Текст книги "Вторая жизнь доктора Анны (СИ)"

Автор книги: Агния Сказка

Соавторы: Хелен Гуда
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 6.

Доктор Арчибальд Армстронг медленно повернул голову в мою сторону. Его серо-голубые глаза сейчас горели холодным оценивающим огнем. Казалось, он видел меня насквозь, читал мои мысли как открытую книгу, видел всю мою ложь и страх. Время словно замерло, превратившись в тягучую, липкую массу. Я чувствовала, как кровь, словно предатель, отливает от лица, оставляя за собой неприятное сосущее чувство пустоты и слабости.

Безмолвным кивком, властным и безапелляционным, он подозвал меня к себе. Ни слова упрека, ни тени раздражения в его голосе. Просто кивок, короткий и резкий, как удар хлыста, но этот кивок был равносилен приговору, подписанному моей собственной рукой.

Я опустила голову, стараясь скрыть дрожь в губах и выступившие на лбу капельки холодного пота. Все вокруг расплывалось, теряло четкость, словно я смотрела на мир сквозь мутное запотевшее стекло. Под пристальным немигающим взглядом доктора Армстронга мне казалось, что я вот-вот упаду в обморок, как слабая безвольная марионетка, чьи нити внезапно оборвались.

Он молча повернулся и направился к своему кабинету, и я, словно загипнотизированная крольчиха, покорно последовала за ним, чувствуя себя преступницей, которую ведут на казнь. Каждый шаг, отделявший меня от двери с табличкой "Главный врач", казался пыткой, растягиваясь в бесконечность.

Я лихорадочно пыталась придумать, что сказать, как оправдаться, как вымолить прощение. В голове царил хаос, мысли метались, как испуганные мыши в лабиринте. Но в голову не приходило ничего, кроме горькой неоспоримой правды, которая лежала на мне тяжелым грузом.

"Просто сказать правду", – промелькнула робкая мысль в сознании, словно хрупкий цветок. Может быть, доктор Армстронг поверит, что мною руководили благие порывы и я всего лишь хотела спасти маленького мальчика от смерти. Но следующая мысль тут же отрезвила. Игнар сказал, что сообщал главному врачу о состоянии Антонио, а тот лишь отмахнулся от мальчика. А значит, и мне не стоит ждать от него снисхождения. Меня накрыла ледяная беспощадная волна страха, смывая все надежды, оставляя после себя лишь обжигающую пустоту. Увольнение. Меня выгонят, а Антонио останется здесь один. А что, если это было не полное выздоровление, а всего лишь временная поправка и его жизни по-прежнему грозит опасность? Да даже если он и выздоровеет, это не означает, что через время от ужасных условий содержания он снова не заболеет, ведь о нем никто не заботится. Мое сердце болезненно сжалось.

"Честность – лучший выход", – прошептал внутренний голос, но дрожащие колени и пересохшее горло предательски говорили об обратном. Какой была цена этой честности? Была ли я готова ее заплатить, зная, что может стать расплатой за нее?

Пока я вела этот отчаянный, мучительный внутренний диалог, доктор Армстронг, не произнеся ни слова, уже стоял у двери своего кабинета. Он повернулся ко мне, и в его взгляде в этот раз, мне показалось, мелькнула тень… сочувствия? Я моргнула, решив, что мне просто привиделось.

Мысленно перебирая все возможные варианты развития событий, я в конце концов пришла к болезненному выводу: лгать не имело смысла.

Оставалось только одно: признаться, покаяться и надеяться на милосердие доктора Армстронга, хотя надежда эта была слабой и призрачной.

Я остановилась перед дверью кабинета главного врача, глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять бешеное биение сердца и дрожь в руках. Страх, как ледяной комок, застрял в горле, не давая говорить, дышать, жить.

– Будь что будет, – прошептала я одними губами и шагнула в открытую дверь кабинета.

