Текст книги "Вторая жизнь доктора Анны (СИ)"

Автор книги: Агния Сказка

Соавторы: Хелен Гуда
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 12.

Каждый день начинался с заботы о мистере Дорне. В его палате я чувствовала некое подобие спокойствия, отгороженное от интриг и враждебности, царящих в госпитале. Бесшумно ступая по скрипучим половицам, я первым делом проверяла его пульс и температуру. Его лицо казалось безмятежным во сне. Я бережно поправляла подушку, подкладывая ее повыше, чтобы ему было удобнее, аккуратно перебинтовывала раны, стараясь не причинить боли. Эти рутинные действия, повторяемые изо дня в день, стали для меня своеобразным ритуалом – единственным островком стабильности в этом хаосе. Я заменяла охлаждающие компрессы, которые прикладывала к ожогам. Раны медленно, но заживали, а вот след от проклятья, наоборот, расползался все дальше и дальше.

Как-то, когда наступило время вечернего обхода, в палату ворвался Армстронг. Его лицо пылало от ярости, а взгляд мерцал зловещими огнями. Он даже не потрудился поздороваться, словно я была не человеком, а предметом интерьера.

– Дорн все еще жив?! – прорычал он, его голос дрожал от сдерживаемого гнева. – Я думал, с таким-то уходом он уже давно отправится к праотцам удобрять землю.

Я сжала кулаки, стараясь сохранить хладнокровие и скрыть клокочущий внутри протест. Его бесчеловечность была невыносима.

– Мистер Дорн чувствует себя стабильно, насколько это возможно при его состоянии, – ответила я, стараясь говорить ровным, спокойным голосом. – Я делаю все возможное, чтобы облегчить его страдания и обеспечить ему достойный уход.

– Облегчить страдания?! – Армстронг презрительно фыркнул, его губы скривились в отвратительной гримасе. – Кому нужны его страдания? Он должен был умереть еще неделю назад. Ты тратишь на него свои силы, драгоценное время и ресурсы, вместо того чтобы заниматься чем-то полезным, приносящим пользу госпиталю.

– Мистер Дорн – мой пациент, доктор Армстронг, и я буду заботиться о нем, пока он находится под моей опекой, – твердо ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Вы же сами меня приставили к нему сиделкой, – я не понимала странного поведения главного врача. Покосилась на спящего Эдварда, опасаясь, что тот проснется и услышит слова этого изверга. – Это моя работа.

– Твоя работа – делать то, что я тебе приказываю! – заорал он, приближаясь ко мне вплотную, его лицо исказилось от злобы. – А я говорю тебе: забудь об этом смертнике. Он гниет за казенный счет, отравляя воздух. Дай ему хорошую дозу снотворного, чтоб наверняка, и пусть он, наконец, уснет вечным сном! Ты меня поняла?

Я отшатнулась от него, потрясенная его откровенным цинизмом и жестокостью. Он – врач, клявшийся спасать жизни, – приказывает мне убить пациента.

– Я не буду этого делать, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Я не убийца.

– Тогда ты идиотка. Бестолковая и наивная дура! – выплюнул он, словно я была последней грязью. – Ты занимаешь место того, кто действительно хочет работать и приносить пользу.

С этими словами он развернулся как ужаленный, хлопнул дверью так, что содрогнулись стены, и выбежал из палаты, оставив меня в полном смятении и унижении. Я чувствовала, как слезы душат меня изнутри, колючим комком застревая в горле. Я действительно идиотка? Так ли это? Может быть, Армстронг прав? Может быть, мне действительно стоит бросить все, бежать отсюда без оглядки, пока еще не поздно, пока я сама не превратилась в такую же бесчувственную и безжалостную тварь, как этот Армстронг? Но что тогда будет с Антонио?

Обессиленная, я вернулась к кровати мистера Дорна. Ноги предательски дрожали, и я едва не упала. Больше не в силах сдерживать свои эмоции, я разрыдалась, как маленькая девочка. Слезы текли по моим щекам, обжигая кожу, душили меня, не давая дышать. Я опустилась на стул рядом с ним, закрыла лицо руками и просто разразилась рыданиями, заглушая их ладонями, боясь потревожить Эдварда.

