Текст книги "Дурак. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Страшные опасения забились в голове Отера, сердце его екнуло, по спине побежал холодок, а ладони разом покрылись противным липким потом. Самое жуткое, что представилось ему, будто входит он в отчий дом, в знакомые сени, и видит там родных… неподвижных, стылых…

К горлу подкатил тяжелый ком, встал поперек, не давая вдохнуть, сглотнуть.

Неужто предал одноглазый Муха? Или же прихлебатели князя решились, пошли силой, не убоялись гнева купцов? А может, ночью…

– Уехали они. – Поначалу юноша, который уже почти целиком провалился в отчаянные думы, и не понял, кто же говорит. Неужто кто в такой час решится бродить по странному городищу, да еще и обращаться к незнакомцам?

Отер замотал головой, гоня страшные мысли и заодно пытаясь сыскать неведомого болтуна, и почти сразу увидел у овина темную сутулую фигуру. Незнакомец кутался в черные длинные одежды, рваные и бесформенные, однако даже в этом ворохе можно было разобрать по угловато торчащим плечам, по всей несуразности худобу и скрюченность его. А вот лица было не разобрать, уж больно низко надвинута была грязная тряпка, служившая заменой капюшона. Только торчащая клочковатая борода и виднелась, не более.

Отромунд придержал шагнувшего было вперед и глухо зашипевшего дядьку, а сам же медленно двинулся вбок, обходя странного чужака и заодно держа на виду распахнутые ворота подворья и углы пристроек. Коль беда случилась, то потом погорюем, а вот сейчас дело пахло засадой. Потому как не бродят странные типы в грязных хламидах по мрачным улочкам в одиночку, и обычно заканчивается такая встреча большой кровью.

– А ты-то все знаешь, – юноша постарался придать голосу безразличные и даже глумливые нотки, но все же дал петуха и сбился.

– Конечно, – даже с какой-то обидой ответил черный человек. Он не двинулся с места, не шелохнулся, но отчего-то молодец был уверен, что любитель прятать лицо пристально следит за каждым шагом парня. А заодно и дядьки, который тем временем как бы невзначай заходил с другого боку.

Ночь быстро накатывала на острог, и двор все больше погружался во тьму. Стылый осенний ветер тихо завыл в щелях под заборами, и оттого вдруг юноше стало не по себе. Почудилось, словно стоит перед ними не странный щуплый чернец, а нечто зловещее, страшное. Такое, что и на ночь-то поминать не следует. Но тут из-за туч вынырнула любопытная луна, и наваждение сгинуло, как не бывало.

Пробормотав про себя наговор-обережек, тьфу, привидится же всякое, парень с вызовом крикнул:

– А что ж ты такой всезнайка и на подворье моего батюшки делаешь? На моем подворье!

Последнее он произнес с нажимом и как бы невзначай положил ладонь на рукоять ножа. Топорик, простецкий набежный топорик, что служил ему верой и правдой последнюю неделю, покамест решил не доставать. Мало ли, может и впрямь пустая тревога, а мы человеку будем грозить.

Хотя человек не попятился и даже не показался встревоженным. Хмыкнул хитро и стал держать ответ.

– Как что? Тебя жду-поджидаю, Отер, сын купца Вала, – в голосе теперь уже явно плескалась издевка. Или же то только чудилось растревоженному молодцу.

– Днюешь и ночуешь, даже в кусты не отходишь, чтоб дождаться… – съехидничал парень, но незнакомец пропустил это мимо ушей. Дернулась под накидкой клочковатая борода.

– Не по чину мне тебя сторожить. Да и не по возрасту. А потому пришел я ровнехонько, когда надо было. Потому как немало есть методов вызнать, когда дожидаться гостя дорогого. Ох, немало!

Последнее он произнес с такой таинственностью, что впору было заподозрить немало неладного, но сейчас парня интересовало совершенно другое. Он резко шагнул вперед и с плохо сдерживаемой угрозой прошипел:

– Тогда отвечай дорогому гостю, где родня моя?

6. Сказ про горе горькое, запертый ведогонь и путь-дорогу скорую (часть 2)

И все же потянулся за спину, туда, где за веревкой притаился, дожидаясь своего часа, топорик. Порешил про себя, коль окажется, что томится в узнице семья аль угнана куда, да мерзкий этот старикан начнет торговаться, то предки свидетели, проломит гнусную башку. Прямо через капюшон и проломит.

