Текст книги "Вторая жизнь доктора Анны (СИ)"

Автор книги: Агния Сказка

Соавторы: Хелен Гуда
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Я говорила и говорила, не останавливаясь, захлебываясь в слезах, изливая ему всю свою истерзанную душу, делясь своими самыми сокровенными страхами, несбыточными надеждами и бесконечным отчаянием. Горячие слезы градом катились с моих щек на его бледное измученное лицо, смешиваясь с солеными каплями испарины, образуя причудливые узоры на его коже.

Так, словно в беспамятстве, я и просидела до самого рассвета, не отходя ни на шаг от его узкой жесткой кровати, боясь даже на секунду отвернуться, словно опасаясь пропустить тот самый роковой момент, когда ему станет еще хуже. Я продолжала бережно обтирать его лицо прохладной водой, шептала слова утешения, несвязные слова благодарности, молилась всем известным и неизвестным богам за его скорейшее чудесное выздоровление.

Лишь под утро, когда первые робкие, еще несмелые лучи восходящего солнца тихонько заглянули в запорошенное пылью окно, я, внезапно встрепенувшись от осознания, резко очнулась от своего оцепенения. В мозг, как ледяной кинжал, вонзилась мысль о том, что совсем скоро, буквально через считаные часы, наступит тот самый час икс, когда мне во что бы то ни стало нужно будет предстать перед алчным Армстронгом и, заглядывая ему в его лживые глаза, озвучить наконец-то свое окончательное решение, от которого будет зависеть не только моя судьба, но и судьба маленького Антонио. Сердце бешено, болезненно заколотилось в груди, а в голове проносились тысячи противоречивых, пугающих мыслей, каждая из которых была страшнее и мучительнее другой. Я должна решить, как мне, наконец, поступить. Смириться, сломаться и отдать себя в грязные, липкие руки главного врача, предав свою честь, растоптав свою гордость и достоинство ради спасения невинного, страдающего ребенка? Или же гордо выпрямиться, собрать всю свою волю в кулак и бороться до последнего, рискуя всем, что у меня осталось, ради торжества справедливости, ради права на достойную жизнь?

Взглянув еще раз на измученное, осунувшееся лицо спящего, страдающего мужчины, на его сжатые в бессильной ярости кулаки, словно взывающие к отмщению, я вдруг, совершенно неожиданно для себя самой, почувствовала небывалый прилив энергии, какой-то внутренней силы, уверенности, которую я никогда прежде в себе не ощущала. Этот загадочный, таинственный незнакомец, рискуя собственной жизнью, не задумываясь, отдал всего себя без остатка ради спасения совершенно чужого ему мальчишки, не требуя ничего взамен. Неужели я, слабая, дрожащая от страха женщина, не смогу найти в себе хоть толику мужества противостоять злу, защитить себя и тех, кто нуждается в моей защите?

Именно в этот самый миг со всей ясностью и определенностью я с потрясающей твердостью решила, что буду отчаянно, исступленно бороться. Я не сдамся без боя, не позволю себя сломить, не отступлю перед лицом опасности. И пусть даже мне придется столкнуться с самыми страшными, немыслимыми испытаниями, пережить боль и предательство, я, чего бы мне это ни стоило, не позволю грязному, похотливому Армстронгу сломать меня, растоптать мою душу и погубить ни в чем не повинную маленькую душу Антонио. Я буду сражаться за себя, за него, за справедливость. И пусть победит сильнейший.

Именно с этими мыслями я постучала в кабинет к главному врачу и, услышав его сухое: “Войдите”, шагнула внутрь.

Отбросив прочь остатки страха, высоко подняв подбородок, я гордо вошла в комнату и, не опуская взгляда, смело встала посередине, словно готова в любой момент выпалить свое решение как приговор. Я ощущала себя на поле боя, где от моего выбора зависит не только моя судьба, но и жизнь маленького Антонио.

