгляд и подошёл сам – под предлогом поздороваться, а на деле, кажется, просто чтобы постоять рядом с кем-то, кто не будет от него ничего требовать ближайшие полчаса.

– Саша. – Он пожал мне руку. Ладонь была холодная. – Слушай, это нормально, что я волнуюсь сильнее, чем перед коллегией министерства?

– Абсолютно, – заверил я. – На коллегии тебя в худшем случае снимут с должности. А тут судьба решается…

– Спасибо, утешил. – Денис нервно усмехнулся, покосился на отца и понизил голос. – Твой-то батюшка спокоен. А мой будто полковник на императорском смотре…

– А это и будет своего рода смотр, – пожал плечами я. – Но он гордится, я уверен. Просто не умеет этого показывать.

Денис подумал, кивнул и немного расслабился. Впрочем, расслабляться всем присутствующим довелось недолго.

– Итак, господа, давайте сверим часы.

Граф Ушаков перешёл к делу с той же сухой деловитостью, с какой, надо полагать, командовал когда-то полком. Регламент был расписан по минутам.

– Гости съезжаются к семи. Великого князя встречаем у лестницы лично – я, графиня, и родители невесты. Официальная часть пройдёт в Танцевальном зале, в половине восьмого. Сперва моё приветственное слово, далее благословение родителей, затем вручение подарков. После – тосты гостей.

– Что делать мне? – деловито уточнила Лена.

– Вы с Денисом стоите в центре и принимаете поздравления, – отрезал граф. – Ваша единственная задача на сегодня – быть счастливой и красивой. С первым, я вижу, вы справляетесь. Со вторым, полагаю, проблем тоже не возникнет.

От графа это прозвучало почти как шутка. Татьяна Львовна даже позволила себе рассмеяться, но под строгим взглядом супруга притихла.

– В каком порядке будет вручение подарков? – спросил я.

– Сперва наш дар, как хозяев дома, – ответил граф. – Затем ваш, как родителей невесты. Потом – общие поздравления гостей.

К семи часам начали прибывать первые гости.

Я стоял рядом с отцом – чуть позади, как и положено брату невесты, – и смотрел, как по беломраморной лестнице поднимается весь цвет Петербурга.

Первыми прибыл сенатор Нечаев, следом за ним – граф Толстой с супругой, а за ними – Шувалова. Мы тепло приветствовали каждого гостя.

Наконец, прибыл великий князь Михаил Александрович – и все в зале выпрямились, приосанились. Почтил нас и министр двора Баранов. Были здесь и послы: британский, – чопорный до зубовного скрежета, и французский, наоборот, рассыпавшийся в любезностях всем встреченным дамам. Голова кружилась от мундиров, орденов, ароматов дорогого парфюма и блеска драгоценностей.

А затем я увидел их.

Граф Михаил Александрович Самойлов поднимался по лестнице неспешно, под руку с супругой. Графиня Наталья Алексеевна – безупречная, с идеально отточенной светской улыбкой. А чуть позади, на полшага, шла Алла.

С Самойловыми у меня была своя история – длинная, с шероховатостями и пока без развязки. Когда-то они смотрели на наш Дом сверху вниз, но с тех пор многое изменилось. Однако графиня Наталья Алексеевна была не из тех, кто меняет мнение. В этом плане они были уж очень похожи с отцом Дениса.

Что ж, раз у нас получилось заставить старшего Ушакова переменить мнение, быть может, получится и с Самойловыми?

Официальная часть началась ровно в половине восьмого.

К этому моменту в Танцевальном зале под хрустальными люстрами собрались все гости, и граф Ушаков взял слово. Говорил он коротко и сухо – быть может, чуть суше, чем следовало на подобном вечере. Он рассказал о старинном роде Ушаковых, о Доме Фаберже, чьё имя сегодня знают во всём цивилизованном мире. Сказал, что рад союзу.