– Анна? – вдруг услышала я тихий хриплый голос, пробивающийся сквозь сдавленные всхлипы.

Я вздрогнула, словно меня застали за чем-то непристойным, и резко подняла голову. Мистер Дорн смотрел на меня со страданием, его глаза были наполнены тревогой и искренним сочувствием. Его взгляд проникал мне в самое сердце.

– Что случилось? Почему ты плачешь? – тихо спросил он. – Почему ты так страдаешь? Может быть, тебе стоит бросить эту работу? Это не место для тебя. Что заставляет тебя оставаться здесь? Здесь плохое место, опасное, поверь мне…

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони и попыталась натянуто улыбнуться ему, скрыть свою боль и отчаяние.

– Все в порядке, Эдвард, – сказала я дрожащим, словно сломанным голосом. – Просто немного устала. Это был тяжелый день.

Но он не поверил мне. Его проницательный взгляд видел меня насквозь.

– Ты не выглядишь уставшей, – тихо, но твердо сказал он. – Ты выглядишь несчастной, сломленной. Расскажи мне, что тебя беспокоит, Анна. Позволь мне разделить твою ношу.

Я колебалась, не зная, стоит ли открывать свою душу перед незнакомым человеком, тем более перед человеком, который сам так нуждается в помощи. Но его добрый, участливый и сочувствующий взгляд притягивал меня, призвал меня к откровенности. Да и мы очень сблизились за последнее время. И прежде чем я успела осознать, что делаю, слова сами сорвались с моих губ, как прорвавшая плотину река.

– Я не из этого мира, Эдвард, – прошептала я, чувствуя, как ком в горле становится все больше. – Я попала сюда случайно, против своей воли, из другого времени, из другого места… И… и у меня был сын. Он был самым дорогим, что у меня было. Он был похож на …Антонио. Он сирота. И я уверена, что именно Армстронг повинен в смерти его родителей или, по крайней мере, как-то способствовал этому. Я должна быть рядом с ним. Оберегать его. Только ради этого я готова терпеть все эти унижения, все эти издевательства.

Я замолчала, тяжело дыша, ожидая его реакции. Но мистер Дорн молчал, лишь внимательно смотрел на меня, не перебивая, не осуждая.

– Он так похож на моего сына… – повторила я, чувствуя, как новые слезы начинают течь по моим щекам. – Я готова на все, абсолютно на все, только чтобы быть рядом с ним, заботиться о нем и уберечь его от всего зла, что творится в этом мире. Вы даже не представляете, как мне трудно…

В порыве отчаяния я рассказала ему обо всем, что у меня на душе: о своей беспомощности, о своей безысходности, о своей неспособности обеспечить мальчику достойную жизнь, о своем страхе перед Армстронгом.

– Я не смогу усыновить его, – прошептала я, чувствуя, как надежда покидает меня. – У меня ничего нет, понимаете? Ни денег, ни дома, ни связей, ни положения в обществе. Я не смогу дать ему всего того, что ему необходимо. А по закону Армстронг – его опекун. Он может делать с ним все, что захочет, распоряжаться его судьбой. Поэтому я буду мириться с любыми издевательствами этого мерзавца, с любыми унижениями. Только бы оставаться здесь, рядом с Антонио, иметь возможность видеть его, слышать его голос, чувствовать его тепло.

Я закончила свой исповедь, чувствуя себя совершенно опустошенной, словно из меня выкачали все силы.

Исповедь сорвалась с моих губ неконтролируемым потоком. После нее в палате повисла странная звенящая тишина. Я боялась поднять глаза на Эдварда, ожидая увидеть в них жалость или, что еще хуже, отторжение. Но когда, наконец, решилась взглянуть на него, увидела лишь сочувствие и какое-то глубокое понимание, словно он и сам когда-то пережил нечто подобное. Я почувствовала необыкновенное облегчение, словно тяжелый, давящий груз, который я таскала на себе столько времени, наконец-то отпустил меня. В тот момент между нами возникла тонкая невидимая нить связи, доверия и какой-то… интимности, что ли.