Однако, едва мой взгляд скользнул по привычному интерьеру кабинета, как весь мой боевой запал, вся решимость, с таким трудом собранная по крупицам за ночь, мгновенно улетучились, словно дым. Мое сердце бешено заколотилось, а ноги предательски подкосились.

В большом кожаном кресле, обычно принадлежащем Армстронгу, сжавшись в маленький дрожащий комочек, сидел Антонио. Его озорные лучистые глаза сейчас были полны слез и смертельной тоски. Он выглядел испуганным, потерянным, словно загнанный в угол зверек.

В тот же миг до меня дошло, что Армстронг что-то замыслил. Что-то ужасное, непоправимое. Этот мерзавец, презрев все моральные принципы, решил использовать ребенка как оружие, как средство давления, чтобы сломить мою волю и заставить меня принять его гнусное предложение.

Холодный пот выступил на моем лбу. Мой тщательно выстроенный план рухнул в одно мгновение, рассыпавшись на мелкие осколки. Страх, липкий и парализующий, мгновенно окутал меня, сковав все мои движения. Я уже не была той отважной, решительной женщиной, готовой сразиться со всем миром. Я вновь превратилась в перепуганную, загнанную в угол мышь, не знающую, куда бежать и где искать спасения.

Моя решимость, моя уверенность, моя вера в справедливость – все это исчезло, словно мираж в пустыне. Передо мной стоял не просто Армстронг, а жестокий, безжалостный противник, готовый на все ради достижения своей цели. И теперь, глядя на маленького Антонио, я уже не была уверена, что смогу выстоять в этой неравной борьбе. Я не знала, хватит ли у меня сил противостоять этому чудовищу, ведь на кону стояли не только моя честь, но и жизнь невинного ребенка, которого я всем сердцем полюбила.

– Ну, так что же вы решили, сестра Анна? – поинтересовался главный врач, решив, что не стоит мне объяснять, зачем здесь, в его кабинете, в его кресле находится мальчик.

Глава 7.

Во рту образовалась противная сухая пустыня, а губы, потрескавшиеся от нервного напряжения последних дней, болезненно саднили. Собрав в дрожащий кулак жалкие остатки своей воли, я, словно ныряльщик в ледяную воду, набрала в легкие побольше воздуха, готовясь, наконец, озвучить свой ответ. В голове на повторе крутились обрывки выученных фраз. Но я точно знала, что нужно сказать, чтобы выиграть жизненно необходимое сейчас время. Надо придумать, как вытащить Антонио из этой паутины лжи и страха, как защитить его от неминуемой беды. Мое тело, словно натянутая тетива, напряглось до предела, каждая клеточка готова была в любой момент среагировать.

В этот самый напряженный, переломный момент, когда слова уже почти сорвались с моих дрожащих губ, дверь в кабинет Армстронга, словно от сильного порыва ветра, распахнулась с оглушительным грохотом, заставив содрогнуться стены. Все взгляды инстинктивно обратились к дверному проему, в котором, к всеобщему изумлению и полному моему остолбенению, стоял незнакомец. Тот самый, что заплатил непомерную цену за жизнь Антонио, тот, кто спас его… своей магией. Воспоминания о странном свечении, об окутавшем мальчика золотистом коконе нахлынули внезапно, оглушая своей нереальностью.

Вид у него был ужасающий. Бледный, осунувшийся, с болезненными тенями, залегшими глубоко под глазами, он казался призраком, едва держащимся на ногах. Его изрядно похудевшее тело, облаченное в больничный халат, все подрагивало. Я же оставила его в палате каких-то пять минут назад, практически без сознания. Он словно боролся с невидимым врагом, цепляясь за жизнь из последних сил, отчаянно вцепившись рукой в дверной косяк. Армстронг резко изменился в лице и, расплываясь в натянутой фальшивой улыбке, кинулся к пациенту.