Кажется, теперь и до чернеца дошло, что дело пахнет скверно. Он выудил из-под лохмотьев узкие жилистые руки и поднял их в примирительном жесте:

– Ой, ой, богатырь! Горячая кровь. Не распаляйся так. Все ладно с твоими близкими, все хорошо. О том и пришел сказать, дабы покоен был ты, Отер, сын Вала. Давно уж съехали они с обжитого подворья. Не давали им покоя братья-други князя Осмомысла. Хоть и встали за твоего тятю и купцы местные, и кое-кто из ушкуйников родичей, а все по мелочи да подначивали. То на площади торговой толкнут, то куру ногой придавят, то малого псами напугают. Долго, долго терпел твой тятя, зубами скрежетал, а уж после того, как пришел к нему Муха да сказал, мол, не может он позволить себе постоянно оружних молодцев держать поблизости да и в набег собирается, тут Вал и решился. Взял все семейство да и съехал прочь из Опашь-острога. С глаз княжьих прочь. Вроде как они в Пущий перебираться собирались, но то тебе уж лучше у купца Гальяна выведать. Коль он не сбежал… – И добавил пасмурно: – Нынче многие бегут, сам, небось, видел.

Отер пристально всматривался в темную фигуру.

– А с чего это мне тебе верить?

Дядька, что уже стоял почти за спиной незнакомца, шагах в пяти, согласно захрипел, но тут чужак вдруг резко распрямился, повернулся одним махом, и указующий перст буквально вонзился в опешившего бирюка.

– Не смей поддакивать, волчья сыть! – яростно прошипел он. – Я таких, как ты…

Он резко сорвал с головы капюшон и блеснул на дядьку злыми глазами. И тут случилось дивное – бирюк, который, казалось, не страшился ничего на свете, дрогнул и отшатнулся. Незнакомец же, явно удовлетворенный таким эффектом, не спеша стал поворачиваться к Отеру.

– Верить мне не надо, – он вновь говорил спокойно и гладко. – Я человек… да, человек новый в остроге. Да только все то мне рассказал сам купец Гальян. А коль он сбег, то у других поспрошай. Чай, не в глухом лесу мы, в граде шумном.

Отер взирал на колышущиеся лохмотья, на длинные спутанные волосы, обрамляющие клочковатую бороду, на медленно открывающееся его взору, плохо различимое в потемках узкое лицо с горбатым носом. Словно нехотя чужак переводил взгляд колючих глазок на юношу, переступал с ноги на ногу…

– Ты… кто ты? – выдавил юноша.

– Я? – с искренним удивлением спросил тощий мужчина. – Я Ханур. Советник и правая рука князя Осмомысла. С недавних пор. Говорю же, я человек тут новый…

И он растянул рот в широкой улыбке. И от этого стал извиваться на его щеке кривой уродливый шрам.

– Тот, что вороном обернулся, да княжну мертвую… – не удержался, брякнул Отер. И тут же захлопнул рот от ужаса, припомнив бредни межеумка-верзилы на телеге.

Страшная догадка заклубилась внутри, и он одними губами прошептал:

– Где Избава?

Ханур разом перестал улыбаться и сокрушенно покачал головой.

– А вот об этом нам и надо с тобой крепко говорить… Пойдем.

И он быстрым шагом двинулся прочь с подворья, ни разу не глянув под ноги и даже не выставив вперед руки, дабы не налететь на какой столб. Будто по дню ясному шагал. На так и стоявшего в оцепенении дядьку он даже не покосился.

– К-куда? – подавленно спросил Отер вслед.

– В хоромы князя, – бросил, не оборачиваясь, уродец. На миг задумался и добавил: – К Избаве…

Ночные улицы острога, пустые и какие-то вдруг чужие, провожали путников молчанием. Разве что поскрипывали где-то ставеньки или копошились осмелевшие в потемках мыши. Пару раз Отеру казалось, что он видел в оконцах то одного, то другого дома неверный свет лучин, но почти сразу теплый огонек пропадал, оставляя юношу гадать – почудилось ли аль нет?