Но кто по-настоящему радовался – так это его супруга. Радость и эмоциональность Татьяны Львовны в очередной раз скомпенсировала сухость его сиятельства. Мать Дениса то и дело промакивала слёзы батистовым платочком.

Потом министр двора граф Баранов выступил вперёд и развернул лист с двуглавым орлом.

– Поздравительное письмо от Его Императорского Величества, – провозгласил он, и зал стих.

Государь не приехал – был в Гатчине, – но прислал тёплые слова поздравления молодым и пожелание долгого и счастливого союза. Коротко, не без канцеляризма, но сам факт такого письма дорогого стоил. Я заметил, как у отца чуть распрямились плечи. Незримая поддержка государя и признание им наших заслуг – это было то, ради чего мы пахали последний год. И с этим все были вынуждены считаться.

Дальше последовало благословение родителей, а за ним – вручение подарков.

Первыми свой дар преподнесли Ушаковы. Графиня Татьяна Львовна, уже не сдерживая слёз, поднесла Лене плоский футляр старого тёмного бархата.

– Это принадлежало моей бабушке по матери, – проговорила она дрожащим голосом. – Старинный жемчуг, подаренный моей бабушке, когда та была фрейлиной императрицы. В нашем роду его всегда передавали женщинам… Теперь это твоё, Леночка.

В футляре лежали аккуратные бусы из крупного пресноводного жемчуга. Всего одна нить, застёжка из золота, но эта красота была вне времени. Не самоцветы, не блеск камней – другое. Тихое благородство старого рода. Лена ахнула и порывисто обняла графиню, и тут уже не выдержали ни та, ни другая.

– Спасибо! – выдохнула сестра, но её благодарность утонула в аплодисментах.

Затем настала наша очередь.

Отец кивнул мне, и я подал знак лакею. Канделябры внесли на двух подушках и поставили на стол перед молодыми.

– Дом Фаберже желает счастливой паре иметь дом, в котором всегда будет тепло и светло, – сказал Василий просто. – Это парные канделябры. Мы надеемся, что они украсят и сделают теплее ваши трапезы.

По залу прошёл одобрительный гул. Канделябры рассматривали, узнавали руку Дома, кивали. Великий князь Михаил Александрович подошёл ближе, оценил серебро, хмыкнул и поднял бокал.

– За мастеров, которые делают прекрасные вещи для жизни, а не только для музея, – произнёс он. – И за то, чтобы этот свет горел в новой семье долго. Горько кричать ещё рано, но – за жениха и невесту!

– За жениха и невесту! – отозвался зал.

Хрусталь звенел, французское игристое лилось рекой, Денис держал Лену за руку, и оба светились от счастья.

Великий князь между тем не спешил отходить. Он ещё раз оглядел канделябры, потом повернулся к отцу.

– Я слышал, Василий Фридрихович, вас ждут осенью в Поднебесной, – произнёс он негромко. – Я рад, что наш Двор одержал эту дипломатическую победу, и желаю вам успеха и вдохновения.

– Постараемся не посрамить имя, ваше высочество, – спокойно ответил отец.

– Не сомневаюсь, – кивнул великий князь и отошёл.

Я заметил, как переглянулись пара старых князей, а граф Баранов едва заметно улыбнулся отцу. А я, отступив на полшага в тень, в очередной раз заметил Самойловых.

Граф поднял бокал вместе со всеми. Графиня Наталья Алексеевна пригубила игристое и поверх бокала медленно обвела взглядом зал – нас, отца, орден на его груди, канделябры, Лену в ослепительном наряде. Оценивала, взвешивала и явно считала в уме, чего стоит этот новоиспечённый союз титула и таланта.

А Алла смотрела на меня.

Наши взгляды встретились. Всего на мгновение она мне улыбнулась и тут же опустила взгляд, потому что её мать была рядом.

Я поднял бокал и сделал глоток за молодых. И, пожалуй, ещё за кое-что, о чём вслух говорить было пока рано.

Тем временем официальная часть закончилась, и вечер мягко перетёк в фуршет.

