Текст книги "Океан"

Автор книги: Альберто Васкес-Фигероа

~~~

Дон Матиас Кинтеро проснулся на рассвете и очень медленно обвел взглядом огромную спальню, обставленную массивной мебелью, которую его жена когда-то специально привезла из Франции. Мебель была громоздкой и некрасивой и никогда ему не нравилась. Но вначале он ее терпел, дабы не огорчать хрупкую, изящную женщину, которую так сильно любил. При жизни жены он так и не решился избавиться ни от гигантской кровати с витыми столбиками, на которой они столько раз предавались любви, ни от покрытого позолотой комода с высоким зеркалом, перед которым она по нескольку раз в день причесывала свои длинные и густые черные волосы. Теперь же мебель напоминала ему о счастливых годах, когда он мечтал о большом доме, полном детей, о семье, в которой он мог бы безраздельно царствовать.

Наконец, пробежавшись взглядом по картинам и шкафу, по выцветшим портьерам и по широкому балкону, сквозь двери которого в комнату проникал бледный утренний свет, его глаза остановились на удобном большом кресле, в котором крепко спал, опустив голову на грудь, Роке Луна.

– Роке! – позвал он. – Проснись!

Луна подскочил, будто ему подпалили подошвы ног, и растерянно огляделся, как это обычно и бывает с людьми, вырванными из сна.

– Да… Да? – нервно произнес он. – Что случилось?

– Позови Рохелию.

Роке Луна, быстро придя в себя, сообразил, где он находится, в одну секунду вспомнил события минувшей ночи и одним прыжком оказался у кровати.

– Дамиан Сентено здесь, – сказал он. – Он мне велел предупредить его, когда вы проснетесь.

Дон Матиас отмахнулся и поднес руку к голове, которая, как ему казалось, вот-вот расколется.

– Пусть спит. Позови Рохелию.

Роке на какое-то мгновение засомневался и пристально посмотрел на хозяина, пытаясь прочесть его мысли, но в конце концов покорно кивнул и тихо вышел.

Рохелия появилась на пороге спальни спустя десять минут, и выглядела она еще более жалко, чем обычно.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

– А как бы ты хотела, чтобы я себя чувствовал? Плохо… – Он сделал паузу. – Войди.

Она повиновалась, пытаясь подойти, но дон Матиас жестом указал на дверь:

– Закрой.

Рохелия Ель-Гирре кивнула, однако тут же замерла, услышав новый приказ:

– На ключ.

Она было засомневалась, крепко сжав руками фартук. Казалось, что она не подчинится и вот-вот бросится бежать из комнаты, однако потом все-таки повернула ключ в скважине замка.

– Садись!

Рохелия присела на краешек огромного кресла, нервно разгладила складки на юбке и замерла, чуть наклонив голову вперед и глядя на руки, сложенные на коленях.

– Ты почему пыталась меня убить?

Рохелия тут же вскинулась, дико посмотрела на хозяина, открыла было рот, пытаясь что-то возразить, однако, видимо осознав всю тщетность подобных усилия, снова затихла.

Минуты две и дон Матиас, и Рохелия молчали, погрузившись в собственные мысли, которые сейчас были сродни кошмарам, пока едва слышным, почти неразличимым голосом дон Матиас не заговорил:

– Я помню, как моя мать подобрала тебя, когда ты была нищей, голодной бродяжкой, да еще и больной туберкулезом. От тебя тогда все шарахались, как от прокаженной. Любая другая женщина на месте моей матери отправила бы тебя в богадельню, где бы ты не протянула и четырех месяцев, но вместо этого она поселила тебя в Конилле и постаралась, чтобы всего у тебя было вдосталь. Затем, когда ты выздоровела, она обращалась с тобой почти как с дочерью, она открыла для тебя двери своего дома, верила тебе, а ты вместо благодарности тащила все, что только попадалось тебе на глаза. Когда ты вышла замуж, я позволил тебе привести сюда твоего никчемного мужа, который ничего не умел делать, кроме как пить лучшее мое вино и красть все, что плохо лежит. И вот теперь, когда я состарился, когда меня стали преследовать несчастья, а мой сын, последняя моя надежда, подвел меня, позволив убить себя в пьяной драке таким недостойным образом, ты попыталась меня убить. Ты, человек, на преданность которого я имел право рассчитывать! За что?

