Текст книги "Вторая жизнь доктора Анны (СИ)"

Автор книги: Агния Сказка

Соавторы: Хелен Гуда
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 10.

Слова Эдварда жгли мне душу, словно клеймо: «Только смерть меня освободит… Я слишком слаб, чтобы сделать это самому.» Это был крик отчаяния, доносящийся из самой бездны, признание узника, запертого в темнице проклятия. Как я могла оставить его наедине с этой бездной? Как могла позволить тьме поглотить его?

С того разговора что-то неуловимо изменилось между нами. Словно ржавчина, покрывавшая наши души, начала осыпаться, открывая истинные чувства и желания. Я перестала видеть в нем лишь пациента, а он во мне – просто сиделку. Между нами возникла невидимая связь, сплетенная из сочувствия, понимания и, возможно, чего-то большего. Мы стали союзниками, обреченными на совместное существование в этом мрачном, проклятом месте.

Я ухаживала за Эдвардом с новой решимостью, в каждое прикосновение вкладывая нежность и заботу. Следила за приемом отвратительных лекарств, стараясь сгладить их горечь ласковым словом. Часами разговаривала с ним, вытягивая из глубин памяти светлые воспоминания, пытаясь отогнать гнетущие мысли. И, к моему огромному облегчению, Эдвард словно начал возвращаться к жизни. Его бледное лицо обретало краски, глаза – блеск былой силы, а в голосе появлялась твердость, которой не было раньше. Казалось, проклятье отступало, словно яд, нейтрализованный моей заботой и безграничным сочувствием.

Однажды, когда я отвлеклась на какие-то рутинные дела, он внезапно заговорил о войне. Не о героизме и славе, а о грязи, крови и отчаянии. О погибших друзьях, лица которых навсегда застыли в его памяти. О разрушенных надеждах и сломанных судьбах. О кошмарах, преследовавших его каждую ночь. Я слушала молча, затаив дыхание, стараясь впитать каждое слово, каждое воспоминание, каждую крупицу его боли. Война оставила неизгладимый шрам на его душе, и ему необходимо было выговориться, поделиться своей ношей с кем-то, кто готов был ее вынести.

– Знаешь, Анна, – прошептал он, глядя сквозь меня куда-то в пустоту, – самое страшное на войне – это не смерть, а осознание того, на что способен человек, доведенный до отчаяния. Это потеря иллюзий, когда понимаешь, что добро и зло – это всего лишь размытые понятия, а грань между ними тоньше волоса, – в его голосе звучала такая глубокая усталость и безысходность, что у меня сжалось сердце.

Его слова отозвались во мне острой болью. Ведь я тоже потеряла свои иллюзии, когда меня вырвали из привычной жизни и бросили в этот чужой жестокий мир, где правила морали не имели никакого значения.

Решившись на откровенность, я поделилась с ним своей болью, разумеется, завуалировав нелепую историю о попаданстве. Рассказала о внезапной смерти родителей, оставившей меня в полном одиночестве. О потере любимой работы, заставившем меня усомниться в собственных силах. О чувстве бесконечной потерянности и одиночества, преследовавшем меня в этом странном месте.

– Знаешь, Эдвард, раньше я тоже верила в справедливость и в то, что добро всегда побеждает зло. Но жизнь жестоко обманула меня. И теперь я боюсь, что в этом мире нет места для таких наивных мечтателей, как я, – слезы обожгли мои щеки, и я отвернулась, стыдясь своей слабости.

Он нежно взял мою руку в свою слабую и крепко сжал ее. В его прикосновении я почувствовала поддержку и понимание.

– Не говори так, Анна, – прошептал он, поворачивая мое лицо к себе. – Даже в самые темные времена нужно находить в себе силы бороться. Нужно цепляться за каждую искру надежды, чтобы не позволить тьме поглотить тебя, – его глаза смотрели на меня с такой теплотой и участием, что я почувствовала, как во мне зарождается новая надежда.