Иногда им навстречу из мрака выступали крепкие хмурые люди, но стоило им бросить взгляд на сутуловатую худую фигуру Ханура, как они тут же растворялись обратно в темноте. Отер же окончательно перестал понимать, что стряслось в любимом Опашь остроге… Беглецы, опустевшие подворья, кружащие в черноте ночи княжеские прихлебатели и странный старик с уродливым шрамом. Как он говорил сам? Человек новый. Такой новый, что и всех и вся знает, купцы к нему на доклад ходят, лично про Отера слыхивал да про распрю Осмомысла с семьей его, да за троном встал, на ушко владыке шептать слова нужные… Вот уж да, всем бы на новом месте так обустраиваться споро.

Несколько раз молодец пытался разговорить их провожатого, который с недюжинной прытью быстро петлял по крутым улочкам острога, но тот лишь коротко отбрехивался, мол, вот дойдем, тогда и поговорим. После чего тут же замолкал, отчего Отер даже подумал, уж не родня ли они с дядькой. Из обоих лишнего словца не вытянешь. Подумал и зыркнул на бирюка, чтобы тут же засунуть себе в глотку готовую слететь с уст шутейку. На его спутнике лица не было – бледный, сосредоточенный и весь подобравшийся, словно пардус перед прыжком, дядька не сводил глаз со спины Ханура.

– Думаешь, засада? – шепнул было парень спутнику, но тут спереди раздался насмешливый голос их провожатого:

– Неужто ты думаешь, Отер, сын Вала, что во всем остроге не сыскалось бы пары дюжин крепких молодцов, чтобы встретить вас еще на подходе да изрубить? Вот уж велика честь строить для вас козни да заманивать в ловушку, чтобы что? Перемазать вашими кишками все хоромы князя? Право слово, уж много вы о себе думаете.

Он пустился дальше и, казалось, не очень заботился тем, следуют ли за ним путники.

Дурное предчувствие все больше обуревало парня, и потому вскоре он перестал пытаться храбриться, приставать с расспросами и совсем притих.

Ночь уже окончательно облапила мира, поглотив все вокруг, когда вся троица добралась наконец до княжьего холма, на котором высился терем владыки.

Глядя на распахнутые ворота, Отер невольно вздрогнул. Будто вчера вылетал он отсюда бешеным кочетом под ропот обступившей подворье толпы, бросал резкие слова в лицо Осмомыслу и клялся достать заветный меч. И впереди было еще столько неизведанного и невстреченного, а в груди горел лихой задор, и казалось, что возможно все…

Они шагнули внутрь двора и направились было к длинному резному крыльцу терема, когда вдруг юноша шарахнулся прочь, едва не налетев на валун. И лишь приглядевшись внимательнее, Отер распознал в темной глыбе одного из братьев Нравичей. Только теперь не был он похож на того наглого повесу, что выталкивал когда-то прочь зарвавшегося юнца да с гнусной усмешкой провожал взглядом. Опустились понуро широкие плечи, будто легла на них тяжесть непомерная. Буйная голова упала на грудь, и казалось, что он застыл так навеки, недвижный, суровый. Он сидел прямо на земле, положив на колени длинный тяжелый топор, который даже крепкому Отеру был бы не по руке. Парень на какой-то миг принял Нравича на мертвеца, но блеск распахнутых глаз, в которых отразилась луна, дал ясно понять, что гигант даже не спит.

Отер, не забыв прошлые обиды, хотел было спросить, где же потерял он своего братца-однобрюшка, но почти сразу приметил его.

Второй Нравич лежал рядом. Могучее тело покоилось на спине. Руки, похожие на бревна, были раскинуты врозь, а голова неестественно запрокинута назад. Когда-то красивый синий кафтан дорогого шитья весь был вымазан в чем-то темном.

Кровь.

Уже подсохшая, загрубевшая, впитавшаяся в одежды и землю. И даже в потемках можно было разглядеть страшную рану, пролегшую, словно глубокий овраг от плеча до пояса Нравича. Умело рубили, толково. Так толково, что хватило лишь одного удара, чтобы свалить такого богатыря.

Брат, тот, что был жив, даже не покосился на вошедших. Он так и сидел, словно выжидая чего-то. Отер придержал за локоть прошедшего мимо как ни в чем не бывало Ханура и шепнул:

– А это что, милчеловек? Так и надобно, чтобы княжьи вернейшие слуги порубленные посредь двора валялись?