Рохелия Ель-Гирре, похоже, поняла, что ответить ей нечего и все, что бы она сейчас ни произнесла, будет выглядеть как жалкие оправдания собственных мерзостей. Все ее доводы, которые до сей поры представлялись ей важными и неоспоримыми, сейчас показались ничтожными. Почти всю свою жизнь она терпела унижения, однако так и не набралась смелости уйти, ибо в душе боялась оставить богатый дом и сытую жизнь, а еще она знала – где бы она ни оказалась, везде с ней станут обращаться так же, а может, и еще хуже. Если всем мужчинам семейства Кинтеро – и, что уж греха таить, многим другим, которые к нему не принадлежали, – удалось вложить ей в рот «цыпленка», то только потому, что ей самой это нравилось. Доставляло удовольствие еще с тех самых пор, когда она была подростком и мальчишки, не боясь заразиться туберкулезом, ночами навещали ее в отдельно стоящем домике в Конилле.

Посему она продолжала неподвижно сидеть, храня молчание, уставившись на свои морщинистые руки, едва прикрывавшие костлявые колени, и подняла она голову лишь тогда, когда хозяин запустил руку под простыню и вытащил оттуда тяжелый пистолет.

Она посмотрела прямо на него, не в силах пошевелиться и произнести хоть слово: черное отверстие дула казалось бездонным и гипнотизировало ее. Она так и сидела, пока на какую-то долю секунды не увидела вспышку, заполнившую черную дыру. Грохота выстрела она не услышала, ибо когда он до нее докатился, пуля уже пронзила мозг.

Дон Матиас Кинтеро лежал так же неподвижно, как и мертвая женщина, которая, словно задремав, откинулась на спинку кресла. Он спокойно ждал, пока Роке Луна и Дамиан Сентено не выбили дверь, не вбежали в комнату и, встав в ногах кровати, наконец-то не заметили труп Рохелии. Все это время пистолет так и лежал под его рукой.

Дон Матиас показал на нее.

– Закопайте ее так, чтобы никто не смог отыскать, – сказал он, а затем обратился к Роке Луна: – Если ты обмолвишься о произошедшем хоть словом, я поклянусь, что это ты убил ее, и тогда будет твое слово против моего. Но если смолчишь, тебе никогда не придется раскаиваться в собственной скрытности. Если кто-нибудь спросит о ней, скажи, что сбежала, украв у меня все, что только смогла найти… Никто этому не удивится… Какие-нибудь проблемы?

– Никаких, дон Матиас.

Тогда старик обратился к Дамиану Сентено.

– Спустись в Плайа-Бланка, – приказал он. – Скажи Абелаю Пердомо, что если через три дня его сын не придет ко мне, то ты убьешь второго его сына, затем его жену и, наконец, его самого. – Он на мгновение прервался и глубоко задышал, словно ему было тяжело говорить. – Скажи ему, что я устал ждать, что я готов потратить последнее сентимо, чтобы только покончить с убийцей своего сына, что мне все равно, закончу ли я жизнь на виселице или в своей постели, но в любом случае умирать я буду с улыбкой на устах, потому что к тому моменту уже увижу Асдрубаля Пердомо мертвым. Скажи все это, Дамиан, и пусть он знает, что я говорю серьезно.

Старик закрыл глаза, давая тем самым понять, что разговор закончен.

Дамиан Сентено и Роке Луна переглянулись, одновременно пришли к выводу, что больше им здесь делать нечего, подхватили тяжелое кресло и вынесли труп Рохелии Ель-Гирре из огромной, заставленной массивной мебелью спальни, где еще долго кислый запах пороха мешался с металлическим запахом крови, а страх плясал рука об руку со смертью.