Его слова стали для меня спасительным якорем, удерживающим меня на плаву в бушующем море отчаяния. Я поняла, что мы оба узники собственной боли и страха, но вместе мы можем найти силы, чтобы противостоять им. Вместе мы сильнее.

Антонио все больше и больше привязывался ко мне. Он стал моим верным помощником и другом, ежедневно принося чистые полотенца и миски с горячей водой. Он украдкой подкладывал под подушку Эдварда свежие цветы, сорванные в саду, наивно полагая, что их аромат прогонит проклятье. Он развлекал Эдварда своими детскими рассказами, заставляя его улыбаться, хоть и ненадолго. В его чистой невинной душе не было места для страха и ненависти. Он просто любил нас обоих и хотел, чтобы мы были счастливы.

Однажды, когда я сидела рядом с Эдвардом, читая ему вслух сказку, Антонио внезапно подбежал ко мне и обнял меня за ноги, прижимаясь своим маленьким тельцем.

– Сестра Анна, ты как моя мама! – воскликнул он, глядя на меня своими огромными голубыми глазами, полными обожания.

Я замерла ошеломленная, покраснела от неожиданности, но не смогла сдержать улыбку. Обняв его в ответ, я почувствовала, как мое сердце наполняется теплом и любовью.

– А ты как мой сын, – ответила я мальчику, который даже не подозревал, что наделал в моем сердце своими словами. – Без тебя я бы точно не справилась, – я не стала говорить, что он стал смыслом моей жизни в этом мире, боялась испугать его своим признанием.

Антонио посмотрел на Эдварда, который улыбался нам со своей постели.

– А мистер Дорн – мой герой! – заявил он, гордо выпятив грудь. – Он рассказывает мне о храбрых солдатах и далеких странах.

Я почувствовала, как мои глаза начинают слезиться. Несмотря на боль, страх и отчаяние, окружавшие нас со всех сторон, мы смогли создать маленький островок добра и надежды в этом мрачном мире. И, возможно, именно эта надежда и была тем самым ключом, который откроет Эдварду дверь к спасению.

С каждым новым днем наблюдала, как Эдвард расцветает, словно под лучами весеннего солнца, как отступают тени отчаяния из его глаз, и я решилась предложить ему то, о чем он, возможно, давно мечтал, но боялся даже подумать, – прогулку. Сад, примыкавший к госпиталю Святого Луки, с его буйной зеленью и умиротворяющей тишиной, казался оазисом, спасением от безумия, царящего за его пределами.

В первый раз Эдварда выкатили в сад на инвалидной коляске. В его взгляде мелькнуло секундное замешательство, губы сжались в тонкую, едва заметную линию протеста. Но, встретив мой выжидательный взгляд, преисполненный надежды и скрытой мольбы: "Позволь мне об этом позаботиться", – он сдался. Расслабился, откинулся на спинку кресла и позволил мне везти себя по извилистой дорожке. Солнце, пробиваясь сквозь густую листву деревьев, ласково согревало его лицо. Легкий ветерок трепал пряди волос, касаясь щек. Он жадно вдыхал пряные ароматы распускающихся цветов, его глаза с восторгом впитывали яркие краски окружающего мира, давно забытого им.

Но триумф был недолгим. На следующий день он воспротивился, его голос звучал с твердостью, которую я давно не слышала.

– Анна, я, конечно, благодарен тебе, но я не дряхлый старик, чтобы меня возили на этом приспособлении, – упрямо заявил он, опираясь на трость, словно на оружие. – Помоги мне, и я сам дойду. Нужно расшевелить эти проклятые кости, – и мне кажется, слово "проклятые" он использовал намеренно, словно бы сам напоминая себе о проклятье.