Урод, явно раздосадованный такой внезапной задержкой, только бросил холодно:

– Когда князь в буйство впал, Нравичи первыми к нему кинулись. Удержать дорогого родича, уберечь, чтоб не навредил себе. Верные, как псы! – Говоря это, Ханур скривился так, будто съел полную горсть кислых ягод. – Хотели помочь, выходит. А Осмомысл, он-то венец княжий не на пирах получал от тяти, а кровью брал… Вот и сейчас. Хоть стар уже владыка, а хватка есть. Никто толком и не сообразил, когда выхватил князь меч, как рубанул. Да только вот так и остался лежать разваленный слуга верный.

Он сокрушенно покачал головой и закончил:

– А этот вот теперь сидит. Сторожит. Говорят, оттащить пытались, да куда там. Сказал только, что сам будет ждать – коль вернется брат, то лично его сечь будет мертвяка. Никому другому не доверит. А кто еще раз подойдет, того тут же отправит Лес искать. За компанию. Так его больше и не трогали, ну его, махину такую.

Отер еще раз глянул даже с неким сочувствием на живого Нравича. Никак он не походил более на того чванливого негодяя, хозяина жизни при кормушке князя. Бледный, опустошенный, словно потерявший часть себя. И может и впрямь правду говорят, будто у однобрюшков один ведогонь на двоих?

Глядеть на близнецов, мертвого и живого, было тяжело, а потому молодец поспешил отвести взор и чуть было не упустил, что Ханур оказался уже на крыльце.

И вдруг вновь припомнился ему глупый балбес из обоза беглецов, что и про князя безумного говорил. Второй уж раз, выходит, попал в цель?

Какая-то злость вдруг взяла парня. Да что ж это тянут их, как жеребчиков несмышленых, ничего толком не растолковывая! В два прыжка оказался он подле щуплого мужика, дернул с силой за лохмотья так, что раздался треск тряпья, и прорычал в изуродованное лицо:

– Или ты скажешь, что тут творится, или клянусь чурами, Ханур, на этом подворье появится еще одно хладное тело в ожидании упокоения!

Чужак внимательно поглядел в глаза молодца и тяжело вздохнул:

– Пойдем, Отер, сын Вала. Пойдем. Немного осталось…

И он неспешно отворил широкую дверь в терем князя.

В черном провале клубился мрак, и лишь где-то в глубине слышался едва различимый безумный вой.

* * *

Горница, в которую привел Отера Ханур после долго блуждания по темным коридорам, утопала в полумраке. По углам копились густые страшные тени, и казалось, будто под лавками нет-нет да кто-то и прошелестит, промелькнет. И впору было б списать на проказы домовой нечисти, любят озоровать какие прокуды аль домовята, но нет – не станут шалить небыльники в тяжелый час. Нипочем не станут.

Все было здесь жутко и как-то гулко. Словно оказался в подвале сыром. Только лишь пара лучин, что потрескивали в красном углу среди темных ликов идолков чуров, не давали потемкам навалиться, погрести под собой все вокруг. И в этих хрупких алых отблесках Отер сразу увидел ее…

Княжна лежала в наспех сбитой времянке-домовине, которую водрузили на скамьи. Была она обряжена в белый покойницкий саван, уже омытая в бане и украшенная. На бледном облике ее читался какой-то покой, и больше походила она на спящую, чем на ушедшую – не осунулось и не заострилось лицо, не запали, обрамленные темными пятнами, глаза, не выглядела сухой и пергаментной кожа, и оттого больше походила теперь она на прикорнувшую перед тяжелыми гуляниями невесту. Такая же тихая, печальная и красивая.

Отер не удержался, рванул вперед так, что не поспел удержать его ни дядька, ни колдун княжий. Припал к домовине, склонился, тронул ладонью грубой щеку любимую, все ожидая, что вот распахнет Избава глаза, глянет сонно и улыбнется. Как улыбалась часто еще в шальную их юность. Блеснет искрами смеха с легкой издевкой, и оба они…

Пальцы едва коснулись бледной кожи девушки и тут же замерли, одернулись. Княжна была холодна и тверда, словно камень в северных землях. С миг юноша постоял в оцепенении. В голове путалось, тумнилось, и все это вдруг показалось ему ненастоящим, наведенным. Молодец блуждал непонимающим взглядом по горнице, не веря. Не веря. Не веря!