На следующее утро, когда я вернулась в палату к Эдварду после утренней планерки, а если точнее, взбучки, которую нам устраивала главная сестра, его обычно бледное лицо казалось чуть более оживленным, а в глазах появился огонек. На его тумбочке лежала стопка писем, ждущих ответа.

– Анна, – тихо произнес он, стараясь говорить четко, но в его голосе все еще чувствовалась слабость, – не могли бы вы оказать мне небольшую услугу? Мне необходимо ответить на эти письма, не могли бы вы принести все необходимое?

Конечно, я не могла ему отказать. Я поспешила в сестринскую, принесла оттуда перья, чернила, гербовую и промокательную бумагу.

– И еще, мисс Анна, – добавил он, одарив меня своей фирменной, чуть печальной улыбкой, от которой у меня почему-то всегда теплело на душе, – не могли бы вы сорвать немного цветов в саду? В моей палате так уныло, хотелось бы хоть немного красок и аромата.

Я прекрасно понимала, что это лишь предлог, чтобы отправить меня из палаты и получить возможность спокойно написать письма, не чувствуя моей навязчивой компании. Он был слишком деликатен и тактичен, чтобы просить меня об этом открыто, боялся обидеть или задеть мои чувства. Эта скрытая вежливость и стремление не причинить мне дискомфорта тронули меня до глубины души. Я улыбнулась самой этой мысли, мысленно восхищаясь его обходительностью.

– Конечно, Эдвард, – ответила я, стараясь не выдать, что прекрасно понимаю истинную причину его просьбы. – Я с удовольствием принесу вам самых красивых цветов, какие только найдутся в саду госпиталя.

Я вышла из палаты и направилась в сад. Свежий воздух и яркое солнце немного развеяли мою утреннюю сердитость и тревогу. Я не спеша прогуливалась по дорожкам, внимательно осматривая каждый куст, каждый цветок, выбирая только самые яркие, самые жизнерадостные. Я собрала букет из алых роз, нежных лилий, полевых ромашек и душистых флоксов, стараясь передать в нем частичку своей благодарности и… нежности.

Затем я решила еще немного задержаться в саду, наслаждаясь тишиной и покоем, собираясь с мыслями и пытаясь успокоить свои встревоженные чувства. Мне нужно было время, чтобы переварить все произошедшее, чтобы принять решение, как действовать дальше.

Внезапно тишину нарушил вездесущий Антонио. Он бежал ко мне во весь дух. В руках он держал какой-то небольшой сверток.

– Сестра Анна! Сестра Анна! – закричал он, задыхаясь от бега и протягивая мне сверток. – Это вам. Леди Эльза просила передать. Сказала, что это очень важно.

Я взяла сверток, удивленно рассматривая его.

– Что это? – спросила я, разворачивая грубую ткань и обнаруживая внутри несколько старых потертых книг.

– Это книги, которые вы просили у леди Эльзы из библиотеки Уинморт, – объяснил Антонио. – Она сказала, что они должны быть вам интересны и что вы давно их искали.

– Эльза передала их? – переспросила я, удивляясь и радуясь одновременно. – Но как они попали к тебе, Антонио? Ты что, ходил в поместье?

– А, да, – просто ответил мальчик. – Доктор Армстронг просил меня отнести лекарства малышу Мэтью. Вот я и занес их по пути.

Мое сердце мгновенно сжалось от тревоги. Я надеялась, что Эльза достаточно умна и осторожна, чтобы не давать никаких лекарств ни малышу, ни тем более принимать самой. Надеюсь, она послушает меня и не наделает глупостей.

Я постаралась скрыть свое беспокойство за натянутой улыбкой, чтобы не пугать Антонио.

– Спасибо тебе, Антонио, – сказала я, потрепав его по голове. – Ты очень помог мне. Теперь я знаю, чем займусь сегодня вечером.

Он радостно улыбнулся в ответ, довольный тем, что смог мне помочь, и убежал обратно.

Я осталась стоять одна в саду, прижимая к себе книги, подаренные Эльзой. Отчего-то я была уверена, что эти книги – это ключ к загадке, но не думала, что в прямом смысле этого слова.