– Господин Дорн, – в его голосе сквозили явное удивление и какая-то странная смесь страха и подобострастия. – Что вы здесь делаете? Вам нельзя вставать. Это безумие.

Главный врач заискивающе попытался придержать господина Дорна под руку, но тот, пренебрежительно отмахнувшись, словно от надоедливой мухи, грубо отказался от его помощи, едва не потеряв равновесие.

Я стояла в полном оцепенении, не в силах произнести ни слова. Все происходило так стремительно, так нереально, что мозг отказывался верить в происходящее. Этот человек, находившийся только что между жизнью и смертью, еле дышавший в больничной палате, вдруг появляется здесь, в самом эпицентре назревающего кошмара, в кабинете Армстронга? Это сон? Или я окончательно сошла с ума?

Мужчина, которого главный врач с таким подобострастием назвал господином Дорном, даже не взглянул в мою сторону. Казалось, он не замечает ни меня, ни Антонио, словно мы были лишь призраками, тенями в его воспаленном воображении. Его взгляд был холодным, отстраненным, словно он смотрел сквозь нас, видя нечто, недоступное нашему пониманию.

– Вы безответственны, Армстронг, – произнес он хриплым, слабым голосом, который тем не менее звучал твердо и уверенно, словно стальной клинок, вонзившийся в мягкую плоть. В каждом слове чувствовалась невероятная внутренняя сила и непреклонная воля. – Мне стало хуже. Я мог умереть, задохнуться в этой проклятой палате, а вы даже не удосужились меня проведать. Ни врача, ни сестры милосердия. Я уже не говорю о достойном уходе.

Армстронг, до этого сохранявший подобие спокойствия, скрипнул зубами от ярости. Ему явно было крайне неприятно и унизительно выслушивать упреки в присутствии посторонних – меня и Антонио, свидетелей его несостоятельности. Однако, стиснув зубы, он молчал, стараясь во что бы то ни стало сохранить лицо, не позволяя эмоциям взять верх.

– Я… приношу свои искренние извинения, господин Дорн, – пробормотал он, потупив взгляд, словно школьник, пойманный на месте преступления. – Я был занят… неотложными, крайне важными делами, требующими моего немедленного участия.

Господин Дорн, казалось, не слышал его оправданий. Он продолжал выговаривать главному врачу, не обращая внимания на его жалкие попытки оправдаться. Наконец Армстронг, почувствовав, что теряет контроль над ситуацией, не выдержал и раздраженно выпалил:

– Хорошо, хорошо, господин Дорн. Я понял! Достаточно. Что вы хотите от меня? Чего вы добиваетесь, врываясь сюда в таком состоянии? Зачем весь этот цирк? Что вам, в конце концов, нужно? Говорите прямо и заканчивайте этот фарс.

Господин Дорн, казалось, не торопился с ответом. Он молчал, погруженный в какую-то свою глубокую задумчивость, словно собирал по осколкам рассыпавшиеся мысли, взвешивал каждое слово, прежде чем его произнести. В тишине кабинета отчетливо слышалось его тяжелое, прерывистое дыхание. Наконец он тяжело вздохнул, словно скидывая с плеч непосильную ношу, и произнес слабым, но твердым голосом.

– Мне нужна личная сиделка. Не просто наемная работница, бездушная сестра милосердия, которая уделяет пациентам пару ничего не значащих минут в день из чувства долга, а чуткий, внимательный человек, готовый быть рядом со мной в любое время суток. Человек, который будет не формально следить за моим состоянием, а действительно заботиться, вовремя подавать необходимые лекарства, замечать малейшие изменения в моем самочувствии и просто… поддерживать. Поддерживать морально, словом, делом, одним только своим присутствием вселяя надежду и веру в лучшее, – произнес мужчина и с вызовом посмотрел на главного врача.

Он медленно повернул голову в мою сторону. Его лицо, до этого момента казавшееся маской льда и равнодушия, вдруг смягчилось, а взгляд, прежде холодный и отстраненный, потеплел, наполнился какой-то странной, непонятной мне добротой. Я почувствовала, как по телу пробегает легкая волнующая дрожь, словно от прикосновения невидимой руки.