~~~

Дамиан Сентено спустился в Плайа-Бланка на следующий день, в душе он был уверен, что наконец-то настал час раз и навсегда расквитаться с семейством Марадентро, однако умом он понимал, что сейчас следует быть, как никогда, осторожным.

Он понимал, что дон Матиас дал ему последний шанс покончить с Асдрубалем Пердомо, однако он также знал, что после смерти Рохелии дон Матиас Кинтеро уже не является полноправным хозяином виноградников Мосаги, что он стал зависим от молчания двух людей.

И Дамиан Сентено уже назначил цену своего молчания, и Роке Луна с ним согласился.

В то время как они искали укромное место, где можно было бы закопать труп, Дамиан Сентено и Роке Луна обсудили сложившуюся ситуацию, после чего Сентено пришел к выводу, что согнувшийся под тяжестью нелегкой жизни крестьянин был явно доволен ходом событий и не собирался предъявлять претензий хозяину, освободившему его от ворчливой и своевольной женщины, которой доставляло извращенное удовольствие издеваться над ним.

– Она так и должна была кончить… – тихо произнес он, когда они опускали тело навечно умолкнувшей Рохелии в глубокую расщелину. – Она искала такой смерти, я ее предупреждал, но она не слушала… Для простой ключницы она слишком много мечтала. Хотела стать хозяйкой гасиенды… Сумасшедшая!

Роке Луна давно уже подбил свои личные доходы, а также сумел прибрать к рукам то, что они с женой сумели украсть у дона Матиаса и надежно припрятать, а если учесть еще и то, что он сейчас собирался содрать со старика деньги за молчание, он и вовсе становился богачом. Больше ему уже не придется гнуть спину, подправляя разрушенные ветром каменные стены. У него даже останутся деньги на бордель в Таиче, который он теперь станет посещать в два раза чаще.

Он никогда не мечтал стать хозяином чего-либо, кроме своего личного времени, а избавиться всегда хотел лишь от тяжелой работы. Единственное, чего он по-настоящему хотел, так это спокойной и сытой жизни, когда такие влиятельные люди, как дон Матиас, или такие опасные ребята, как Дамиан Сентено, не обращают на него внимания, считая совершенной рохлей.

Дамиан Сентено все понял правильно. Тем более что его главной заботой сейчас был поиск надежного места, где можно было бы поскорее закопать труп. Дальше он собирался вернуться в Плайа-Бланка, где Хусто Гаррига должен был ввести его в курс дела и рассказать, что Мануэла Кихано ни словом не обмолвилась о произошедшем.

– Где Абелай Пердомо?

– Его нет, – ответил Гаррига. – Ни его, ни сына, ни баркаса… Возможно, вышел на путину.

– Ты в этом уверен?

– Кто может быть в чем-то уверен с этими людьми? – зло ответил тот. – Я родился в Аликанте, но ни черта не смыслю ни в море, ни в рыбной ловле. Они уходят ночью и возвращаются днем, а иногда и вовсе поздно вечером. Сегодня сюда, завтра туда… Полная неразбериха! – Он помолчал, а затем, как бы невзначай, спросил: – А что вам известно о Дионисио и Мильмуертесе?

– Ничего. Однако я не дал бы и ломаного гроша за их шкуры, – ответил Сентено и, пожав плечами, добавил: – Может я ошибаюсь, но у меня такое впечатление, что пастух коз их ухлопал.

– Почему?

– Представления не имею. Может, хотел ограбить, а может, повздорили из-за чего… А может, он лучший друг семьи Марадентро.

– Что будем делать с их вещами?

– Деньги поровну подели между ребятами. Остальное, когда вернемся, выброси.

– У галисийца семья. Жена и дети в одном из поселков Виго. В Кангасе, думаю…

Дамиан Сентено пожал плечами, давая понять, что это его не интересует.

– Мы уже не в армии, – сказал он. – Здесь каждый сам за себя. Пойду отдохну чуток, – добавил он. – Как только появится Марадентро, разбуди меня.

Однако Марадентро не появились ни днем, ни ночью. Их дом был заперт и пуст, и сколько бы легионеры ни всматривались в горизонт – они не видели даже слабых очертаний баркаса «Исла-де-Лобос». Дамиан Сентено начал беспокоиться, предчувствуя очередную неудачу.

Он не ложился до позднего вечера, оглядывая притихший поселок; тишина стояла такая, что можно было сойти с ума. Казалось, что даже ветер улетел на другие острова, а вечно худые, длинноногие собаки Плайа-Бланка неожиданно онемели.

Тогда он вернулся в постель, но так и не заснул до тех пор, пока не вышли в море первые рыбаки. Однако с рассветом примчался Хусто Гаррига, чтобы разбудить его.