Я вернулась в палату к Эдварду, неся в руках букет, словно яркое напоминание о жизни среди серых госпитальных стен. Аромат свежих роз, лилий и ромашек наполнил комнату, ненадолго отгоняя запах лекарств и безысходности. Эдвард приветливо улыбнулся, его глаза, казалось, немного посветлели.

– Благодарю вас, Анна. Они прекрасны, – произнес он слабым голосом, кивнув на вазу у окна, куда я поставила цветы. – И я закончил с письмами. Если вас не затруднит, отправьте их, пожалуйста, как будет минутка.

Он протянул мне несколько запечатанных конвертов, перевязанных тонкой бечевкой. Я бережно взяла их, рассматривая элегантный, немного нетвердый почерк на адресах. Кому писал Эдвард? Эти письма были словно ниточки, связывающие его с миром за пределами госпиталя, с жизнью, которую он, возможно, уже никогда не увидит.

– Конечно, Эдвард. Я отнесу их на почту сразу после обхода, – заверила я его, стараясь говорить как можно бодрее.

Отложив книги Эльзы на тумбочку, я собралась выходить. Впереди ждал долгий день, полный рутины. В какой-то момент меня все же начали подключать к помощи другим сестрам милосердия. Наверное, когда скандал с кражей лекарств замялся сам собой. Но я не исключала, что когда моего защитника в лице мистера Дорна не станет, чего я очень не хотела и боялась, то эту ситуацию могут поднять снова.

И действительно, день пролетел в бешеной гонке. Утренний обход, где доктор Армстронг, словно злобный коршун, выискивал малейшие недостатки в нашей работе. Бесконечные уколы и перевязки, крики больных, шепот умирающих. Долгие споры с главной сестрой, чья строгость граничила с жестокостью, о количестве бинтов и дозировке лекарств. В этом кошмарном водовороте я совершенно забыла о книгах и письмах, поглощенная попытками выжить в этой атмосфере.

Только поздним вечером, когда в госпитале воцарилась долгожданная тишина, я, обессиленная и измученная, вернулась в палату к Эдварду. Лунный свет, проникавший сквозь окно, мягко освещал его спящее лицо. Он казался таким умиротворенным, таким беззащитным. Тихонько прикрыв за собой скрипучую дверь, я подошла к тумбочке, где лежали книги, принесенные Антонио.

Я взяла их в руки одну за другой. Они были старыми, очень старыми. Потертые переплеты, пожелтевшие страницы, исписанные готическим шрифтом. Они пахли пылью, сыростью и временем. В этих книгах, казалось, была заключена целая история, история забытых тайн и утраченных надежд. Не зная, с какой начать, я просто открыла первую попавшуюся наугад. Это оказался старинный травник с иссохшими стебельками и лепестками, вложенными между страницами. От него пахло ароматом сухих трав, немного горьким и терпким.

Перелистывая страницы, я почувствовала под пальцами нечто странное. Корешок книги казался неестественно толстым, словно внутри что-то было спрятано. Ощупав его внимательнее, я обнаружила едва заметный, искусно замаскированный шов. Мое сердце бешено заколотилось. Аккуратно, боясь повредить хрупкую старую книгу, я достала небольшой складной нож и осторожно раскрыла шов. И вот в образовавшемся тайнике передо мной предстали небольшой сложенный листок бумаги и маленький старинный ключ, потемневший от времени.

Я замерла, а воздух вокруг меня, казалось, сгустился. Что это значит? Какую тайну хранят эти книги, заботливо переданные мне Эльзой через Антонио?

Дрожащими руками я развернула пожелтевший листок. На нем торопливым нервным почерком были начертаны слова, словно вырванные из чьего-то секретного дневника: "Все, что вы так жаждете найти, хранится в библиотеке."

Мое сердце колотилось, словно перепуганная птица, пойманная в тесную клетку. Этот ключ, это загадочное письмо – что они значат? Кто оставил их здесь? Кому они предназначались? Это явно была записка не от Эльзы. Бумага была такая старая, что было понятно, что письмо было старше самой Эльзы в пару раз.