– Ну вот хотя бы эта, – произнес он, указывая на меня легким движением руки. – У нее доброе сердце, это видно по глазам, и заботливые руки. Я уверен, она сумеет справиться с этой задачей лучше любой дипломированной медсестры.

А затем, заметив Антонио, съежившегося в кресле и с тревогой наблюдавшего за происходящим, он добавил с какой-то странной, еле уловимой ноткой грусти, прозвучавшей в его голосе:

– И помощь этого юного джентльмена тоже, безусловно, пригодится. Мне сейчас как никогда нужна молодость, свежая энергия, неугасающий оптимизм. Жизненная сила, которой так щедро наделены молодые.

Армстронг, казалось, едва сдерживал рвущийся наружу гнев. По напряженной линии челюсти, по побелевшим костяшкам пальцев, с силой стиснутых кулаков было видно, что он в бешенстве от происходящего. Эта неожиданная рокировка, словно хорошо просчитанный шахматный ход, полностью ломала все его тщательно выстроенные планы, превращая его в беспомощную пешку в чужой игре.

– Хорошо, господин Дорн, – проговорил он сквозь стиснутые зубы, с трудом сдерживая ярость. Его голос звучал натянуто и неестественно. – Как скажете. Все будет исполнено в точности согласно вашему желанию. Если это действительно улучшит ваше состояние…

Он резко поднялся с кресла и, стремительно подойдя ко мне, наклонился почти вплотную к самому уху, обдавая меня горячим неприятным дыханием. Прошипел, словно ядовитая змея, готовящаяся к смертельному броску:

– Это только временная отсрочка, Анна. Не питай пустых иллюзий. Не радуйся раньше времени. Скоро этот клоун, возомнивший себя героем войны, тихо загнется в своей постели, и тогда тебя уже ничто и никто не спасет. Ты будешь умолять меня о пощаде, валяться в ногах, просить о милосердии, а я… я буду с наслаждением наблюдать за твоим унижением. Я заставлю тебя заплатить за все сполна.

Я судорожно сглотнула, пытаясь унять внезапно подкатившую к горлу тошноту. Его слова, ядовитые, полные ненависти и угрозы, обжигали, словно раскаленное клеймо, выжигая на сердце глубокий незаживающий шрам.

Но, к моему величайшему облегчению и неожиданной радости, мистер Дорн, словно прочитав мои мысли или каким-то образом почувствовав нарастающую напряженность в воздухе, стремительно приблизился к нам. Он легко, почти невесомо коснулся моей руки, и от этого мимолетного прикосновения по коже пробежала едва ощутимая искра, будто слабый разряд электричества.

– Идемте, – произнес он мягко, с теплой ободряющей улыбкой.

Не дожидаясь ни моего ответа, ни согласия Антонио, он мягко взял мальчика за руку и повел нас к выходу, оставляя Армстронга стоять посреди кабинета, словно туча, набухшая яростью и бессилием. Я обернулась лишь один раз, бросив на главного врача мимолетный взгляд, полный страха и тревоги. В его глазах плескалась такая концентрированная, всепоглощающая ненависть, что я невольно вздрогнула всем телом. Но одновременно с этим страхом какое-то внутреннее, едва уловимое чувство подсказывало мне, что с неожиданным появлением господина Дорна правила игры, наконец, изменились.

Мистер Дорн, крепко держа Антонио за руку, уверенно повел нас по извилистым коридорам больницы, словно много лет провел в этих стенах и знал здесь каждый потайной уголок. Я шла рядом с ним, чувствуя, как ледяной холодок пробегает по спине от прожигающего взгляда Армстронга. Он словно приклеился к нам, этот взгляд сверлил дыру в моей спине, испепелял ненавистью. Он казался разъяренным зверем, лишенным добычи, готовым в любой момент броситься в отчаянную атаку, лишь бы вернуть утраченное.