В кабинете главного врача царил гнетущий порядок – ни пылинки, ни единой помарки даже на самой неприметной бумаге, разложенной на строгом дубовом столе. Запах чего-то антисептического смешивался с терпким запахом старой кожи от массивного, явно антикварного кожаного кресла, создавая тяжелый, давящий аромат – запах власти и безысходности. Доктор Армстронг молча прошел к своему столу и, не отрывая пронзительного взгляда от моего лица, легким кивком указал на стул напротив.

Сделав неуверенный шаг, я опустилась на жесткое сиденье, чувствуя, как предательски подкашиваются ноги. Спинка стула больно врезалась в позвоночник, напоминая о моей уязвимости, о том, что я всего лишь провинившаяся сестра милосердия, сидящая перед всемогущим Главным врачом. Армстронг облокотился на свой стол, сцепив руки в замок, словно воздвигая между нами неприступную стену. Его непроницаемый, изучающий взгляд обжигал. Он рассматривал меня так внимательно и холодно, словно я была редким, но, увы, испорченным экспонатом, который следовало тщательно оценить перед тем, как списать в утиль. Его серо-голубые глаза сейчас превратились в бездонные колодцы, ледяная глубина которых угрожала поглотить меня целиком. Я ощущала себя не просто голой, а вывернутой наизнанку под этим взглядом.

Наконец он заговорил. Голос его был спокойным и ровным, как гладь озера, но в каждом слове чувствовалась стальная твердость, не допускающая никаких возражений, никаких попыток оправдаться.

– Анна, вы осознаете всю серьезность ситуации? То, что вы совершили, – это не просто нарушение больничных правил, не банальная халатность. Это преступление, сестра Анна. И вам грозит не только немедленное увольнение, но и серьезное разбирательство, которое может навсегда сломать вашу жизнь.

Я похолодела, будто в спину ударил ледяной ветер. Преступление? Слова повисли в воздухе, словно зловещие тучи, предвещающие бурю.

– В той комнате хранились особо ценные лекарства, сестра Анна. Жизненно важные препараты, каждая доза которых учтена. Вы подумали об этом, когда ломали замок?

В горле пересохло так, что казалось, будто я проглотила ком сухого песка. Я попыталась что-то сказать, объяснить, умолять, но из пересохших губ вырвался лишь слабый болезненный хрип.

– Доктор… Армстронг… я… я ничего не брала, – наконец выдавила я, с огромным трудом проталкивая слова сквозь сжатое от страха горло. Я чувствовала, как ладони покрываются липким предательским потом, как дрожь пробегает по всему телу, выдавая правду о моем ужасе больше, чем любые мои слова.

Армстронг вздохнул глубоко и устало, словно я была нерадивой студенткой, доставшей его своими бесконечными вопросами и попытками списать контрольную.

– Не лгите мне, Анна, умоляю вас. Ложь только усугубит ваше и без того шаткое положение. Если вы утверждаете, что ничего не взяли, то зачем, скажите на милость, вы сломали замок? Объяснитесь, сестра Анна.

Я снова опустила голову, словно нашкодивший ребенок, не зная, что ответить, как оправдаться. Как я могла объяснить ему этот отчаянный, безумный порыв помочь никому не нужному сироте, которому отказался помогать даже он, главный врач больницы.

Он бы не понял. Никто бы не понял. Они увидели бы во мне одержимую, сумасшедшую фанатичку.

Тишина в кабинете сгустилась, став давящей, почти физической. Я кожей чувствовала, как она сдавливает мои легкие, лишая возможности дышать, превращает меня в беспомощную узницу.

– Анна, вас взяли сюда по личной рекомендации моего хорошего друга Энтони Уинморта. Вы не забыли об этом? – и мужчина вопросительно выгнул бровь.

Да, помнила. Я все помнила и все прекрасно понимала. Эта ситуация испортит отношения с Эльзой и Энтони. Я не смогу им внятно объяснить, зачем полезла к этим шкафам. Не знаю, по какой причине, но я не хотела, чтобы хоть кто-то знал, что Антонио как две капли воды похож на моего погибшего сына. Это была моя тайна, моя боль.

– Не забыла, – еле слышно отвечаю, но главный врач меня услышал.