Его обманывают, хотят заплутать, сбить, сломать! Чтобы никогда он не смог вернуться к любимой, чтобы… В голове одна тяжкая дума сменялась другой, не успевая облечь себя в завершенную стадию, и лишь обрывки их трепетали вокруг. То виновен был Осмомысл, что навел дурман, то тут же злобный колдун Ханур, потехи ради решивший сбить парня с пути, то подлые босорки, что были порублены давеча на пути у Тугар-болот… Кто-то, кто-то играл с ним, как дворовый пес с загнанным мышонком.

Перед глазами все плыло, все выглядело потешным, как на ярмарке, когда кое-как размалеванные доски превращаются в целый помост для скоморохов. Вот! Вот же! Вижу! Наспех сколоченные бревна лживой комнатушки, ненастоящие лавки, огоньки лучин, вырезанные из кусочков осенней листвы, и в потешной домовине притворщица, что даже не похожа на Избаву, намалевалась белилами и все ждет, ждет…

Чего?

Он не выдержал, рухнул на колени и громко, протяжно завыл.

Сквозь какую-то пелену, что окутала его теперь, слышал он обрывки голоса. Кажется, это был Ханур.

Старик рассказывал про случившееся горе, про нежданную беду, что шагнула вдруг на порог княжьего терема. Про мальчонку-гусляра, змею пригретую…

Кажется, упоминал что-то про то, как обезумел Осмомысл, потерявший любимую дочь, как заперся в своих покоях и никого туда не впускал. Да и особо нет желающих ломиться к нему, после того, что сделал он с одним из Нравичей… Кому ж охота под княжий меч подставляться…

Плыл голос колдуна, проникал порой под плотную завесу, укрывшую парня.

Про многое говорил Ханур, да только почти не слушал его Отромунд, а что долетало до ушей, то не имело теперь никакого значения. Не стало более смысла для молодца. Совсем не стало.

Вместе с гибелью любимой рухнул весь его мир.

И представилось вдруг ему таким странным и мелким все то, на что пошел он. Скитания по свету, вызов, брошенный гордости воеводы, невыполнимое задание и смерть, десятки раз смотрящая ему в лицо, чтобы… Не смогла урвать добычу и явилась, выходит за Избавой?

Отыгралась.

И теперь все, все напрасно. Нет более любимой, не к кому возвращаться. Да и вместо острога городище, погруженное в страх и траур. Терем родной, с детства знакомый и тот нынче лишь гнездо пустое, покинутое, а родня вся в краях дальних… Сыщется ли?

Что теперь делать? Что делать?

Среди хоровода мыслей вдруг вновь вспомнился сбивчивый дурацкий рассказ парня с телеги. О смерти Избавы, да о том, что колдун черный, прихвостень князя, запер в девице ведогонь ее. А ведь выходит, что тот самый чаклун это… Ханур и есть?

– Когда… – Голос слушался плохо, и из горла юноши вырвался не то хрип, не то стон. – Когда… она…

Отер так и не смог найти в себе сил сказать последние слова, но урод, стоявший чуть поодаль, все прекрасно понял. Шагнул чуть ближе, совсем каплю, словно опасаясь убитого горем молодца, и шепнул вкрадчиво:

– Третьего дня…

– Кто? – стиснул зубы парень, чувствуя, как внутри начинает бурлить холодная ярость. Беда она всегда виноватого ищет.

Это почуял и колдун, а дядька, что по привычке так и застыл подле дверей в горницу, тяжело вздохнул.

– Так говорю ж, – в голосе Ханура послышались заискивающие нотки. – Гусляр. Пригрели мальца бродяжку. Он не одну неделю играл тут, при трапезах, потеху наводил… Кто ж знал, думал, что такую гадину приютили. А он… ножом. В ночи… Но ты, Отер, сын Вала, не кручинься. Сыскали, говорят, его витязи князевы. Разве что от злобы да горя погорячились, не оставили для Осмомысла. Прямо на месте и изрубили. Туда ему и дорога, тваренышу! Хотя, коль попался бы в руки он…

Дальше Отер опять не слушал. Даже месть и та ушла от него, вильнула хвостом. Ярость стихла также внезапно, как вскипела, оставляя внутри лишь подернутую пеплом пустоту.