– Вставай, Дамиан, иначе уйдут! – нервно переминаясь с ноги на ногу, воскликнул он. – Вставай!

– Кто уйдет? – задал Дамиан вопрос, вскакивая на ноги одним быстрым движением.

– Баркасы… Они их выводят в море…

– Идут на путину…

– Все? Уходят все. На некоторые лодки даже поднялись женщины.

Дамиан Сентено мгновенно оделся и поднялся на крышу, откуда воочию убедился, что все до единого баркасы, многие из которых обычно лежали на песке или мерно покачивались на воде прямо напротив пляжа, удалялись на восток, проходя примерно в трехстах метрах от берега.

– Куда они могут идти?

– Кто их знает!

Однако они отошли не очень далеко. Пройдя не более километра и оказавшись как раз напротив мыса Пунта-де-Агила и Кастильо-де-Колорадас, там, откуда вставало солнце, первые баркасы начали убирать паруса и ложиться в дрейф.

Дамиан направил в ту сторону подзорную трубу, и вскоре на утесе у подножия Кастильо – или на самом Кастильо, черт его разберет! – показалась вторая группа людей, которые внимательно всматривались в горизонт с восточной стороны.

Спустя несколько минут из-за далекого мыса Пунта-дель-Папагайо появился форштевень баркаса, затем наполненные ветром паруса и, наконец, корма «Исла-де-Лобос», капитан которого, сказав: «Право руля», обошел последние банки, чтобы взять курс прямо к группе явно поджидавших его в полумиле от берега лодок.

Кусая губы и отказываясь поверить своим глазам, Дамиан Сентено выждал, пока баркас не приблизился. Но когда на нем начали приспускать паруса и человек, стоящий на носу, бросил якорь, он без труда узнал его.

– Асдрубаль Пердомо! – воскликнул Дамиан. – Вон он, сучий сын!

И действительно, стоя рядом с родителями, братом и сестрой, Асдрубаль Пердомо смотрел на дом, с крыши которого за ним следил Дамиан Сентено.

А затем баркас был буквально атакован жителями Плайа-Бланка. Они перескакивали на палубу, перегружали на него бочонки с водой, какие-то ящики, мешки и даже мебель. Асдрубаль же только и успевал, что обнимать односельчан и пожимать тянущиеся к нему руки.

– Тащи винтовку! – приказал Дамиан Сентено одному из своих людей.

– Не сходи с ума! – одернул его Хусто Гаррига. – На таком расстоянии ты добьешься лишь того, что шальная пуля убьет кого-то не того.

– Тогда приготовь машину. Мы подъедем к самому мысу.

– Когда подъедем, они уже уйдут.

– Делай то, что приказываю, и не перечь! – выходя из себя, крикнул впервые за много лет Дамиан. – Эти козлы не смеют насмехаться надо мной!

Хусто Гаррига молча кивнул, и один из легионеров сбежал по лестнице, а Дамиан тем временем неотрывно продолжал следить за происходящим на «Исла-де-Лобос».

– Они грузят столько провианта, что его хватит на то, чтобы обойти полсвета, – заметил он. – Более двадцати бочонков воды и десятки мешков.

– Да, хватит для того, чтобы пройти половину земного шара, – согласился Хусто Гаррига. – Если я не ошибаюсь, они собираются в Америку.

Дамиан Сентено резко выпрямился и непонимающе посмотрел на него.

– В Америку?! – выкрикнул он. – В Америку на этой ореховой скорлупе, которая того и гляди развалится на части? Ты в себе?

– Я-то да, – последовал ответ. – А вот кто лишился ума, так это они.

И тут от задней части дома до них долетел крик:

– Хусто! Хусто! Какой-то сучий сын проколол все четыре колеса и вырвал все провода из мотора! Эта рухлядь уже никогда не поедет!

После этого Дамиан Сентено успокоился, похоже решив, что все кончено. Он уселся на перила плоской крыши и неподвижно застыл, наблюдая за непрекращающейся суетой, которая разворачивалась вокруг старой лодки, пока жители селения не начали постепенно возвращаться на свои баркасы и шаланды, обнимая и целуя на прощание проклятых Пердомо.