– Я глубоко ценю его дружбу, но, несмотря на это, я буду вынужден обратиться к властям и передать это дело в руки попечительского совета. Закон, Анна, есть закон, и я не могу его игнорировать, как бы лично к вам ни относился.

Сердце бешено колотилось в груди, словно дикий зверь, рвущийся из клетки. Я знала, что он говорит правду. Он не станет рисковать своей безупречной репутацией, своей должностью, всем, чего добился в жизни, ради какой-то провинившейся сестры милосердия.

Армстронг сделал долгую, мучительную паузу, внимательно, почти бесцеремонно наблюдая за моей реакцией. Его взгляд, казавшийся до этого ледяным и равнодушным, вдруг едва заметно потеплел, в нем промелькнула слабая тень… сочувствия? Или это было лишь игрой света и тени в его суровых глазах?

– Однако… есть и другой, скажем так, путь для решения этого крайне неприятного недоразумения, Анна. Более… деликатный, конфиденциальный.

Он снова наклонился вперед, и я почувствовала, как пространство вокруг меня стремительно сжимается, будто меня поместили в тесный, душный гроб. Его слова оставили во рту противный липкий привкус, словно я случайно проглотила что-то горькое и ядовитое, что медленно отравляет мой организм. Собрав остатки мужества, я устремила свой взгляд в его глаза и в их глубине, скрытой за маской профессиональной отстраненности, увидела то, отчего по спине пробежал холодок первобытного ужаса. Он смотрел на меня не как строгий начальник на провинившуюся подчиненную, не как доктор на медсестру, а как… как голодный хищник на беззащитную добычу. Его взгляд был липким, оценивающим, похотливым, лишенным всякого уважения.

В голове словно оглушительно щелкнуло переключателем, и в ту же секунду до меня дошел весь ужас происходящего. Я внезапно с пугающей ясностью осознала, к чему он клонит, чего он на самом деле добивается. Его двусмысленные слова, его липкий тон, его похотливый взгляд – все вопило об этом. Он намекал на то, что я… что я могу заплатить за свое преступление совершенно другим способом, нежели законом предусмотрено. Способом, который в случае согласия, возможно, и позволит избежать тюрьмы и увольнения, но при этом уничтожит меня как личность, полностью унизит мою гордость, вырвет с корнем мою честь и оставит незаживающую кровоточащую рану на всю оставшуюся жизнь.

"Бежать! Мне нужно бежать отсюда сломя голову, не оглядываясь!" – это была единственная мысль, которая отчаянно билась в моем воспаленном сознании, словно обезумевшая птица, бьющаяся о стекло. Он собирался воспользоваться моим отчаянием, моей безвыходностью, моим страхом.

Но я не могла пошевелиться, издать хоть звук. Страх, словно цепи, сковал мои руки и ноги, пригвоздил к проклятому стулу. Я была в ловушке. В липкой, отвратительной ловушке, сотканной из моей глупости, моего отчаяния и, конечно же, грязных, похотливых желаний этого человека, сидящего напротив. И, самое страшное, я понимала, что в эту ловушку я заманила себя сама.

Я застыла, словно окаменела под его взглядом, не в силах отвести глаз от этого хищного, торжествующего лица. Все мое существо восстало против этого человека, против его грязных намеков, против его власти, но страх пригвоздил меня к месту, не давая пошевелиться. Давление в кабинете достигло критической отметки, воздух словно загустел, превратился в вязкую душную субстанцию, которую можно было не только чувствовать, но и трогать руками. Армстронг, считывая мою растерянность, мою скованность, видимо, решил, что одержал верх, что его мерзкие, двусмысленные намеки наконец-то достигли цели, и теперь я как податливый пластилин в его руках.

С легкой самодовольной усмешкой, тронувшей уголки его губ, он вальяжно откинулся на спинку своего дорогого кожаного кресла, словно отпустил ситуацию, перестал играть роль строгого начальника, окончательно уверившись в своей бесспорной победе. В этом расслабленном, самоуверенном жесте, в этой позе пресыщенного властью человека сквозила вся его убежденность в собственной неприкасаемости, в его авторитете. Он знал, что загнал меня в угол, и теперь, словно опытный садист, просто наслаждался зрелищем моей агонии, моей внутренней борьбы.