6. Сказ про горе горькое, запертый ведогонь и путь-дорогу скорую (часть 3)

Юноша еще раз поднял глаза на тело княжны. И вновь почудилась она как живая. Еле сдержал себя молодец, чтобы не тряхнуть за плечи, не прижать к себе и звать, звать…

Голос Ханура из-за спины змеей прошелестел где-то рядом:

– Не тронул ее ни тлен, ни проклятье запертого Леса, – он словно прочитал мысли Отера и предугадал вопрос. – Замкнул я ведогонь внутри девицы…

Парень хотел было спросить, зачем, но и тут колдун оказался проворнее.

– Не мог я оставить ее на поругание, на рубку витязей, – лелейным голоском залепетал урод. Даже не глядя на старика, Отер почему-то отчетливо представил, как в клочковатой бородке блуждает виноватая улыбка. – Были мы с ней дружны. С тех самых пор, как принял меня к себе князь Осмомысл, так с Избавушкой мы близки стали. Как дочка была мне княжна, всем делилась, ничего не утаивала…

Где-то от двери злобно прошипел что-то бирюк, но Ханур не обратил на то никакого внимания и лишь продолжал:

– Часто, очень часто про тебя, Отер, сын купца Вала, она сказывала. Все ждала. И ни на миг не сомневалась, что воротишься к ней… – Он на мгновение замялся, шумно сглотнул. Слезу набежавшую что ли сдерживал? – Потому-то я тебя и поджидал-дожидался. Потому и дух девичий запер в теле. Чтобы не вернулась она нежитью отвратной. Чтобы дань воздать и ей, и любви вашей…

Голос его надвинулся ближе и звучал теперь почти вплотную, обдавая ухо Отера жарким дыханием:

– Подумал я, что лучше будет… – Комнатка упала в давящую тишину. Казалось, даже лучины и те перестали потрескивать сгораемой щепой.

Отер не выдержал:

– Что? Что подумал?

Ханур, который, видимо, только того и ждал, чуть не пропел:

– Коль горе уж случилось… Чтобы свел ты ее в Лес. Проводил бы дух любимой до самой последней заставы. Дабы не развеялся он без вести, дабы не обернулась она мертвяком блуждающим, тварью лютой… – слова колдуна лились густой липкой струей, постепенно наполняя пустое нутро молодца. – За ручку бы провел, сам убедился, что встала Избава в один ряд с предками. Что покой нашла…

Последние слово упало на дно колодца. Разлетелось гулким эхом.

Отер, до которого только стало доходить сказанное Хануром, даже немного опешил, повел понурыми плечами.

– Да как же я смогу? – пробубнил он. – Никому не подвластно и раньше было такое, а после раскола и подавно. Ни живым туда нельзя, ни мертвым назад… Лишь богатыри да ведуны могли, да и то по кромке, по Пограничью. И все больше в былинах да сказках…

И он не удержался, перевел взгляд с бледного лица Избавы на колдуна.

Чтобы тут же наткнуться на противную виноватую полуулыбку.

– А я на что? – затараторил тот и хитро прищурился. Даже губы облизал от возбуждения да дернул щекой так, что шрам вновь заплясал по лицу. – Я помогу. Чай, не чужой была мне девчушка. Я бы и сам, но любовь ведь… Тебе хотел удружить. А я многое умею, многое знаю. Знаю…

Отеру вдруг показалось, что последние слова сказал не Ханур, а кто-то другой. Чужак, на миг выглянувший из-под личины колдуна, но почти тут же наваждение исчезло, и осталась лишь болтовня урода.

– Да и ты парень лихой. Вместе уж сладим. Избавушку-доченьку сведем на покой. – И не давая опомниться, тут же подкинул сокрушенно: – Она так ждала. Так ждала тебя…

Молодец медленно встал и долго глядел в белое неподвижное лицо княжны. Его ладонь легла на крохотную ручку девушки. И в этот раз он не одернулся, будто желал впитать в себя лед и камень покойницы.

– Я пойду, колдун, – едва слышно обронил он. – Учи, что делать надобно.

Он резко повернулся, и в сухих глазах его стояла решимость.

– С рассветом мы идем в Лес, – сухо бросил парень и спешно вышел прочь.