Вот якорь вышел из воды, и Асдрубаль рывком установил его на место. Вот поставили один из парусов, и «Исла-де-Лобос» начал двигаться и вскоре отошел от рыбацкой флотилии, взяв кус на пролив, разделявший острова Лансароте и Фуэртевентура.

Дамиан Сентено наблюдал, как баркас прошел в каких-то трехстах метрах от него, он четко разглядел лица пятерых Марадентро, смотревших на дом Сеньи Флориды: Асдрубаль на носу, его отец за штурвалом, а Себастьян, Аурелия и Айза на корме, где они и простояли до тех пор, пока лодка не скрылась из виду. Они хотели увезти с собой память о тех местах, где родились и где прошли их лучшие годы.

Подгоняемый попутным ветром, баркас набрал скорость, и вскоре на его месте остался лишь длинный белый след, который медленно таял в синих морских водах.

Дамиан Сентено безучастно смотрел на океан, не замечая своих людей, стоявших рядом и также хранивших молчание, и задавался лишь одним вопросом: как могло так случиться, что старый баркас, на котором любой мало-мальски нормальный человек не отважился бы обойти и соседний остров, мог отправиться в Америку? Неужели же первая крутая волна не разорвет его на части и вся его команда не пойдет на дно, а вместе с ней в ад отправятся и мечты самого Сентено о богатой и спокойной жизни?

~~~

Ему вспомнилась старая, как сами острова, песня, которую, как рассказывал дон Хулиан ель-Гуанче, напевали моряки, провожая в последний путь одного из рыбаков, когда того везли хоронить на большой остров.

 
Немы и неподвижны, кто уходит в мир иной,
И парус, тенью прикрывая, охраняет их покой.
Стеная, плачет море под изогнутым килем,
Светило на рассвете курс им на «закат»
Прокладывает утренним лучом.
 
 
Вам жить бы на земле да наслаждаться счастьем,
Подалее от бурь, от мертвых штилей и ненастья,
Когда нам курс указывают Господа лучи,
Когда от жажды и жары не подают руки.
 
 
Молитесь Господу вернуться ради нас,
К нам снизойти супротив всяких правил,
Чтоб так же, как и мы, штурвалом каждый правил,
 
 
Когда на «запад» курс возьмем,
Когда пробьет наш час
И поведет, окутав тишиною, траурный баркас.
 

«Исла-де-Лобос» теперь казался ему «окутанным тишиною траурным баркасом», так как он шел курсом на запад и никто на борту не проронил не единого слова. Каждый старался с уважением отнестись к чувствам других, видя, как постепенно тают вдали вулканы Лансароте.

Было тяжело осознать, что раскаленные на жарком полуденном солнце камни острова, еще вчера бывшие такими реальными, медленно исчезают в утренней дымке; пройдут годы, и они превратятся в прекрасное, но смутное воспоминание.

Тоска постепенно завладевала их душами, и становилась она тем сильнее, чем дальше был от них родной остров. Сейчас настало время, когда каждый член маленькой команды баркаса вел с самим собой жестокую борьбу, чтобы только не развернуть лодку и не бросить вызов судьбе, какой бы тяжелой она ни была, так как ничто уже не казалось им столь ужасным, как разлука с домом.

Конечно же никто и никогда не узнает, пели ли в прежние времена эту песню моряки острова Ла-Грасиоса, провожая в последний путь своих товарищей, тем более что дон Хулиан слыл большим фантазером и знатным выдумщиком. Однако сейчас слова ее так и вертелись на языке, словно Сам Господь когда-то сочинил ее для тех, кого судьба разлучала с самым дорогим, что было в их жизни.

Где еще на этом свете они найдут место со столь же прозрачной водой, как в бухте Бокайна, или такими же рыжими дюнами, как на Фуэртевентура? Где может существовать другая гора Монтанья-Бермеха, другой Ад Тимафайа? Где еще есть такие же белые пляжи и тихие бухты, в которых успокаивается даже дыхание океана? Где еще они почувствуют привычные с детства запахи, услышат знакомые голоса и увидят лица друзей, плакавших с ними в дни печали и смеявшихся в минуты радости?

 
Немы и неподвижны, кто уходит в мир иной,
И парус, тенью прикрывая, охраняет их покой.
Стеная, плачет море под изогнутым килем,
Светило на рассвете курс им на «закат»