Лакеи разносили игристое и закуски, гости разбрелись по анфиладе, разбились на группки, и над залами поплыл ровный гул светской беседы под аккомпанемент струнного квартета.

Меня перехватывали на каждом шагу. Кто-то поздравлял с помолвкой сестры. Кто-то будто между делом заговаривал о Поднебесной, прощупывая, правда ли Дом Фаберже пригласили к самому Сыну Неба.

Старый князь Голицын долго тряс мне руку и допытывался, не возьмёмся ли мы починить его фамильный перстень, в котором «камень потускнел, и душа из него ушла». Я вежливо обещал взглянуть. Души мы, конечно, не возвращали, но наверняка вещицу можно было отреставрировать.

Теперь имя нашего Дома звучало теперь иначе, чем год назад. Тогда нас в лучшем случае терпели. Сейчас – искали знакомства. Приятная перемена, чего греха таить.

Я двигался по залу, держа в руке бокал, и краем глаза следил за одной фигурой у дальних окон. Алла стояла возле матери, как привязанная, и слушала рассказы княгини Воронцовой. Графиня не отпускала дочь от себя ни на шаг, словно боялась, что та немедленно сбежит, стоит ослабить хватку.

Граф Самойлов, впрочем, прошёл мимо меня сам – близко, почти вплотную. Кивнул, сделал несколько комплиментов, задержал на мне взгляд на полсекунды дольше, чем требует простая вежливость, – и проследовал дальше, к группе министра двора.

Графиня тем временем что-то негромко сказала дочери. Алла кивнула, бросила на меня один короткий взгляд – и отвернулась.

Что-то назревало. Я пока не знал, что именно, но чутьё тихо подсказывало: скучать сегодня не придётся.

Я как раз раздумывал, не сбежать ли мне на балкон к атлантам – единственным во дворце, кому сегодня было хуже, чем мне, – когда рядом возник лакей.

– Александр Васильевич? – произнёс он негромко и поклонился. – Прошу прощения. С вами желали бы переговорить их сиятельства граф и графиня Самойловы.

Я поставил бокал на ближайший столик.

Ну вот. Началось.

Глава 6

– Их сиятельства будут ждать вас в оранжерее, – добавил лакей, выпрямляясь. – Если вам будет угодно.

Угодно мне, если честно, не было. Но и отказывать родителям своей возлюбленной тоже было невежливо.

– Передайте, что я сейчас подойду.

Лакей растворился так же бесшумно, как возник. А я огляделся и принялся пробираться к выходу из зала – что само по себе было занятием небыстрым.

По дороге меня дважды перехватили. Сначала баронесса Ларикова с дочерью на выданье – обе глядели на меня с почти что гастрономическим интересом. Я улыбнулся, поклонился, отвесил несколько комплиментов дамам, извинился и сбежал.

Затем снова возник старый князь Голицын со своим потускневшим перстнем и попыткой продолжить начатый разговор. Я твёрдо пообещал заехать на неделе.

Удивительное дело. Нынче за мной по залу гонялись маменьки с дочерьми, как за последним приличным женихом в губернии. Свет переменчив, как петербургская погода: утром тебя не замечают, к вечеру уже примеряют к дочкам. Я к этой перемене относился философски.

Наконец, я выбрался в анфиладу и пошёл на тёплый, влажный воздух, которым тянуло из дальнего крыла.

Оранжерея во дворце Ушаковых оказалась под стать всему остальному – высокий стеклянный купол, под которым жил собственный маленький юг. Величественно возвышались пальмы, в кадках цвели цитрусы, в фонтанчике журчала вода, пахло сырой землёй и сладкими цветами. После мраморного холода галереи здесь было душно, как в бане.

Да уж, идеальное место для разговора…

Самойловы ждали у дальней стены под гигантским раскидистым фикусом, в ветвях которого порхали маленькие экзотические птички – наверняка прихоть матушки Дениса. Она сама порой напоминала мне такую яркую и голосистую пташку.