Вскоре мы оказались у двери палаты. Остановившись перед ней, мистер Дорн заметно побледнел. Он с трудом отдышался, словно пробежал долгий путь, и, собрав последние силы, открыл дверь, пропуская нас вперед жестом слабой руки. Комната ни капли не изменилась за те полчаса, что я отсутствовала. Те же больничные стены, та же неудобная узкая кровать и тот же запах лекарств и чего-то давяще-гнетущего.

Но едва мы переступили порог мистер Дорн, до этого державшийся с невероятным мужеством и упорством, внезапно пошатнулся, словно его подкосила невидимая сила. Он отпустил руку Антонио и, судорожно схватившись за спинку ближайшего стула, с отчаянным упорством удержался на ногах.

– Мне… мне нужно прилечь, – прошептал он дрожащим, едва слышным голосом и, не успев договорить до конца, обессиленно осел на пол, теряя сознание.

Испуганный Антонио вскрикнул от неожиданности, а я, моментально среагировав, бросилась к мужчине, стараясь как можно мягче подхватить его и опустить на пол. Он оказался на удивление легким, почти невесомым, словно сухой осенний лист, подхваченный порывом ветра. От этой легкости в теле внешне такого крепкого молодого мужчины мне стало по-настоящему страшно за его жизнь.

– О небеса, что же мы наделали, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает предательский ком, готовый разразиться рыданиями. – Все это время он держался только ради нас, из последних сил. А мы…

Антонио, быстро оправившись от первоначального шока, бросился мне на помощь. С огромным трудом, совместными усилиями мы перетащили ослабевшее тело мистера Дорна на кровать. Его лицо было неестественно бледным, покрытым липким холодным потом, а дыхание – слабым, прерывистым и каким-то пугающе неровным.

– Быстро принеси воды, – скомандовала я Антонио, лихорадочно соображая, что делать дальше, как помочь этому человеку, пожертвовавшему собой ради нашего спасения.

Мальчик, не теряя ни драгоценной секунды, бросился к тумбочке и принес оттуда графин с водой и чистое махровое полотенце. Я смочила ткань прохладной водой и начала осторожно, мягкими прикосновениями обтирать лицо и шею нашего спасителя, стараясь хоть немного облегчить его страдания. Мальчик с тревогой и беспокойством в широко распахнутых глазах напряженно наблюдал за каждым моим движением.

– Ему нужно что-нибудь поесть, – неуверенно произнес он, словно боясь нарушить тишину своими словами. – Может быть, немного куриного бульона? Я помню, как моя мама всегда давала мне куриный бульон, когда я болел. В больничной столовой всегда есть куриный бульон.

– Ты гений, Антонио! – воскликнула я, с искренней благодарностью глядя на мальчика. – Какая светлая голова. Беги скорее. Только будь предельно осторожен, постарайся не попадаться на глаза Армстронгу. Он сейчас зол как черт, и лучше перед ним не мельтешить.

Антонио, ободряюще кивнув, словно маленький солдат, отправляющийся на важное задание, пулей вылетел из палаты, оставив меня наедине с мистером Дорном. В тот момент я чувствовала себя невероятно слабой и совершенно беспомощной перед надвигающейся бедой.

Закончив обтирать лицо, я опустилась на край кровати и взяла его холодную безвольную руку в свою. Его пальцы были ледяными, словно куски льда, и я невольно поежилась от этого прикосновения.

– Ну зачем вы это сделали? – тихо проворчала я, глядя на его неподвижное осунувшееся лицо. – Зачем встали с постели? Вам же нельзя было. Вы подвергли себя такому риску. Зачем?

Внезапно веки мистера Дорна дрогнули, и он медленно открыл глаза. Он смотрел на меня каким-то слабым, виноватым выражением, словно извинялся за свою слабость.