Я не стала спорить, лишь тепло улыбнулась, радуясь его внезапному бунту. Это была победа, пусть и маленькая, но значимая. Шаг к выздоровлению, не только физическому, но и душевному. Я подставила ему свое плечо, ощущая, как напрягаются его мышцы, как трудно ему сохранять равновесие. И мы медленно, с передышками, шаг за шагом преодолели короткий путь от каменной стены госпиталя до увитой плющом беседки. Каждый вдох давался ему с трудом, капли пота проступили на бледном лбу, но он не сдавался. В глазах горел огонь решимости, а в моей душе – тихая, но крепкая надежда на его полное исцеление.

Я теперь понимаю, каких усилий ему стоило лечение Антонио. И сколько сил и своей жизненной энергии он отдал, чтобы его спасти.

Вскоре прогулки стали нашим ежедневным ритуалом, своеобразным паломничеством к жизни. Мы устраивались в тенистой беседке, защищенные от посторонних глаз густой зеленью, и вели неспешные беседы обо всем и ни о чем. Эдвард рассказывал о своей бурной молодости, о рискованных приключениях, о далеких странах, которые он посетил. Читал наизусть любимые стихи, цитировал мудрые изречения из прочитанных книг. Я делилась с ним своими воспоминаниями о моём "прошлом", тщательно избегая упоминаний о технологиях и реалиях, которые могли бы выдать мое "неместное" происхождение. Говорила о любви к живописи, о детских мечтах, о простых радостях жизни.

Главный врач госпиталя появлялся в саду нечасто, но каждое его появление ощущалось как незваный визит. Он одаривал нас своей натянутой дежурной улыбкой и делал небрежный поклон, словно снисходя до нас. Бубнил что-то под нос о том, как невероятно рад видеть прогресс мистера Дорна, как живительно действует свежий воздух на его самочувствие. Но за маской любезности я чувствовала скрытое недовольство, почти физически ощущала его раздражение тем, что Эдвард стал выходить за пределы больничной палаты. Его взгляд скользил по нам, словно скальпель, проникая в самую глубь, пытаясь разгадать какую-то тайну, которую мы, по его мнению, скрывали.

Антонио, наш маленький ангел-хранитель, всегда был рядом. Армстронг, формально приставив его к Эдварду в качестве помощника, периодически давал ему разные поручения по госпиталю. Объяснял это необходимостью занять мальчика полезным делом, воспитать в нем чувство ответственности. Но я чувствовала в этом какой-то скрытый умысел, словно Армстронг стремился отделить Антонио от нас, лишить нас его общества просто так, из вредности и желания сделать нам гадость.

И вот однажды вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту, заливая сад мягким золотистым светом, мы засиделись в беседке дольше обычного. Антонио с легкой руки доктора Армстронга был отправлен куда-то по крайне важным делам, которые якобы не могли ждать до утра. Эдвард под влиянием вечерней прохлады и умиротворяющей тишины выглядел усталым, но счастливым. Он рассказывал о своих планах на будущее, о доме, который хотел построить на берегу моря, о саде, который хотел разбить, наполненном диковинными цветами и пением птиц. Его голос звучал мечтательно, словно он и вправду верил в возможность воплощения этих грез. А я почему-то представляла себя рядом с ним в этом доме, а с нами на веранде сидел Антонио, и мы были счастливой семьей.

Внезапно посреди фразы Эдвард замолчал, его взгляд напрягся и устремился к одному из окон на последнем этаже госпиталя.

– Анна, посмотри туда, – тихо произнес он, указывая рукой на окно.

Я последовала за его взглядом, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это было одно из окон моей комнаты, расположенное, как я помнила, почти под потолком. За мутным стеклом, в сгущающемся полумраке, мне показалось, мелькнула чья-то темная фигура.

– Мне показалось, или я действительно видел там… доктора Армстронга? – пробормотал Эдвард, нахмурив брови. – Что он делает в твоей комнате в столь поздний час?

Я попыталась остановить охватившую меня панику, убеждая себя, что мне просто показалось. Что усталость и игра теней обманули мое зрение. Но что-то внутри, какой-то инстинкт самосохранения подсказывал, что это не так. Что в госпитале Святого Луки происходят странные, необъяснимые вещи.