Граф встретил меня с лёгкой улыбкой. А вот лицо его супруги, Анастасии Владимировны, оставалось гладким и непроницаемым, как полированный оникс. Аллы не было. Разумеется. Разговор, вероятно, должен был идти о ней.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга через влажный полумрак оранжереи – я на них, они на меня. Так двое мастеров-огранщиков разглядывают незнакомый камень, прежде чем взяться за инструмент: прикидывают твёрдость, ищут трещины, решают, с какой стороны приступать к работе.

– Ваше сиятельство, – я поклонился обоим, ровно настолько, насколько требовал их титул, и ни на градус ниже.

– Александр Васильевич. – Граф протянул руку. Я ответил на рукопожатие и заметил, что оно было крепким, однако он не пытался демонстрировать силу. – Благодарю, что нашли минуту. Понимаю, вечер у вас сегодня хлопотный – почти семейный.

– Для нашей семьи это праздник, ваше сиятельство. А праздничные приготовления в счёт хлопот не идут.

– Хорошо сказано. – Граф чуть прищурился. – Мы с Андреем Петровичем, к слову, давние приятели по охотничьему клубу. Я знаю Ушаковых не первый десяток лет. Серьёзный род, старый, надёжный. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Породниться с такими – большая удача.

– Тем радостнее оттого что этот союз построен на любви, – отозвался я.

Самойловы переглянулись.

– Видите ли, Александр Васильевич, – граф заложил руки за спину и качнулся с пятки на носок, – в наше время многие фамилии измельчали. Громкое имя, старый герб – а за ними пусто. Ни дела, ни силы, ни денег. Одна спесь да закладные. – Он поморщился, будто помянул кого-то вполне конкретного. – А бывает и наоборот. Имя новое, а порода – есть. Андрей Петрович зря рисковать не станет. Тем более что ваша сестра – действительно красавица, а вливание свежей крови всегда идёт на благо.

– Лишь бы кровь была хорошая, – сухо добавила графиня.

Я наградил её ледяным взглядом.

– Граф Ушаков не лошадь выбирает, – заметил я. – Впрочем, и там смотрят на самого коня, а не только на его родословную. Однако речь идёт о моей сестре, как вы уже подметили. И помимо красоты и фамилии, она обладает массой других выдающихся качеств.

Графиня нервно усмехнулась.

– А вы дерзкий, Александр Васильевич.

– Я честен ваше сиятельство. И очень ценю свою семью. Настолько, что буду защищать своих родных, даже если они сменят фамилию, – ответил я, глядя матери Аллы прямо в глаза.

Графиня выдержала мой взгляд, но притихла.

– А ведь ещё почти год назад, – продолжил граф, неспешно разглядывая меня, – имя Фаберже в свете произносили… скажем так, с разными интонациями.

– Произносили, – согласился я. – Но времена изменились. И статус – тоже.

Граф усмехнулся. Кажется, прямота ему нравилась больше, чем расшаркивания.

– А нынче ваше имя звучит при двух императорских дворах. – Он чуть склонил голову. – Правда ли, что сам император Поднебесной пригласил вас к своему двору осенью?

– Правда, ваше сиятельство. Приглашение получено, и мы с гордостью его приняли.

Граф кивнул с уважением.

– Высокая честь и высокая ответственность, – задумчиво произнёс граф. – Одно дело – порадовать своего государя. Другое – не уронить лицо перед чужим. При китайском дворе, говорят, церемоний больше, чем у нас за весь год. Один неверный жест – и ты уже не мастер, а варвар с запада.

– Потому к поездке мы и готовимся всерьёз, – ответил я.

– Разумно. – Отец Аллы посмотрел на меня с явным одобрением. – Многие на вашем месте понадеялись бы на одно мастерство. А вы, как я уже понял, наблюдая за вами, стратег, Александр Васильевич. Прошло меньше года с тех пор, как вы вернулись из Швейцарии, а уже столько сделали для своей семьи…

Я промолчал. Скромность в таких случаях говорит за тебя громче слов.