Прокладывает утренним лучом.
 

Стоящее прямо перед ними солнце начало клониться к закату, указывая курс на запад, в то время как море под килем, казалось, не плескало, а рыдало.

Айза сидела в тени одного из парусов, ловивших неумолимый ветер, что гнал их суденышко все дальше и дальше на запад.

– Не беда! – сказал вдруг Абелай Пердомо. – Меня с детства учили, что солнце и пассаты спят в Америке, а значит, они нас туда все равно что на руках отнесут.

Ну кто бы мог это отрицать, если там, далеко, за мысом Печигера, был только океан, в конце концов разбивавшийся об американский берег.

Не нужно даже компаса. Стоило лишь каждое утро видеть встающее и каждый вечер заходящее за кормой солнце. Им даже не нужны были ни карты, ни секстант, ни хронометр. Путникам достаточно было лишь пассатов, которые бы дули точно так же, как они дули с тех самых пор, когда был создан этот мир. Лишь бы не подвел старый баркас. Остальное было делом веры…

И выдержки, потому что не стоило требовать многого от старика «Исла-де-Лобос», который, если говорить по справедливости, уже давно должен был отойти на покой. Перегруженный бочонками с водой, мешками и утварью, он скрипел точно так же, как скрипели суставы дедушки Езекиеля, когда он усаживался на каменную скамью.

В своих бесконечных фантазиях Айза часто воображала, что в тот день, когда дед Езекиель умрет, его положат в баркас, который он сколотил своими руками, подгоняя доску к доске, отведут в открытое море и там подожгут лодку, как это делали викинги с капитанами своих кораблей.

Возможно, того же самого желал и старик, и даже его сын Абелай, однако послевоенные годы были тяжелы, и никто в здравом уме не стал бы избавляться от крепкой лодки, которая все еще могла спуститься к Тарфуа или к мысу Бохадор и вернуться с трюмами, полными сардин и лангустов.

Теперь же в этих трюмах спали люди.

– Это сумасшествие! – убежденно заявил дон Хулиан ель-Гуанче, когда ему рассказали о плане побега. – Океан слишком велик, а баркас слишком стар.

– Сотни эмигрантов добрались до Америки на подобных баркасах, – отвечал ему Абелай Пердомо.

– Не на таких старых.

– Я хорошо знаю мою лодку. Если не случится ничего из рук вон выходящего, она выдержит.

– А если случится?

– Мы пойдем на дно. Все вместе. Значит, Бог так хотел, такова судьба нашей семьи…

– Никогда я еще не слышал, чтобы ты так говорил о Боге.

– Что ж, все меняется… Наверное, я никогда не нуждался в Нем так отчаянно, как сейчас.

Было тогда четыре часа вечера. Оба кума сидели в тени дома, держа в руках по последней чашке цикориевого кофе и пуская дым из своих старых почерневших трубок. Аурелия рассказала Абелаю о случившемся с Мануэлой Кихано, он же, побывав у дона Матиаса Кинтеро, пришел к заключению, что старик окончательно свихнулся и намерен во что бы то ни стало довести дело до конца.

– Он позабыл о том, что значит быть добрым христианином, – тихо произнес Абелай. – Этот человек упрям, как верблюд во время гона; последнее, что держит его на этой земле, – ненависть. С ней он и сойдет в могилу. Я же не хочу, чтобы моему сыну причинили зло. Так что когда тем вечером я возвращался домой, то твердо решил, что мы едем в Америку.

– И что ты будешь делать в Америке?

– То же, что и другие до меня. Работать. В конце концов, в этой жизни я только и делал, что работал. А мне рассказывали, что там дела идут получше, чем в наших краях. Там даже есть реки и озера, откуда можно брать столько пресной воды, сколько захочется. Даром! Ты думаешь, это возможно?

– Я тоже слышал об этом, – отозвался дон Хулиан. – А еще там дают тебе землю, если ты согласен обрабатывать ее. – Он замолчал и досадливо махнул рукой: – Только вся она заросла деревьями…

– Я не собираюсь работать на земле, – решительно заявил Абелай Пердомо. – Мое дело море. А в Америке море есть. – Он указал рукой впереди себя: – Точно такое же, как и здесь.

Его собеседник раскурил новую порцию табака в трубке, которая, казалось, только и делала, что гасла, а затем, со свойственной ему медлительностью, заявил:

– Ни одно море не похоже на другое, и ты это знаешь. Только люди с материка их путают. Я тебе скажу одну вещь: мы с тобой лучшие рыбаки на этих островах, а это значит, что и лучшие в мире, потому что такие, как мы, живут лишь здесь, на Канарах. Никто лучше нас не может ловить сельдь. Моря, может, и похожи, но рыба-то в них водится разная.

Абелай Пердомо замолчал и глубоко задумался. В правоте кума у него не было никаких сомнений, однако ему было тяжело представить себе море, в котором бы не водилась сельдь. Эту рыбу с белым и нежным мясом достаточно было лишь немного поварить, чтобы приготовить вкуснейшее хареадо, ну а дальше ветер и солнце Лансароте высушивали его, делая еще вкуснее. И этот вкус он помнил с тех пор, как начал помнить себя. Хареадо было главным угощением жителей острова, и он, как ни силился, не мог себе представить, что на свете могут существовать народы, которые никогда не видели сельди, – точно так же Асдрубаль был не в силах поверить, что где-то не едят гофио.

– И чем живет такой народ?

– Чудом, полагаю…

Услышав ответ друга, он не мог не улыбнуться, хотя в глубине души это волновало его. Испокон веку океан отделял Канарские острова от материка точно так же, как камни Рубикона отделяли их поселок от других. Для человека, родившегося на каменистых, засушливых землях Плайа-Бланка, поверить в то, что на земле есть места, где вода замерзает от холода, леса зеленые и густые, пресная вода течет так же свободно, как дует ветер, а дожди идут так же часто, как к берегам Лансароте приходят косяки рыбы, было делом почти немыслимым, все равно что кто-нибудь рассказал бы рядовому американцу о том, что где-то автомобили растут на деревьях, а коровы дают пиво вместо молока.

– Мне не понравится.

– Знаю. Но ты все равно хочешь уехать.

– Речь идет о моем сыне. И о моей семье. И о моем селении. – Абелай выбил трубку о тот же камень, о который выбивал ее уже тридцать лет, и добавил: – Отъезд для нас самый лучший выход, да и жителям Плайа-Бланка будет только лучше. Я знаю, что об этом меня бы никогда не попросили, и поэтому я поступлю именно так. Возможно, когда-нибудь я и вернусь.

– Мне будет не хватать тебя… Тебя всем нам будет не хватать, – вздохнул дон Хулиан. – Тебя здесь все любят.

– И это очень тяжело, – ответил Абелай. – Ты представляешь, что такое жить где-то, где ты не знаешь никого и тебя никто не знает? Это должно быть грустно. Очень грустно.

Айза смотрела на отца, так сильно вцепившегося в руль, что побелели костяшки пальцев. Абелай же глядел прямо перед собой и не бросил ни единого взгляда на сливавшийся с горизонтом остров, с рождения бывший его домом. Она думала, как же, должно быть, приходится тяжело отцу, который вынужден покидать место, где покоились его собственный отец Езекиель, его мать, младший брат Исмаель, умерший в раннем детстве, и все его предки, рядом с которыми он однажды думал лежать и сам, место, где в незапамятные времена пустили корни люди по фамилии Пердомо, самые смелые, самые ловкие и самые отчаянные рыбаки острова, а может статься, что и всего архипелага.

Ей захотелось подойти к отцу и сказать, как ей жаль, попросить за все прощение и объяснить, что она никогда не хотела отличаться от других девушек поселка, на которых никто особенно и не смотрел.

Поставив в маленькую каюту старое зеркало, с которого уже давно стерлась золотая краска, зеркало матери, в которое Аурелия смотрелась, еще будучи невестой, в день собственной свадьбы и с которым так и не пожелала расстаться, Айза впервые посмотрела на себя почти во весь рост и снова задалась вопросом: почему мужчины так на нее реагируют? Почему при виде ее груди и бедер, заглядывая ей в глаза, они превращаются в безумцев, готовых бежать на край света, лишь бы прикоснуться к ней. Все это казалось ей настолько абсурдным и нелепым, что порой она думала, будто происходящее – очередной кошмар, в которых появляются мертвецы, тонут суда или возвещают о своем приходе рыбы.