Вопросов было больше, чем ответов. В голове царила полная неразбериха. Я понимала лишь одно: в моих руках оказался ключ к какой-то давней тайне, которую мне до зуда в пальцах захотелось разгадать. Но как? С чего начать?

Глава 13.

Охваченная внезапным порывом, я снова раскрыла старый травник. Лунный свет, проникавший в палату сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал узоры на пожелтевших страницах, словно играя со мной в прятки. Я сосредоточенно рассматривала каждую страницу, каждое изображение диковинных трав, каждое тщательно выписанное описание их целебных свойств. И вдруг, словно озарение, в самом низу одной из страниц, прямо возле гравюры с изображением бледного аконита, я заметила едва различимую надпись, сделанную тонким дрожащим почерком, словно ее оставили в спешке или под покровом ночи.

Присмотревшись, напрягая зрение, я смогла разобрать слова: "Торнбридж Холл". Мое сердце подпрыгнуло в груди. Торнбридж Холл! Именно так назывался старинный аристократический особняк, из которого сделали госпиталь Святого Луки. Переделанный, изуродованный грубыми перестройками, лишенный былого великолепия, но все еще сохранивший частицы своего прошлого в толстых стенах и фундаменте, в призраках, блуждающих по коридорам.

Значит, эта потрепанная книга – отголосок библиотеки особняка Торнбридж Холла. А библиотека, загадочно упомянутая в записке, скорее всего, это и есть библиотека госпиталя. Но главное, что не давало мне покоя, – это настойчивое упоминание библиотеки.

Не раздумывая больше ни секунды, поддавшись внезапному порыву, я приняла твердое решение отправиться в библиотеку и попытаться выяснить, к чему же может подойти этот старинный ключ, найденный в тайнике. Ночью, когда над госпиталем Святого Луки воцарится мертвенная тишина, когда все его обитатели погрузятся в глубокий сон, а медсестры переключатся в режим автопилота.

Ожидание казалось бесконечным. Я ворочалась на узкой больничной койке, не в силах сомкнуть глаз, вздрагивая от каждого шороха и скрипа в коридорах. Время тянулось мучительно медленно, словно заигрывая со мной. Как только старая колокольня на окраине госпиталя пробила полночь, отсчитав двенадцать тревожных ударов, я, тихонько встав со скрипучей кровати, накинула на плечи самый теплый плащ, стараясь ступать как можно тише, словно кошка-воровка, и выбралась из палаты.

Ночной госпиталь представлял собой мрачное и зловещее зрелище. Длинные извилистые коридоры казались бесконечными, словно лабиринты, ведущие в никуда. Слабый мерцающий свет масляных ламп отбрасывал на стены причудливые танцующие тени, создавая гнетущую, почти мистическую атмосферу. Каждый звук – скрип половицы под ногами, тихий вздох спящего больного, слабое дуновение ветра, проникающие сквозь щели в окнах, – казался многократно усиленным в этой зловещей тишине, будоража мое воображение.

Наконец, спустя казавшиеся вечностью минуты, я добралась до библиотеки. Расположенная в самом отдаленном крыле здания, словно намеренно заброшенная и забытая, она выглядела особенно мрачно и неприветливо. Тяжелая дубовая дверь открылась, когда я толкнула ее, пропуская меня в ее темные владения.

Внутри царила абсолютная тьма и стоял густой запах пыли и влажной плесени. Запах старых книг, состарившейся бумаги и умирающего дерева заполнил воздух, вызывая странное, почти болезненное чувство ностальгии, как будто я вернулась в давно забытое прошлое. В бледном призрачном свете луны, проникающем внутрь сквозь высокие арочные окна, я смогла различить ряды книжных полок, уходящих в глубокий полумрак, словно молчаливые стражи древних тайн.

Я начала внимательно осматривать все вокруг, ощупывая каждый уголок, каждую полку, каждый старинный шкаф, каждую пыльную статую, надеясь найти хоть какую-нибудь подсказку, любую щель, любой потайной ход, что могло бы помочь мне понять, для чего нужен этот старинный ключ, найденный в тайнике травника.