– Должен же был… спасти тебя, – прошептал он едва слышно, с огромным трудом ворочая языком.

– Спасти меня? – искренне удивилась я. – Вы так рисковали ради меня? Но зачем? Мы ведь едва знакомы…

– Слышал… все, что ты говорила, – ответил он, с трудом выговаривая каждое слово, словно оно причиняло ему физическую боль. – Частично… когда ненадолго… приходил в себя… Не могу сказать точно… слышал ли все… или… может быть… все… привиделось… в бреду… из-за высокого… жара…

Он замолчал, обессиленный, силы окончательно покинули его, и он снова закрыл глаза, погружаясь в мучительную дрему. Я неподвижно сидела рядом в смятении и полном недоумении, не зная, что и думать, во что верить. И неужели он действительно пошел на такой невероятный риск ради меня и Антонио, ради двух совершенно незнакомых людей? Зачем?

Дверь палаты распахнулась с тихим стуком, и вихрем в комнату ворвался запыхавшийся Антонио, крепко прижимая к своей груди небольшой помятый термос. В его широко распахнутых глазах плескались тревога и облегчение. Он выглядел так, будто пробежал марафон.

– Вот куриный бульон! – выпалил он, протягивая мне заветный термос. – Еле успел! В столовой была настоящая давка, как будто там раздавали что-то бесплатное. А по дороге обратно, представляете, чуть не столкнулся с сестрой Гретой. Она такая строгая, что, если бы разлил, мне бы точно не поздоровилось.

Я благодарно улыбнулась мальчику, поражаясь его самоотверженности и храбрости. Приняв из его рук термос, я аккуратно открутила крышку. По палате распространился аппетитный аромат свежесваренного бульона. Он пах домом, заботой и той простой искренней любовью, которой так не хватало в этом стерильном казенном месте. Запах словно вернул меня в детство, к бабушкиным пирогам и маминым колыбельным.

– Молодец, Антонио, – с нежностью похвалила я, – ты просто герой! Настоящий рыцарь, спасший нас своим волшебным зельем. А теперь давай поможем мистеру Дорну немного подкрепиться. Ему сейчас это очень нужно.

Налив немного ароматного бульона в небольшую чашку, найденную на столике, я осторожно, стараясь не причинить боли, приподняла голову мужчины и поднесла миску к его иссохшим, потрескавшимся губам. Он, казалось, не сразу понял, что происходит, выглядел растерянным и слабым. Но, почувствовав теплый нежный бульон, он машинально начал медленно глотать, словно истосковавшийся путник, нашедший долгожданный источник.

– Маленькими глотками, – прошептала я ласково, наклонившись к его лицу. – Не торопитесь, мистер Дорн, вам нужно восстановить силы.

– Эдвард, меня зовут Эдвард, – еле слышно прошептал мужчина.

– Эдвард, – повторила я следом за ним.

Мистер Дорн выпил несколько глотков горячего бульона, и на его бледном, осунувшемся лице появилась слабая, едва заметная улыбка. Тени усталости и боли немного отступили, и в его глазах снова зажегся едва уловимый огонек жизни.

– Спасибо, Анна, – прошептал он слабым голосом. – Очень вкусно. Никогда не думал, что куриный бульон может быть таким целебным.

Убедившись, что мужчина немного пришел в себя и почувствовал себя лучше, я, отложив чашку, обратилась к Антонио, не отрывавшему от меня взгляда.

– А теперь расскажи мне, Антонио, как ты себя сейчас чувствуешь? Все ли в порядке? И самое главное, расскажи мне, как ты попал в кабинет к Армстронгу? – пришло время понять, что происходит и что дальше делать.

Лицо Антонио, до этого слегка оживленное, снова помрачнело, словно надвигающаяся грозовая туча закрыла собой солнце. Он опустил голову, избегая моего взгляда, и начал нервно теребить край своей поношенной рубашки. Его пальцы дрожали.