Именно в этот момент я ощутила острую, почти физическую потребность защитить Эдварда и Антонио. Осознала, что глубоко привязалась к этим, ставшим мне родными людям.

– Что бы он мог делать в комнате, из которой выселил меня и Эмили? – эхом отозвался мой вопрос в тишине. Я не отрывала взгляда от темных прямоугольников окон, пытаясь разглядеть сквозь мрак хотя бы отблеск пламени свечи, тень фигуры, подтверждение, что я не схожу с ума. Ничего. Лишь непроницаемая тьма, хранящая свои секреты за толстыми стеклами.

– Может, мне все это привиделось? – Эдвард легонько пожал плечами, стараясь придать своему голосу легкомысленную нотку, но я видела отблеск неподдельной тревоги в его глазах. – Похоже, мы сегодня слишком долго дышали ночным воздухом. Пора в палату, моя дорогая. Нарушать режим ни к чему.

– Я помогу, – я тут же отреагировала, инстинктивно протягивая руку, готовая снова стать для него опорой, разделить бремя его недуга. Но Эдвард едва заметно покачал головой, отказываясь от моей помощи. Вместо этого он бережно, словно обращаясь с хрупким сокровищем, взял меня под руку. Словно мы и не были сиделкой и пациентом, словно время и обстоятельства отступили и мы превратились в обычную супружескую пару, возвращающуюся в свой уютный дом после неспешной вечерней прогулки. Его прикосновение, легкое, едва ощутимое, зажгло во мне целую бурю совершенно новых, до сих пор неведомых чувств. Ощущение его близости опьяняло, заполняя все мое существо тихим щемящим восторгом. И тут, словно из ведра, меня окатило ледяной водой осознания. Я поняла, что моими поступками движет не только сострадание и святое чувство долга, что меня притягивает к мистеру Эдварду Дорну не только его несчастное положение. Я медленно, незаметно для самой себя, влюблялась в этого удивительного человека. В его мудрость, которая чувствовалась в каждом слове, в его аристократичную харизму, которая прорывалась сквозь боль и усталость, в его ранимую душу, которую он тщательно скрывал под маской мужественности и сдержанности. Эта мысль не просто ошеломила, она обожгла, заставила усомниться в чистоте своих намерений.

Поглощенная этой внутренней бурей, я почти не заметила, как мы дошли до корпуса госпиталя и без лишних слов скользнули внутрь через неприметную боковую дверь, которую когда-то использовали слуги, а теперь немногочисленный персонал. Внутри царила звенящая тишина. Коридор казался вымершим. Сестры милосердия, без сомнений, давно отдыхали, а немногочисленные санитары, скорее всего, закончили свою тяжелую смену и ушли спать. Но, проходя мимо массивных дверей библиотеки, что-то заставило меня невольно замедлить шаг, остановиться и навострить слух. То ли воспоминания о той самой ночной беседе Эмили и Армстронга, то ли едва уловимый шепот, который донесся до моего слуха сквозь толстые дубовые панели, – что-то заставило меня насторожиться. И оказалось, что мне не почудилось. За дверью библиотеки отчетливо слышался приглушенный, но оттого еще более напряженный голос главного врача. Невозможно было разобрать ни единого слова, но интонация выдавала его взвинченное состояние. Словно он ожесточенно спорил с кем-то, отчаянно убеждал или пытался что-то скрыть, тщательно подавляя гнев. Эдвард, почувствовав мое внезапное замешательство, тоже насторожился. Он прекрасно понимал, что любой неосторожный вопрос с его стороны может выдать нас с головой, продемонстрировать наше невольное присутствие. Но, к нашему облегчению, Армстронг и его таинственный собеседник продолжили разговор, и мы, затаив дыхание, словно преступники, крадущиеся в ночи, медленно продолжили свой путь к палате Эдварда.