Не успела я как следует осмотреться и привести в порядок свои мысли, как внезапно услышала приглушенные голоса, доносившиеся из-за одной из дальних книжных полок, которые использовались как перегородка между читальным залом библиотеки и старым архивом книг. Затаив дыхание, прижавшись спиной к холодной стене, я напрягла слух, пытаясь разобрать слова.

– Ты уверена, что твой предок что-то оставил именно здесь? – в голосе слышались нотки сомнения и нескрываемого напряжения. Голос принадлежал Армстронгу. Неужели он снова с кем-то встречается ночью в библиотеке?

– Абсолютно уверена, – ответила Эмили. Да, это точно была она. – Я показывала вам все записки и письма, что он прислал моей матери. И я практически уверен, что это сокровище спрятано именно здесь, в библиотеке.

Я невольно прижалась еще сильнее к холодной стене, стараясь не выдать себя и не привлекать внимания. Эмили? Армстронг? Снова вместе. Что они здесь делают посреди ночи и что замышляют?

– Ну да, больше-то и негде, – с нажимом произнес Армстронг. – Все палаты и подсобки уже прочесаны вдоль и поперек. Осталась лишь одна комната Дорна…

– Жаль, мы не можем его просто так перевести в общую палату, – Эмили говорила с нарочитым спокойствием, но в голосе всё равно проскальзывало раздражение. – Это не только вызовет ненужные подозрения, но еще и поднимет шум на весь госпиталь. К тому же за ним почти круглосуточно присматривают.

– Да чтоб его! – с досадой проворчал Армстронг. – Сколько можно? Этот… Дорн… Живет слишком долго. После такого мощного проклятия, какое на него наложили, он уже давно должен был отправиться к праотцам. А он как ни в чем не бывало продолжает занимать палату. И все из-за твоей подружки, сестры Анны.

Эмили тихо усмехнулась:

– Не стоит винить других в собственных просчетах, Арчибальд. Не нужно было приставлять ее к нему. Видимо, в этот раз вы переоценили свои безусловно выдающиеся способности к манипулированию, – Эмили говорила с такой интонацией, которой я у нее никогда не слышала. Самоуверенно, с превосходством над Армстронгом, что было невероятно в сложившихся обстоятельствах. Я думала, Эмили – жертва, но, кажется, это Армстронга надо спасать.

– Это была единственная лазейка, – огрызнулся Армстронг. – Мне нужно было каким-то образом выманить ее из комнаты, чтобы хорошенько все там обыскать. Найти хоть какую-нибудь зацепку, хоть что-то, что могло бы навести меня на след.

– И что? Мы что-то нашли? – в словах Эмили была слышна издевка. – Неужели вы и в самом деле всерьез думали, что эта простушка Анна тоже охотится за сокровищами Холла? Да она, скорее всего, когда вскрыла этот злополучный склад с медикаментами, просто хотела…

– Заткнись, Эмили! – взревел главный врач, с трудом сдерживая рвущийся наружу гнев. – Хватит болтать чепуху! Просто ищи тайник или что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающее тайник. Мне совершенно плевать, что там на уме у этой дурочки Анны. Сейчас нам необходимо сосредоточиться на главном.

– А я сказала, что у нее на уме. Отдайте ей опеку над этим мальчишкой, и она исчезнет с глаз долой. А там и Дорн отправится к праотцам без ее заботы, – прошипела Эмили, словно змея.

Меня будто окатили ледяной водой. Дорн… Проклятие… Он специально приставил меня к Эдварду и переселил к нему в палату, чтобы обыскать мою комнату без проблем. Но почему Эмили не сделала этого ранее? Ведь она жила в ней одна до моего появления. Хотя, может быть, они тогда еще не знали, что тайник в доме. Остается только гадать и предполагать.

Что вообще творится в этом проклятом месте?

Осознание опасности заставило мобилизоваться. Я, словно тень, сливаясь с темнотой, медленно, предельно бесшумно начала пятиться к выходу из библиотеки. Каждый звук – малейший, едва слышный скрип подгнившей половицы, легкий шелест ткани плаща – казался в этой удушающей тишине оглушительным, как выстрел. Сердце колотилось в груди, я боялась, что его стук будет слышен на другом конце госпиталя.