Тут в разговор вступила графиня.

– Александр Васильевич, я хочу поздравить вас, – произнесла Анастасия Владимировна. В её голосе всё ещё чувствовалось снисхождение, но его было заметно меньше, чем в день нашего знакомства. – Ваша сестра делает прекрасную партию. Денис Андреевич – достойнейший молодой человек, директор Департамента, наследник славного имени. Породниться с Ушаковыми – это… – она помедлила, – это дорогого стоит. Денис Андреевич мог выбрать дочь графа, барона или даже князя, но он выбрал вашу сестру… Это о многом говорит.

Вот оно.

Я смотрел в её спокойное лицо и почти физически ощущал, как в красивой голове матери Аллы щёлкают невидимые счёты.

Тук-тук-тук. Сын графа Ушакова берёт в жёны девицу Фаберже. Стало быть, Дом Фаберже отныне в родстве с одной из старейших фамилий империи. Стало быть, и сами Фаберже – уже не просто богатые ремесленники с громким именем и недавно полученным дворянским титулом, а люди, к которым ведут ниточки от графского герба.

– Благодарю, ваше сиятельство, – сказал я вслух. – Я и сам рад за сестру. Денис Андреевич очень любит её, и я считаю их прекрасной парой, которую ждёт блестящее будущее.

Графиня, к моему удивлению, улыбнулась. Да, это всё ещё была та самая идеальная светская улыбка, но в глазах матери Аллы я прочитал кое-что ещё. Она начала присматриваться ко мне внимательнее. И весь этот разговор в этой душной оранжерее был одним из этапов смотрин.

Я не мог её за это винить. Так уж был устроен её мир: в нём всё имело цену и место, и человек в том числе, пока не покажет иное. Анастасия Владимировна просто честно делала свою работу – старалась обеспечить своей единственной дочери самое лучшее будущее.

Беда была лишь в том, что в этой её бухгалтерии я до сих пор проходил под сомнительной графой – где-то между «перспективно» и «рискованно». Что ж, это тоже можно изменить.

Забавная вещь – человеческая память. И ещё более забавная – человеческое мнение.

Я стоял в этой душной оранжерее и с холодным удовольствием наблюдал за метаморфозой в режиме реального времени.

Меньше года назад, когда я впервые имел дело с Самойловыми, графиня Анастасия Владимировна смотрела на меня с презрением, как на источник проблем. И ни имперский конкурс, ни орден отца, ни даже дворянство и приглашение от императора Поднебесной ни на йоту не заставили её переменить мнение. Она видела перед собой только ремесленника. Талантливого, богатого – но ремесленника.

А потом граф Ушаков согласился женить сына на моей сестре – и всё, лёд тронулся.

Не мои талант и руки её убедили. Ей было плевать даже на то, что я стал самым молодым Грандмастером в истории Гильдии…

Но один-единственный граф, давший согласие на союз сына с моей сестрой, заставил Самойлову передумать. Потому что граф официально признал нас достойными союза. А раз это сделал Ушаков, то и остальные теперь должны были смотреть на нас иначе.

Я не обольщался. Ровней меня тут пока не считали – это было видно по тому, как графиня держала дистанцию, как взвешивала каждое моё слово.

Но кое-что изменилось. Раньше сама мысль обо мне как о возможной партии для их дочери была дикой. А теперь её, кажется, начали допускать. Пока с оговорками, пока вполголоса, пока «при определённых условиях». Но допускали.

Для Самойловых это был громадный шаг. Для меня – тоже.

– Что ж, Александр Васильевич. – Граф будто услышал мои мысли и решил подвести черту. – Вечер прекрасный, и держать вас дольше было бы невежливо. Скажу прямо, как привык. Вы человек серьёзный, и Дом ваш идёт в гору. Это видно. – Он чуть помолчал. – Когда вы вернётесь из Поднебесной, милости просим к нам в гости.

Я мысленно усмехнулся.