– Хорошо, Анна, – произнес он нарочито мягко, даже с какой-то приторной сладостью в голосе, словно успокаивая испуганного, загнанного в клетку зверька, обреченного на гибель. – Я понимаю, вам необходимо время, чтобы все тщательно обдумать, спокойно взвесить все за и против, принять, я уверен, единственно верное решение. Что ж, я великодушно вам его предоставлю.

Он сделал долгую тягостную паузу, словно намеренно растягивая удовольствие, поигрывая массивным золотым перстнем с крупным бриллиантом на холеном пальце. Его взгляд, как и прежде, был прикован к моему лицу, и я чувствовала, как он с явным, почти болезненным удовольствием наблюдает за тем, как я корчусь под тяжестью его слов, как мои надежды рушатся одна за другой, погребая меня под обломками.

– Придите ко мне завтра… в это же время, – продолжал он, чеканя каждое слово, – и сообщите мне о своем окончательном решении. Я глубоко убежден, что вы сделаете правильный выбор, Анна. Вы не разочаруете меня.

В его голосе, несмотря на его льстивый тон, отчетливо звучала скрытая угроза, облеченная в форму дружеского совета. Но вместе с тем и какая-то липкая, тошнотворная сладость, от которой меня физически затошнило. Я чувствовала себя униженной, растоптанной, словно куклой-марионеткой, которую он дергает за невидимые ниточки, заставляя танцевать под его мерзкую музыку. И мое отвращение к этому человеку, к его власти, к его методам росло с каждой секундой, достигая предела.

– Однако, – он внезапно вскинул указательный палец вверх, словно напоминая мне о чем-то жизненно важном, о чем ни в коем случае нельзя забывать, – позвольте мне еще раз подчеркнуть один, на мой взгляд, весьма немаловажный момент, сестра Анна. Если вам вдруг, под влиянием минутного порыва придет в голову невероятно глупая мысль… сбежать… бесследно затеряться в толпе… навсегда исчезнуть из этого города… из моей жизни… – он сделал выразительную паузу, – то знайте, моя милая Анна, сие действие будет расцениваться как полное и безоговорочное признанию своей вины. Автоматическое признание, понимаете? Никакого дальнейшего официального разбирательства, никаких неубедительных оправданий и слезных просьб о прощении. Побег – это кратчайшая и прямая дорога в тюрьму, Анна. Вы прекрасно это понимаете?

Он смотрел на меня в упор своими холодными пронзительными глазами, не мигая, словно гипнотизируя, пытаясь проникнуть в самую глубь моей души и увидеть там мои самые сокровенные страхи. И я с замиранием сердца поняла, что он не блефует, не пытается меня запугать. Он уже все тщательно продумал, все просчитал на несколько шагов вперед. Сбежав, я не только признаю себя виновной во взломе и хищении лекарств, но и навсегда лишусь даже малейшей возможности доказать свою полную невиновность, отстоять свое честное имя, защитить свою репутацию. А еще я брошу тень позора на семью, что мне так помогла и была моими поручителями при устройстве на это место. Я оказалась в ловушке.

Я растерянно, загнанно смотрела на него, не зная, что сказать, что сделать, как реагировать на его слова. В голове метались противоречивые мысли и чувства, сталкиваясь друг с другом и рождая лишь смятение. Мысль о побеге, еще совсем недавно казавшаяся мне спасительной соломинкой, тонкой ниточкой света в кромешной тьме, теперь представлялась коварной западней, смертельной ловушкой, захлопнувшейся вокруг меня. Как я смогу доказать свою невиновность, если любой мой шаг, даже попытка скрыться, будут истолкованы против меня как неопровержимое доказательство моей вины?

Под его внимательным, тяжелым, буквально испепеляющим меня победным взглядом я медленно поднялась со злополучного стула, на котором провела последние, самые ужасные минуты своей жизни. Я чувствовала себя совершенно обессиленной, опустошенной, словно из меня выкачали всю жизненную энергию, всю волю к сопротивлению, оставив лишь пустую безвольную оболочку.