К счастью, дверь в библиотеку осталась приоткрытой. То ли в своем яростном споре Армстронг и Эмили упустили эту деталь, то ли им было все равно. Я, стараясь не производить ни малейшего шороха, осторожно выскользнула наружу, в темный и манящий своей неизвестностью коридор.

Покинув библиотеку и опасное крыло, я почти бегом бросилась по коридору, подальше от злополучной библиотеки, от зловещих Армстронга и Эмили, от тайн и заговоров. Только когда почувствовала, что удалилась на достаточно безопасное расстояние, я, наконец, остановилась, прислонилась спиной к холодной стене и попыталась отдышаться. Кажется, я узнала сегодня значительно больше, чем рассчитывала, когда шла в библиотеку.

Я вернулась в палату, словно вор. Дверь тихо скрипнула, будто шепнула мое имя в ночной тишине. Даже этот шорох показался мне раскатом грома, предвещающим беду. Я скользнула в полумрак палаты, стараясь не задеть ни один предмет, не создать ни малейшего звука, который могло бы нарушить зыбкий сон обитателей этого места.

Цель – моя узкая койка за ширмой, мой личный жалкий оазис в этом море безумия. Там, за этой хлипкой перегородкой, я могла позволить себе хоть ненадолго укрыться от чужих глаз и собственных страхов, дать свободу мыслям. Я почти достигла ее, почувствовала прохладу ткани, отделяющей меня от хаоса, когда услышала тихий, но четкий голос, рассекающий ночную тишину как лезвие:

– Гуляла?

Меня словно парализовало. Я замерла, как испуганный зверь, застигнутый врасплох в свете прожектора. Медленно, с тяжестью, которую ощущала всем телом, обернулась. Эдвард полусидел на своей кровати. Свет луны, проникающий сквозь неплотно задернутые шторы, играл на его бледном лице, делая его черты еще более тонкими и печальными, словно высеченными из лунного камня. Он казался призраком, заблудившимся во времени.

– Я не спал, – сказал он, заметив мое замешательство и осознав, что я что-то скрываю. – Просто лежал, думал. А ты… где ты была в этот поздний час, Анна?

В его глазах читалось любопытство, смешанное с беспокойством, но в голосе – легкая насмешка, призванная разрядить обстановку.

– Неужели у нашей строгой сестры Анны ночное свидание? – спросил он, иронично приподняв бровь, пытаясь изобразить беззаботность.

Его слова задели меня за живое, словно он бросил камень в хрупкую вазу, наполненную моими надеждами. Свидание? У меня? В этом жутком месте, полном тайн и интриг, где за каждым углом подстерегает опасность? Мне хотелось разразиться гневной тирадой, обрушить на него весь тот страх и отчаяние, что скопились во мне за последние дни. Но вместо этого я почувствовала, что больше не могу молчать, что больше не могу нести этот груз в одиночку.

– Все гораздо, гораздо хуже, чем свидание, Эдвард, – прошептала я, словно выдыхая остатки сил, и медленно подошла к его кровати. В лунном свете мои глаза, наверное, казались огромными и полными отчаяния, потому что его лицо напряглось.

Он внимательно смотрел на меняэж ожидая, что я расскажу, наконец, что же происходит. Я присела на край его кровати и начала свой рассказ. Рассказала обо всем, не утаивая ни единой детали: о старом травнике, что передала мне Эльза с Антонио, о ключе, скрытом в его пожелтевших страницах. Рассказала о Торнбридж Холле, который теперь стал госпиталем Святого Луки. О ночном визите в библиотеку, полном страха и предчувствия. О подслушанном разговоре Армстронга и Эмили, и о том, что они ищут какое-то сокровище. А еще о том, что Эмили совсем не та, за кого себя выдает, и считает себя потомком рода Торнбридж.

Эдвард слушал меня молча, не перебивая ни словом, ни жестом. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска, скрывающая бушующие внутри него эмоции. Но я видела, как напряжение с каждой моей фразой нарастает в его глазах, как сжимаются кулаки, лежащие на одеяле. Он словно превратился в сжатую пружину, готовую в любой момент распрямиться с разрушительной силой. Когда я закончила свой рассказ, он долго смотрел в одну точку, в темный угол палаты, словно переваривая все услышанное, словно собирая по кусочкам разбитую картину мира.