– Почту за честь, ваше сиятельство, – ответил я и поклонился. – Если вернусь с тем, с чем рассчитываю вернуться, – визит, надеюсь, выйдет приятным для всех.

Михаил Игнатьевич едва заметно кивнул.

Я давно заметил: в этой паре многое, если не всё решал не граф. Граф был прагматиком – он видел растущее дело, крепнущее имя, родство с Ушаковыми и складывал всё это в уме, как складывают столбик цифр. С ним мы, в сущности, наверняка могли бы договориться.

Но последнее слово было за Анастасией Владимировной – гораздо менее гибкой и более предвзятой. Самый крепкий орешек в этой семье носил женское платье. Сегодня я уяснил это окончательно.

Я откланялся и вышел из оранжереи в прохладу анфилады, чувствуя, как взмокшая под фраком рубаха липнет к спине.

В зале меня поймал отец. Я подошёл к нему, на ходу взяв с подноса лакея стакан воды – несмотря на открытые окна и прохладный вечер, в зале тоже было невыносимо душно.

– Ну как Самойловы? – тихо спросил Василий.

– Зовут в гости, но после Китая.

Отец медленно кивнул. Он понял всё без объяснений.

– Значит, ещё одна причина не опозориться в Поднебесной, – вздохнул он.

Я мрачно усмехнулся.

– Как будто их и без того было мало.

Мимо проплыла Лена – раскрасневшаяся, счастливая, уже в ушаковском жемчуге, который так ей шёл, словно она в нём родилась. Сестра поймала мой взгляд и остановилась возле нас.

– Ты чего такой загадочный? – шепнула она. – Опять что-то задумал?

– Любуюсь, – отозвался я. – Тебе идёт быть невестой.

– Ой, всё, – фыркнула Лена. – Иди веселись, заговорщик.

И уплыла обратно к жениху. А я, оглянувшись по сторонам и увидев несколько заинтересованных дамских взглядов, снова решил исчезнуть. На самом же деле мне хотелось поймать Аллу, пока её родители не вернулись в зал.

* * *

Аллу я нашёл не сразу. Точнее, это она меня нашла – я как раз отступил в боковую галерею, к высоким окнам, чтобы перевести дух от духоты и музыки, когда услышал за спиной знакомый голос.

– Прячетесь, Александр Васильевич?

Я обернулся. Алла стояла в полушаге, в свете старого витража, и сквозь цветные стёкла на её лицо ложились синие и золотые блики.

– Перевожу дыхание, – отозвался я. – Как выяснилось, ваши родители любят экзотические растения.

– О. – Она чуть улыбнулась. – Значит, они снова пытались вас обработать. Сочувствую.

– Пережил. Даже, кажется, с прибылью.

Мы стояли у окна, и между нами было ровно то приличное расстояние, какое полагается между молодым человеком и девицей на людях. Но галерея была пуста, музыка из зала доносилась глухо, и на минуту можно было сделать вид, что нас тут только двое.

– Маман весь вечер не сводила с вас глаз, – сказала Алла негромко. – А это, знаете ли, признак высочайшего расположения. Раньше она вас попросту не замечала.

– Я заметил перемену, – суховато ответил я. – Трудно не заметить. Меня сегодня удостоили целой беседы под фикусом.

Алла усмехнулась.

– И что фикус? Как он это пережил?

– Уцелел, к счастью. А ваш батюшка предложил вернуться к общению. – Я выдержал паузу. – После моего возвращения из Китая.

Алла опустила взгляд. Улыбка с её лица не ушла, но поблёкла.

– После Китая, – повторила она. – Значит, пока что всё останется как есть…

Она сказала это спокойно, но я уловил в её голосе усталость.

Её ведь тоже держали в неопределённости – взвешивали, прикидывали, примеряли то одну партию, то другую. Был ведь и Майдель, которого её матушка одно время прочила в зятья с упорством, достойным лучшего применения. Теперь о молодом бароне в их доме, кажется, предпочитали не вспоминать.