Не произнеся ни единого слова, не взглянув на него еще раз, не желая видеть больше это отвратительное, самодовольное лицо, я с трудом развернулась и, шатаясь, вышла из кабинета главного врача. Закрыв за собой плотную, обитую кожей дверь, я ощутила, как предательски дрожат колени, и, чтобы не упасть, беспомощно схватилась за холодную отполированную стену коридора.

Я стояла, прижавшись спиной к стене, пытаясь унять мелкую дрожь, сотрясавшую все мое тело, и жадно глотая воздух в тщетной надежде вдохнуть полной грудью. В голове настойчиво, словно заезженная пластинка, крутилась лишь одна мысль: "Что теперь делать? Как быть дальше? Куда идти, в какую сторону бежать за помощью?". Я была в полном отчаянии, абсолютно не зная, как выпутаться из этой кошмарной ситуации, в которую я сама себя загнала. Я была одна против системы, против этого влиятельного, бессовестного человека, и мои шансы на спасение становились все более призрачными.

Измученная, опустошенная, с трудом передвигая ноги, я вползла в полумрак больничного коридора. Казалось, невидимая сила давит на меня сверху, вдавливая в пол, не давая свободно дышать. Последние слова Армстронга, словно ядовитые кинжалы, вонзались в мою память, напоминая о надвигающейся катастрофе. Каждый мой шаг отдавался гулким зловещим эхом в голове, словно предвестник неминуемой беды. Мысли беспорядочно метались, не находя выхода. Сердце бешено колотилось в груди, словно намеревалось вырваться наружу, убежать от этого кошмара. Мне казалось, холодные стены коридора сужаются, сжимая меня в тиски, а высокий потолок вот-вот обрушится, запирая под своими обломками все мои надежды.

Дверь в мою маленькую комнату была не заперта, и я, не рискуя больше ни секунды оставаться наедине со своими мыслями, без стука вошла внутрь. И сразу же почувствовала слабое, но такое желанное облегчение. Здесь, в этом скромном, почти аскетичном уголке, где пахло свежестью и спокойствием, еще сохранился маленький, но такой важный для меня островок безопасности, крошечный островок надежды, за который я отчаянно пыталась ухватиться.

Эмили сидела на моей узкой кровати, увлеченно листая старый потрепанный журнал с выцветшими картинками. Услышав скрип двери, она подняла голову и, увидев меня, тут же отложила журнал в сторону, обеспокоенно нахмурив брови. Ее доброе, открытое, всегда приветливое лицо мгновенно отразило мое ужасное состояние. Она, словно чуткий, настроенный на мою волну камертон, уловила всю боль, всю растерянность, все отчаяние, что переполняли меня, захлестывая словно цунами.

– Анна, что случилось? Что он тебе сказал? – взволнованно спросила она, мгновенно вскакивая с кровати и подбегая ко мне, чтобы поддержать. – Ты вся бледная как полотно. На тебе лица нет. С тобой все в порядке? Что он от тебя хочет?

Я молча, почти механически покачала головой, не в силах вымолвить ни единого слова. Комок страха и отчаяния подступил к горлу, парализуя голосовые связки, и я отчаянно боялась, что, если открою рот, разрыдаюсь, как маленькая испуганная девочка, не в силах сдержать захлестнувшие меня эмоции.

Эмили, не задавая больше вопросов, сразу же поняла, что произошло что-то действительно ужасное, что-то серьезное, заставившее меня потерять самоконтроль. Она бережно взяла меня за руку, и ее прикосновение, теплое и успокаивающее, словно луч солнца в ненастный день, придало мне немного сил.

– Пойдем присядем, – мягко, участливо сказала она, подводя меня к кровати и помогая мне сесть. – Расскажи мне все как есть. Не держи все в себе. Выговорись. Поверь мне, Анна, тебе станет легче. Я всегда выслушаю и постараюсь помочь чем смогу.