Лишь оказавшись в относительно безопасном убежище его комнаты, Эдвард вздохнул и укоризненно покачал головой.

– Подслушивать, Анна, – проговорил он тихо, но твердо, – это не самое достойное занятие. Это занятие не красит ни одну леди.

– Я знаю, – виновато опустила я глаза, – это ужасно. Но я не могу отделаться от ощущения, что Армстронг что-то замышляет. В этом госпитале творится что-то неладное. Я это чувствую всем сердцем.

Собрав всю свою решимость в кулак, я рассказала Эдварду о том, как не так давно, в первые дни моего пребывания в госпитале, совершенно случайно стала невольной свидетельницей ночной беседы Эмили и главного врача в этой самой проклятой библиотеке.

– Я не смогла расслышать ни единого слова из их разговора, но они явно что-то скрывали от всех. В воздухе витало напряжение, недосказанность… А то, что я увидела сегодня Армстронга в моей комнате… Все это складывается в очень мрачную, очень тревожную картину.

Эдвард нахмурился, его взгляд стал острым и проницательным, словно он пытался разгадать сложный ребус.

– Ты права, Анна, – проговорил он, наконец, после долгой паузы, – что-то здесь все-таки нечисто. У меня есть старые знакомые, которые помнят времена, когда госпиталь Святого Луки принадлежал весьма эксцентричному коллекционеру редких книг и оккультных артефактов. Его звали лорд Вуд. Говорили, что у него была целая комната, в которой он хранил свои сокровища. Комната. полная магических артефактов, древних амулетов и книг по магии. Возможно, Армстронг рыщет в этих стенах в поисках чего-то, что принадлежало Вуду. Может быть, он знает о каком-нибудь затерянном тайнике или легендарном артефакте, обладающем невероятной силой. Только вот зачем ему это все? И какое отношение ко всей этой истории имеет Эмили?

В маленькой палате повисла тягучая, словно пропитанная страхом тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканьем старинных часов, висевших над камином. Вопросы множились, словно грибы после дождя, увеличивая тревогу и порождая все более зловещие подозрения. Но одно было ясно совершенно точно: мы против своей воли оказались втянуты в опасную, запутанную игру, и, чтобы банально выжить в этих стенах, нам необходимо как можно скорее выяснить ее правила, определить расстановку сил и понять, на чьей стороне мы находимся. И, главное, понять, кто наш враг.

Глава 11.

Следующее утро прокралось в мою комнату, будто бы навязчивый кошмар, напомнив о вчерашнем хаосе. Воспоминания кружились в голове, как стая потревоженных летучих мышей, мешая сосредоточиться. Едва я завершила с завтраком и накормила Эдварда, как в дверь постучали.

– Надеюсь, это не мистер Армстронг, – прошептала я, предчувствуя, что этот день будет не легче предыдущего.

Но в комнату ворвался Антонио. На его лице блуждала радостная улыбка, а глаза просто светились от восторга.

– Сестра Анна, смотри, что мне дали! – и мальчик показал мне леденец в бумажной обертке. Видимо, такой же леденец был у него за щекой, потому что она подозрительно округлилась.

– Ничего себе, – я улыбнулась, но тут же насторожилась. – Это кто тебя угостил? – со всей этой непонятной чертовщиной я стала очень подозрительной и ищу подвох во всем.

– Это леди Эльза, – радостно улыбнулся мальчик. – О, я совсем забыл! – на лице мальчика показались красные пятна смущения. – Она же вас искала.

– Эльза? – я сама готова была радостно подпрыгнуть. – Она здесь?

– Да, привезли малыша Мэтью, – тараторит Антонио. – Он у них прихворал что-то.

– Мэтью заболел? – улыбка сползла с моего лица. – Что-то серьезное ? – я готова была уже бежать в холл и искать Эльзу и Мэтью, но вдруг замерла как вкопанная. – Мистер Дорн, вы не возражаете, если я… – мужчина не дал мне договорить.