– Ну… – начал он неуверенно, запинаясь, – после того, как ты ушла… Я… я еще немного полежал, но за все это время я так устал от этого подвала, что Игнар разрешил мне пойти наверх прогуляться, так как и сам шел в конюшню. Там-то мы и встретили в коридоре господина Армстронга. Я спрятался, а Игнар хотел прошмыгнуть, но тот его остановил и спросил про меня. Он так и сказала: “Если мальчишка помер, то надо его похоронить, чтоб зараза дальше не распространилась”. Вот Игнару и пришлось сказать, что я жив и поправился, а мне пришлось выйти. И тогда господин главный врач схватил меня за плечо и притащил к себе в кабинет, – и мальчик показал, за какое плечо его схватил главный врач, и даже ворот рубахи отодвинул, показывая наливающийся синевой синяк на своем плече.

Я невольно вздрогнула от ужаса, услышав эти слова и увидев синяк. Меня словно окатили ледяной водой. Армстронг говорил об Антонио, как о какой-то сломанной вещи, об обузе, от которой нужно поскорее избавиться. В его словах не было ни капли сочувствия, ни грана человечности.

– Что еще он у тебя спрашивал? – спросила я, холодея от мысли, что мальчик все время терпит по отношению к себе такого рода издевательства.

– У меня ничего. А вот у Игнара спросил, кто обо мне заботился, – продолжил Антонио, поправив рубашку на плече. – Вот Инар и сказал, что я выкарабкался из лап смерти только благодаря заботам… сестры милосердия Анны. Тогда Армстронг и взбеленился, весь покраснел и даже, кажется, зашипел что-то, но я не разобрал, что именно.

– А в кабинете он тебе что-то говорил? – я очень хотела пойти сейчас в кабинет к главному врачу и разбить о его голову ночной горшок, но понимала, что сделать такое не могу, как бы мне этого ни хотелось.

– Да ничего особенного, – пожал плечами Антонио, стараясь казаться безразличным, но в его голосе все равно прозвучала дрожь. – Когда я зашёл в кабинет, господин Армстронг не успел ничего сказать или сделать. Только усадил меня в кресло. И ждал, молча смотрел. А тут и ты пришла… – закончил он, выдавив из себя слабую натянутую улыбку.

В моей голове промелькнула ужасная мысль, от которой похолодело внутри: А может, болезнь Антонио была неслучайной? Почему Армстронг был так уверен, что мальчик должен был умереть? Может, Антонио стал свидетелем чего-то такого, что могло скомпрометировать главного врача, но в связи с тем, что был еще ребенком, сам не понял, что видел. И потому Армстронг решил избавиться от мальчика, пока тот не успел никому ничего разболтать.

Меня охватила волна страха и ярости. Я не выдержала и обняла Антонио, крепко прижав его к себе. Мне хотелось защитить его от всех бед и опасностей этого жестокого мира.

– Ты у меня самый смелый и добрый мальчик на всем белом свете, – прошептала я ему на ухо. – Спасибо тебе за твою храбрость, за твою доброту. Я никогда этого не забуду.

Мистер Дорн, наблюдавший за нами с кровати, слабо улыбнулся, стараясь поддержать нас в этот трудный момент. Он, казалось, немного набрался сил после небольшого количества бульона.

– Жаль только, что моя протекция даст вам лишь временную отсрочку, – грустно улыбнулся мужчина.

– Почему? – спросила я машинально.

– Вы поправитесь, – уверенно заявил мальчик.

– Нет, – и мужчина резко дернул рубашку за ворот, обнажая грудь, и перед нами открылась ужасающая картина. На его груди черным узором вен разошлась вязь, и совсем скоро она должна была подобраться к самому сердцу. – Я проклят, и жить мне осталось не так уж и много, – тихо прошептал мужчина и прикрыл устало глаза, а мы с Антонио так и сидели, пораженные этим признанием, переглядываясь.