Я благодарно посмотрела на нее, чувствуя, как в груди медленно, но верно оттаивает лед отчаяния. Собравшись с последними силами, я сделала глубокий вдох и начала свой тяжелый рассказ. Я рассказала ей все. И то, как этот мерзкий человек говорил, как давил на меня, как умело загнал в угол, лишив всякой надежды на справедливое разбирательство.

По мере моего сбивчивого, полного боли и отчаяния рассказа лицо Эмили мрачнело. Она внимательно, не перебивая и не задавая лишних вопросов, слушала меня, и в ее добрых, умных глазах читались искреннее сочувствие и праведный гнев по отношению к Армстронгу, к его бесчеловечным методам.

Когда я, наконец, закончила свой душераздирающий рассказ, в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Эмили молчала, пристально смотря на меня, обдумывая каждое мое слово, стараясь понять всю глубину моей трагедии. Затем она тихо, почти шепотом спросила:

– И что ты решила, Анна? Что ты теперь собираешься делать?

Вопрос Эмили вернул меня в реальность, вырвав из оцепенения. Я чувствовала себя совершенно потерянной, измученной, эмоционально раздавленной.

– Я не знаю, Эмили, – честно ответила я, беспомощно разведя руками и с трудом сдерживая новые слезы. – Я совершенно не знаю, что делать дальше. Я отчаянно хочу сбежать, спрятаться, исчезнуть, но он сказал, что это будет расцениваться как неопровержимое доказательство моей вины. Я хочу доказать свою невиновность. Я даже хочу, чтобы началось разбирательство. Чтобы все узнали, какой он человек и что мною двигало, по какой причине я сломала замок на шкафу, а не пришла с просьбой дать мне необходимые лекарства.

Внезапно меня осенило, словно молния озарила темный лес отчаяния. В голове родилась мысль, казавшаяся мне единственно верной, единственным способом хоть как-то спастись, хоть что-то изменить в этой беспросветной ситуации.

– Я не сбегу. Останусь, но заберу Антонио себе. Я скажу, что хочу разбирательства. Пусть приедет комиссия, пусть начнутся проверки. Если он хотел меня напугать, то не на ту нарвался, – во мне проснулся огонь, который поддерживал меня всю мою жизнь.

Эмили непонимающе, словно не расслышав мои слова, посмотрела на меня своими большими удивленными глазами.

– Антонио? – переспросила она, словно пытаясь понять, какое отношение этот мальчик имеет к моей проблеме. – При чем тут Антонио? Я что-то не понимаю.

– Как при чем? – удивилась я, не понимая ее реакции. – Я хочу усыновить его. Я буду заботиться о нем, защищать его, любить его, дам ему все, чего он был лишен. Это единственное, что сейчас имеет хоть какой-то смысл.

Эмили нахмурилась, как будто я сказала что-то совершенно нелогичное, и отрицательно покачала головой.

– Анна, но он находится на попечении больницы, и ты не можешь просто так его забрать себе, – ответила мне Эмили, чем повергла меня в шок.

– В смысле? – я, совершенно сбитая с толку, непонимающе уставилась на Эмили. Ее слова разрушили последние мои надежды на спасение. – Армстронгу плевать на этого мальчика. Он Игнару так и сказал, что если Антонио "сдохнет", то у него меньше проблем будет, – процитировала слова. От воспоминания об этих чудовищных словах меня даже затрясло, я задохнулась от возмущения, словно мне перекрыли кислород.

– Да знаю я, – на красивом, обычно сияющем улыбкой лице Эмили отразились глубокая досада и беспомощность. – Он циничный, бесчувственный, мерзкий тип, каких свет не видывал, но, к сожалению, по всем документам именно он является законным опекуном Антонио. И пока это так, мы ничего не можем сделать.

– И что, совсем нет других альтернатив? – я в полном отчаянии, с мольбой в глазах смотрела на коллегу, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть малейшую возможность изменить эту ужасную ситуацию. – У него же здесь, в этом проклятом месте, нечеловеческие условия. Он живет в сыром холодном подвале, спит на грязном тряпье, ест, что останется на кухне, ходит в обносках латаных-перелатаных и, словно раб, выполняет всю самую грязную и тяжелую работу, какую только прикажут. Это же ужасно!