– Бегите, конечно, а за мной присмотрит Антонио. И называйте меня Эдвардом, я же просил, – улыбнулся мужчина, а в его тоне был небольшой укор, отчего я почувствовала, что невольно краснею. Я вообще в его обществе чувствовала себя маленькой девочкой и часто смущалась.

– Да, я присмотрю, – важно выпятил грудь мальчуган. – Я же вам и нес конфету, – вдруг вспомнил Антонио про леденец. – Она вас быстро на ноги поставит.

Я лишь улыбнулась, представив, как благодаря обычному леденцу отступает проклятье и Эдвард выздоравливает.

Осторожно прикрыв за собой дверь, я вышла в коридор и направилась в холл, когда на меня практически выскочила Эльза.

– О, Анна! Я так и знала, что так и будет. Я ведь говорила, что не справлюсь! – воскликнула она. Было видно, что женщина плакала и сейчас была не в лучшем состоянии. – Ты только взгляни на него, – и девушка протянула мне малыша. – У Мэтью ужасная сыпь. Я не знаю, что делать.

Осторожно развернув край пеленки, я увидела личико малыша, покрытое мелкими красными пятнышками. Сам Мэтью, казалось, не обращал на это никакого внимания и мирно посапывал.

– Энтони считает, что нужно позвать Арчибальда Армстронга, – продолжила Эльза, – уверяет, что профессиональный взгляд не помешает.

Тут к нам подошел и сам Энтони Уинморт, самодовольно поглядывая на свою жену.

– Я говорил с доктором Армстронгом, он готов осмотреть Мэтью. Анна, рад вас видеть, – слегка поклонился мне мужчина.

– Энтони, но я же хотела, чтобы Мэтью осмотрела Анна, – возразила Эльза, и я поняла, что, видимо, между супругами пробежала кошка из-за этой ситуации. Похоже, Эльза хотела получить мое мнение, а вот супруг хотел бы услышать мнение профессионала, то есть доктора Арчибальда Армстронга.

– Душа моя, но мнение врача ведь не будет лишним, – на губах мужчины появилась снисходительная улыбка. – Я тоже ценю мнение Анны, но ….

– Итак, где юный пациент? – я чуть не вздрогнула, когда услышала голос главного врача у себя за спиной. – Сестра Анна, а вы что здесь делаете?

Армстронг, не дожидаясь ответа, подхватил Эльзу под локоть и увел ее вместе с ребенком и Энтони в свой кабинет. В этот момент я почувствовала себя жалкой, выброшенной за борт лодки в бушующем море. "Вот тебе и признательность за роды в карете", – горько подумала я, ощущая, как подступает обида. На Эльзу я не обижалась, она казалась безвольной куклой в руках собственного мужа, вынужденной подчиняться его мнению, но вот Энтони… Этот самодовольный тип! Мне так и хотелось напомнить ему, как он, краснея и заикаясь, таскал мне кружевные шелковые панталоны жены, когда я просила его найти в сундуках хоть какие-то чистые тряпки для роженицы.

Но я сдержалась. Не стану никому ничего напоминать, не опущусь до склок и упреков. Во-первых, потому что Энтони не исправишь – он был безнадежен в своей снисходительности и привычке ублажать сильных мира сего. А во-вторых, ругаться с единственными людьми, кто хоть как-то помогли мне в этом мире, я не собиралась. Мне бы, наоборот, следовало крепче держаться за эти хрупкие ниточки связи с внешним миром. Я отошла в сторонку, прислонилась к стене и сделала вид, что любуюсь видами из окна. На самом же деле я лихорадочно думала, пытаясь понять, что делать дальше. Прошлое тяготило меня, словно неподъемный груз, а будущее представлялось туманным и неопределенным.