Но только ни один сон не длится так долго, уж она-то это знала.

Напряженные и печальные лица братьев не были сном, не был сном и отсутствующий взгляд матери, и бешеные глаза отца, когда он, вцепившись в руль, не отрываясь смотрел на нос баркаса, с тоской ожидая того мига, когда остров наконец исчезнет за его спиной.

Они, словно толстенными канатами, были привязаны к Лансароте и тащили его на буксире, зная, что только тогда, когда вершина Огненной горы, Монтаньи-де-Фуего, окончательно погрузится в море, буксирный трос лопнет, они будут свободны и смогут наконец-то подумать о будущем.

После полудня они прошли рядом со стаей дельфинов, куда-то сильно спешащих и даже не остановившихся, как это обычно бывает, чтобы поиграть, поплавать наперегонки или потереться со скрипом спиной о форштевень. Асдрубаль умел подзывать дельфинов свистом, совсем как дрессированных собак, но тут они даже не обратили на него внимания. Все поняли, что дельфины не хотят задерживаться, так как ищут землю, а другой земли, кроме острова Лансароте, с которого они бежали с такой поспешностью, поблизости не было. Вскоре дельфины должны были пройти проливом Бокайна, покружить у берега Плайа-де-Папагайо, возможно, они поднимутся до Арресифе, ожидая появления больших кораблей, выходящих из порта, а на следующий день продолжат путь к богатым бухтам Тарфайа, где наполнят свои брюхи салакой, скумбрией и сардинами.

Когда же дельфины спят?

А может, они и вовсе никогда не хотят спать? Да и к чему ночные грезы самым счастливым созданиям на Земле? У них почти нет врагов, и даже человек, со всей его злобой и жаждой наживы, не охотится на них.

Почему люди любят дельфинов?

Этот вопрос, еще будучи ребенком, Айза задала деду и вот какой получила ответ:

– Потому что дельфин для моряка – лучшая компания, и если какой рыбак вдруг окажется в воде, то дельфины непременно защитят его, отгоняя акул мощными ударами своих острых носов. Рыбак, который убьет дельфина, знает, что вечно будет гореть в аду… – Дед надолго замолчал, а потом продолжил: – Однажды мне рассказали одну историю о дельфинах… Впрочем, о них рассказывают много, очень много историй, и ты должна верить всем, ибо все они правдивы. Или должны быть таковыми. Однако эта история была особенно прекрасной и особенно правдивой… Рассказывают, что в конце прошлого века жил один дельфин, который привык выходить навстречу кораблям, какие проходили опасным Коралловым морем у севера Австралии, и, плывя под форштевнем, он указывал место, где вода была глубокой, а рифов не было вовсе. Он настолько хорошо знал свое дело, что не потерял ни одного корабля. Моряки его обожали, бросали ему еду и даже дали ему имя. – Дед снова надолго замолчал, зная, с каким нетерпением ждала продолжения рассказа внучка. – Но однажды, когда команда была занята своими делами, два пьяных пассажира с пакетбота открыли по нему стрельбу. Дельфин скрылся в глубине. За ним потянулся кровавый след… Капитан был вынужден применить всю свою власть, чтобы матросы не выбросили негодяев за борт. – Дед Езекиель замолчал в который уже раз, ибо был прекрасным рассказчиком и знал, как подогреть интерес к своей истории. – Все порты мира оплакивали дельфина, и за упокой его даже заказывали молебны. А в Сиднее в память о нем был поставлен памятник. Но потом, когда очередной корабль появился в водах Кораллового моря, у его форштевня показался живой и здоровый дельфин. И снова он счастливо провел корабль между рифами. И еще один корабль, и еще… Так он трудился до того самого дня, когда в тех водах снова не появился пакетбот, с которого в него стреляли… – Дед наклонился вперед, будто собирался раскрыть страшную тайну, и понизил голос: – Дельфин, как всегда, выскочил из воды впереди корабля, однако на сей раз он повел его прямиком на рифы, где судно и затонуло. То была месть дельфина, ибо потом он снова продолжил успешно водить корабли, пока не умер от старости.