– К сожалению, да, – Эмили со знанием дела, с горечью в голосе закивала, подтверждая мои опасения. – Единственная реальная альтернатива в данном случае – это уйти в работный дом, а о тамошних условиях я тебе даже рассказывать не хочу. Поверь мне, он ничуть не лучше, а в чем-то даже хуже, я тебя уверяю.

Эмили замолчала, на ее лице появилась тень грустных воспоминаний, и после короткой паузы, словно делясь страшной тайной, призналась:

– Я ведь сама выросла в работном доме, Анна. И я точно знаю, о чем говорю. И то, что я, к счастью, не стала падшей женщиной и не пошла продавать свою любовь в публичных домах, я могу сказать спасибо только войне. Самых старших, как меня, отправили по военным госпиталям, чтобы помогать раненым солдатам и обучаться сестринскому делу.

– Какой ужас, – я, потрясенная признанием Эмили, неверяще смотрела на нее. А я ведь по большому счету о ней не так уж и много знаю. Под маской легкомысленной болтушки и неунывающей хохотушки скрывается израненная, истерзанная жизнью душа, знающая о боли и лишениях не понаслышке.

– Да ничего, все хорошо, – тут же, словно испугавшись, что открыла слишком много, Эмили натянула свою фирменную жизнерадостную улыбку. – Теперь я после окончания войны смогу спокойно работать в госпиталях и больницах, приносить пользу людям. Я, можно сказать, получила профессию и даже хочу пойти учиться дальше, чтобы стать ассистенткой у какого-нибудь практикующего доктора и уехать в большой город, – поделилась своей заветной мечтой Эмили, в ее глазах загорелся озорной огонек. – Так что, видишь, забрать Антонио себе у тебя точно не получится. Под опеку тебе его просто не отдадут, потому что у тебя нет мужа. Так что единственный реальный способ заботиться о нем, помогать ему и защищать его – это остаться здесь, в госпитале, пока ты здесь работаешь.

– Значит, я буду доказывать свою невиновность, – упрямо повторила я то, что в последнее время постоянно крутилось у меня в голове, став своего рода мантрой, дающей слабую надежду на спасение. – Я не сдамся.

– Ты же прекрасно понимаешь, что это разбирательство, все эти комиссии, проверки – лишь фикция, фарс и не более того, – скептически, с горькой усмешкой возразила Эмили, возвращая меня к суровой реальности. – Приедет какой-нибудь важный и влиятельный проверяющий, которого, разумеется, наймет попечительский совет и проинструктирует как следует. И он напроверяет так, что ты будешь кругом виновата, а Армстронг выйдет сухим из воды, – поделилась своими мрачными опасениями коллега, хорошо знающая закулисные игры этого мира.

– Ну а что мне тогда делать? – я окончательно растерялась, осознав всю безысходность своего положения. – Не соглашаться же на подлое предложение Армстронга? Не продавать же ему себя, свою честь и достоинство, чтобы избежать тюрьмы?

– Нет конечно, – энергично покачала головой девушка, даже оскорбившись моим предположением. – Ни в коем случае! Это даже не обсуждается. А может, тебе стоит сходить к этому благородному господину, который помог Антонио? Может, он заступится за тебя, используя свое влияние и знакомства? Вдруг он сможет чем-то помочь?

– Сперва мне надо привести себя в порядок, – я бросила взгляд в зеркало. В отражении на меня смотрела всклокоченная, бледная девушка с широко распахнутыми испуганными глазами.

– Хочешь произвести на него хорошее впечатление? – на губах Эмили заиграла понимающая улыбка, а я отчего-то смутилась. – Он тебе понравился, – решила добить меня девушка, заметив предательский румянец на щеках.

– Ну не идти же к нему, словно нищенка с улицы? – попыталась я возразить. Эмили, пропустив мимо ушей мои слова, продолжила подшучивать надо мной и, наверное, еще бы шутила по этому поводу, но, увидев, какой час, она поняла, что нещадно опаздывает, и убежала вниз работать. Я же принялась приводить себя в порядок, а заодно продумывать, что я скажу этому пациенту-незнакомцу, что он ответит мне. Этакий внутренний диалог, в котором я то и дело краснела и бледнела.