И все же я не сдавалась. Я должна была помочь Эльзе и Мэтью, должна была оградить их от возможной опасности, исходящей от Армстронга. Поэтому я терпеливо ждала, когда из кабинета главного врача выйдет Эльза с Мэтью. Полчаса тянулись как вечность. Наконец дверь кабинета открылась, и Эльза появилась, держа на руках уставшего и недовольного малыша. В ее глазах плескались отчаяние и неуверенность. Лицо осунулось, стало бледным и каким-то потерянным.

– Анна, ты не занята? – спросила она, нервно поправляя пеленку. – Не могла бы ты прогуляться со мной в саду? Мне нужно с кем-то поговорить… Мне так тяжело, – добавила она чуть тише, так, чтобы слышала только я.

Я не раздумывала ни секунды.

– Конечно, – ответила я, стараясь придать голосу уверенность. – Что сказал доктор Армстронг? Что он посоветовал делать?

– Ох… – Эльза устало вздохнула и нервно оглянулась по сторонам, словно боялась, что нас кто-то услышит и подслушает наш разговор. – Он выписал целую кучу лекарств и различных настоек на травах. Сказал, что мне нужно пить их самой, чтобы через молоко Мэтью тоже получил все необходимые вещества. Он уверяет, что это старинный рецепт, очень эффективный и проверенный временем.

Услышав это, я похолодела. По спине пробежал озноб, а внутри все сжалось от тревоги. Меня охватило неприятное предчувствие.

– Эльза, ни в коем случае не делай этого! – воскликнула я, стараясь говорить тихо, но твердо и убедительно. – Ты не должна давать грудничку никакие лекарства, особенно те, что выписал Армстронг. Никакие "чудо-настойки". Кто знает, что он туда добавляет? Это может быть очень опасно для Мэтью. Ты кормишь ребенка своим молоком. Это лучшее лекарство. А если дитя болеет, то нужно как можно чаще прикладывать его к груди.

– Но Арчибальд сказал, что это лучшее средство… Он клялся, что все ингредиенты натуральные и безопасные… Что улучшится сон ребенка и пройдет сыпь.

– Эльза, – перебила я ее, – ты должна доверять своей интуиции. Ты мать, и никто лучше тебя не знает, что нужно твоему ребенку. Ты чувствуешь, что здесь что-то не так? Я знаю, что ты чувствуешь. Не слушай его сладкие речи. Попробуй ромашку, как я говорила, сделай ему ванночку с отваром череды. Если не поможет – тогда поищем что-нибудь более безопасное, что-то из народных средств. Но, пожалуйста, умоляю тебя, не давай ребенку то, что выписал Армстронг. Не трави малыша.

Эльза посмотрела на меня с надеждой и отчаянной мольбой в глазах. Она словно искала во мне спасение, хотела услышать слова, подтверждающие ее собственные сомнения.

– Ты правда так думаешь, Анна? Ты уверена? – прошептала она. – Я так тебе доверяю, Анна. Я не знаю, что бы я без тебя делала… И мужу довериться не могу, он твердит только одно: "Слушайся Арчибальда".

Я чувствовала, как на меня ложится огромная ответственность. В этот момент я понимала, что от моих слов зависят здоровье и, возможно, даже жизнь маленького Мэтью.

– Правда, – я кивнула. – Идем в сад, чтобы нам никто не помешал. Я осмотрю Мэтью, а Энтони мы ничего не скажем.

Сколько боли и безысходности было в этом тихом шепоте. Неужели она настолько задавлена властью мужа, что готова пожертвовать материнским инстинктом, интуицией ради его слепого почитания Армстронга? Мое сердце сжалось от жалости к ней и ярости на Энтони.

– Пойдем, Эльза, – мягко сказала я, взяв ее под руку и чуть потянув за собой. – Здесь, в стенах госпиталя, слишком душно и тревожно. Нам нужно подышать свежим воздухом, развеяться.

Мы медленно шли по утопающей в осенних красках аллее. Мэтью, чувствуя тревожное состояние матери, капризно хныкал на ее руках. Добравшись до увитой плющом беседки, укрытой от посторонних глаз, я попросила Эльзу присесть. Осторожно взяв у нее малыша, я внимательно осмотрела его личико, убрала в сторону пеленки, оголяя животик и ножки.