– И ты все это слышала? Своими ушами? – наконец спросил он, голос его был тихим и хриплым, как шепот ветра в заброшенном склепе.

Я кивнула в ответ, достала из кармана платья ключ, который все это время сжимала в ладони, и протянула ему.

– Я нашла его в тайнике старого травника… Это единственная зацепка, которая у нас есть.

Эдвард осторожно взял ключ в руки, словно тот был сделан из хрупкого стекла. Он повертел его в бледных дрожащих пальцах, изучая каждый завиток, каждую царапину, каждую отметину, оставленную временем. Его взгляд стал сосредоточенным, словно он пытался разгадать невероятно сложную головоломку, ключ к разгадке которой лежал прямо перед ним.

– В травнике должно быть что-то еще, – сказал он медленно и уверенно, словно произнося заклинание. – Подсказка. Указание на то, где искать замочную скважину для этого ключа. Что-то, что поможет нам понять его истинное предназначение.

Его слова прозвучали уверенно, и я ему поверила. Я ведь не особо-то и рассматривала книгу, так, чуток совсем, полагая, что единственное, для чего нужен был травник, – это спрятать ключ. Но Эдвард уверен, что в книге что-то еще есть. Да, это логично. Там, среди пожелтевших страниц и засушенных трав, должна скрываться разгадка тайны.

Я обреченно вздохнула и спрятала лицо в ладонях, понимая, что ввязалась в то, во что ввязываться совершенно не хотела и не планировала.

– Не отчаивайся, Анна, – тихо сказал Эдвард, дотронувшись до моей руки своей холодной ладонью. Его прикосновение было ободряющим. – Мы разберемся. Вместе. Если они что-то задумали, мы их опередим. Найдем то, что они так отчаянно ищут, и используем это против них.

Я медленно подняла голову и посмотрела на него. В его глазах я увидела не только решимость и силу, но и огонь. Чистый, яркий огонь решимости, который вспыхнул в моем сердце в ответ на его слова.

Первым делом я изучила травник вдоль и поперек. Страницы, исписанные убористым почерком, пахли сушеными травами и пылью веков. В нем были пометки, сделанные чернилами разной степени выцветания: одни едва различимы, словно нанесенные дрожащей рукой в глубокой старости, другие – четкие и яркие, казалось, появившиеся совсем недавно, словно их оставил кто-то, кто тоже искал ответы на этих пожелтевших листах. Неразборчивые переплетались с теми, что я могла прочесть, складываясь в причудливый узор, словно кто-то водил меня по лабиринту, но выход пока я из него не нашла.

– Что это? – я указала пальцем на загадочные надписи, тянувшиеся вдоль полей страницы, словно змеи. – И вот здесь. И здесь тоже. Что все это значит?

– А вот это уже интересно, – Эдвард нахмурился, склонившись над книгой. Его взгляд, обычно затуманенный болью и усталостью, вдруг обрел остроту и цепкость, словно он внезапно увидел скрытый смысл, ускользающий от моего взгляда.

– И что же тут интересного? – я искренне не понимала, что привлекло его внимание, что заставило его так внезапно оживиться. У него появился слабый, но заметный румянец на щеках, и даже в глазах, обычно тусклых, загорелся какой-то лихорадочный блеск. Уж не жар ли у него поднялся? Беспокойство кольнуло меня, и я, не раздумывая, прикоснулась ко лбу Эдварда, проверяя, нет ли температуры. Затем, будто бы этого было недостаточно, потрогала его щеку, ощущая под пальцами прохладную бархатистую кожу. Все произошло так быстро, так естественно, что я даже не сообразила, что мои прикосновения к нему стали уже обыденностью, чем-то само собой разумеющимся. И тут мужчина поднял на меня взгляд. В этом взгляде было что-то, что заставило меня замереть, я попыталась отдернуть руку, словно я коснулась чего-то запретного, чего-то, что мне не принадлежит. Но Эдвард с поразительной ловкостью и проворством, несвойственной его болезненному состоянию, ее перехватил, крепко сжав в своей ладони.