На сборы ушло не так много времени, значительно больше я решалась. Наконец, выдохнув, словно собралась нырнуть на глубину, я отправилась вниз, старательно избегая встреч с коллегами. Замерла перед заветной дверью и, прикрыв глаза, словно это помогло мне набраться решимости, я постучала, но в ответ была тишина. Я снова постучала, но теперь уже более решительно, и мне снова никто не ответил. И тогда я толкнула дверь и вошла. Первое, что я увидела, – это обычную палату, правда, с более комфортабельной кроватью, тумбой и даже шкафом. На кровати лежал он, мой незнакомец-спаситель. Вот только сейчас ему самому нужна была помощь. Он был в бреду лихорадки.

Не раздумывая ни секунды, движимая внезапно вспыхнувшим всепоглощающим чувством сострадания, я, словно под действием неведомой силы, метнулась к стоявшему в углу палаты старому обшарпанному тазу с водой. Обжигая пальцы, заторопилась смочить в ледяной жидкости кусок грубой больничной ткани и, вернувшись к постели, начала бережно, нежными, почти благоговейными прикосновениями, обтирать его пылающее от внутреннего жара лицо, искусанные губы, ставшую так быстро тонкой аристократическую шею, сильные, но сейчас совершенно обессиленные руки. Под моими пальцами чувствовалась обжигающая температура, кожа горела, источая жар даже сквозь влажную ткань. Мужчина продолжал метаться в бреду, хрипло, прерывисто дыша и что-то невнятно бормоча, путаясь в обрывках слов, словно вел отчаянный неравный бой с невидимым, но ужасающе сильным врагом, терзавшим его изнутри. Его мучения были почти осязаемы, и от этого мое сердце разрывалось от боли и жалости.

И тогда, повинуясь какому-то внутреннему, непонятному, но властному позыву, словно голос свыше, я начала с ним говорить. Сначала тихо, почти шепотом, неуверенно, боясь потревожить его тяжелый, лихорадочный сон, словно прикосновением сорвать его с края бездны, а потом все громче, все искреннее, вкладывая в каждое слово частичку своей души.

– Господин… – прошептала я, склонившись над его измученным, осунувшимся лицом, пытаясь уловить хоть какой-то признак облегчения, – я не знаю вашего имени, не знаю, кто вы и откуда, но я бесконечно, безмерно благодарна вам за то, что вы сделали для маленького Антонио. Вы отдали ему частичку своей жизни, пожертвовали собой, спасли его от верной мучительной гибели… Я не знаю, как мне отблагодарить вас за этот бесценный дар. Я готова сделать для вас все, что в моих силах, отдать все до последнего, исполнить все, что вы только пожелаете, лишь бы облегчить ваши страдания.

И словно кто-то невидимый открыл шлюзы и плотину сдерживаемых чувств, терзавших меня последние дни, прорвало. Я, больше не в силах сдерживать бушующий в моей душе ураган, начала рассказывать ему обо всем, что произошло за эти кошмарные дни, о грязных интригах подлого Армстронга, о его коварных планах, о его подлых, лживых обвинениях, о его гнусном шантаже, о том отвратительном, мерзком предложении, повергшем меня в бездну отчаяния и ужаса, о том, что он потребовал от меня.

– Я хотела бороться, – сквозь душившие меня слезы прошептала я, хватая ртом воздух, – доказать свою невиновность, разоблачить Армстронга, освободить Антонио от власти этого бесчеловечного чудовища, вырвать его из лап этого зверя. Но я боюсь… Я очень боюсь, что у меня ничего не получится, что я слаба и меня сломают, уничтожат, растопчут мою душу… Я пришла к вам за помощью, надеялась на ваше участие, на вашу поддержку, на ваше влияние, на ваше заступничество… Но теперь я вижу, что помощь нужна вам самому, что вы нуждаетесь во мне гораздо больше, чем я в вас. Вы заплатили слишком высокую цену за спасение Антонио… Слишком высокую…