– Да у него просто кожа чистится, – успокоила я Эльзу. – Это абсолютно нормальный процесс для новорожденных, своего рода адаптация к новому миру. Не нужно никаких лекарств, тем более тех, что выписал Армстронг, – я невольно скривилась, произнося его имя. В нем чувствовались фальшь и надменность. – Самое правильное, что ты можешь сделать, – купать его в слабом отваре ромашки. Это успокоит кожу, снимет раздражение и поможет ему заснуть. И, конечно же, твоя материнская любовь и забота. Это самое важное для него сейчас.

Эльза с облегчением вздохнула, расслабилась, и я почувствовала себя немного лучше. По крайней мере, сейчас, вдали от Армстронга и влияния мужа, она снова прислушивается к своему материнскому чутью. Я вернула ей ребенка, и Эльза приложила его к груди. Малыш, почувствовав тепло матери и близость еды, жадно присосался, и вскоре его беспокойство сменилось блаженной сытостью.

Пока Эльза кормила Мэтью, я решила, что пришло время поделиться с ней своими тревогами. Я рассказала ей обо всем, что происходит в госпитале Святого Луки: о странном поведении Армстронга, о его безразличии, которое считала недопустимым для врача, и о тех неприятностях, в которые я уже успела вляпаться, пытаясь разобраться в происходящем. Но больше всего меня волновало состояние пациента, к которому меня приставили, Эдварда Дорна, и его зловещее проклятье.

– Эльза, я не знаю, что делать, – призналась я, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу. – Я словно оказалась в центре паутины, и каждый мой шаг лишь запутывает меня все больше. С Эдвардом Дорном что-то не так. И это проклятье… Я должна понять, что с ним происходит, прежде чем станет слишком поздно.

Я замолчала, с надеждой глядя на Эльзу. Она всегда была доброй и отзывчивой, и я верила, что она сможет мне помочь.

– Эльза, ты не знаешь что-нибудь о проклятиях? – спросила я с запинкой. – Или, может, старинные книги что-то говорят об этом?

Эльза ненадолго задумалась, ее взгляд устремился куда-то вдаль, словно она искала ответ в воспоминаниях прошлого.

– Кажется, помню, как дед рассказывал что-то подобное, – наконец произнесла она. – У него были какие-то старинные книги на эту тему. Они хранятся в нашем поместье, в старой библиотеке. Энтони их терпеть не может, говорит, что там одна пыль и пауки. Я поищу их и при первой же возможности передам тебе. Может быть, там найдется хоть какая-то информация, способная пролить свет на тайну твоего пациента.

Услышав это, я почувствовала прилив надежды. Возможно, именно эти старинные пыльные тома станут ключом к разгадке проклятья Эдварда.

Эльза закончила кормить Мэтью, и мы медленно направились обратно в госпиталь. У входа нас уже ждали Энтони и доктор Армстронг. Энтони, как всегда, с самодовольной улыбкой, а Армстронг с фальшиво-сочувствующим выражением лица.

– Как вы себя чувствуете, Эльза? – поинтересовался Армстронг, мягко подхватывая ее под руку. – Надеюсь, прогулка пошла вам на пользу.

– Да, спасибо, Арчибальд, – ответила Эльза, стараясь не смотреть на меня. Ее взгляд был каким-то виноватым. – Мне гораздо лучше.

Я понимала, что она боится говорить правду при Армстронге. Она боялась не только его власти и влияния, но и гнева своего мужа, который безоговорочно доверял врачу.

Я попрощалась с супружеской парой. Энтони галантно поцеловал мою руку, а я дружески обняла Эльзу. Проводив их взглядом, я, не задерживаясь, вернулась в палату к Эдварду, словно бы прячась от проницательного взгляда Армстронга, который сверлил меня, будто бы хотел что-то спросить, но потом передумал.