Дядька, что хотел было поторопиться следом, все же на миг задержался и зло уставился на Ханура, стиснул копье. Однако ж колдун ни на миг не смутился, а напротив лишь презрительно усмехнулся:

– Ползи следом, пес. Негоже тебе от хозяина далече отходить. Иначе и себя потерять можно, верно?

Бирюк ничего не ответил.

Обжег испепеляющим взглядом урода и нырнул в темноту коридора.

* * *

Отер стоял на крыльце, опершись о резные перила и задумчиво глядел вдаль.

Там, за кромкой самого далекого черного леса робко занимался рассвет. Еще пара часов, и первые лучи осеннего солнца плеснут через край, проложат тропки во тьме.

Скоро.

В голове юноши, опустошенного и потрясенного, вяло копошились мысли, но текли они будто бы мимо, не трогая его, не будоража. Так бывает, когда сразу после крепкого сна ты еще не вернулся в мир окончательно, все еще витая где-то в призрачных слоях, и вот эти самые отголоски постепенно растворяются внутри. Миг, другой, и расплывутся паром, как не бывало.

Уже не в первый раз Отер прокручивал в голове события последних часов, последних дней, недель, все спрашивая себя, мог ли он успеть? Мог ли он вообще предотвратить, предвидеть? И отчего-то здравый ответ, что не мог, что все судьбы давно уж отмерены, что в этом мире случиться может что угодно… Этот ответ казался фальшивым. Словно сам молодец пытался сыскать себе оправдание.

От этого было еще горше.

Рядом, расположившись на ступенях, сидел дядька, такой же хмурый и понурый. Он по обыкновению строгал очередную деревяшку, вычеркивая ножом одному ему ведомую фигурку. Отер не дергал бирюка, понимал, что порой в тяжелый час надобно занять руки, и коль его не были бы такими корявыми да неумелыми, то и он, может…

Парень бездумно водил взглядом по двору. Порой он останавливался и подолгу рассматривал крепкую спину Нравича. Тот так и продолжал сидеть в стылой грязи подле бездыханного тела брата. Отер поймал себя на мысли, что даже немного завидует однобрюшку – сейчас весь его мир был заполнен одной целью. Избавить как можно быстрее погибшего близнеца от незавидной участи мертвяка. Хотя… ведь он сам, сам сейчас оказывается в том же положении, и теперь его цель также не дать Избаве быть поруганной мятежным духом. Разве что он пойдет дальше – он проводит ее до самого края, даже если…

– Не отговаривай, – шепнул Отер, не сводя глаз со спины Нравича.

Дядька не ответил. Лишь покосился слегка на стоявшего наверху юношу да дунул на деревяшку, сдувая стружку.

– Знаю, что думаешь, – сказал Отер чуть погодя. – Думаешь, что в большую беду идем. И я не спорю. Да только мы с тобой и не в такие переделки влезали, нам ли привыкать?

Шутейка получилось натужной. Бирюк лишь закусил ус по привычке и стал выковыривать пальцами щепку, что щелкнула из-под ножа и застряла в кольцах старой кольчужки.

Небо нехотя начинало алеть. Тени под сводами конюшен и пристроек перестали клубиться тьмой, и теперь можно было даже разобрать что-то внутри. Будто из мрака проступали оплетки, утварь, распряженка и кадки с сеном. Пока еще серые, плоские, не напитавшиеся красками дня.

– Знаю, что думаешь, будто и Лес не сыщем, и сами пропадем, – вновь заговорил Отер. – Но ведь у варяжки получилось. Сумела Яра брешь сыскать. Нырнула в Пограничье. А там уж и до Леса рукой подать… Коль верить былинам.

Дядька только покачал головой и хмыкнул. Мол, и где та варяжка? Что сталось с дурехой? Вот коль вернулась бы да как на духу рассказала, что там творится, тогда другое дело. А так…

Утопленник тоже знает, насколько в реке глубоко.

Парень не нашелся, что можно было б ответить на такое, а потому лишь потупился и стал разглядывать перила. Потертые сотнями сотен рук, выбеленные до блеска.

Тишина блуждала по предрассветному двору подле терема князя. Заглядывала в распахнутые двери, любовалась резными скатами крыши. Она какое-то время постояла подле мертвого Нравича, хотела было что-то сказать скорбное, но в последний момент поняла, что тем самым прогонит сама себя, а потому пересекла двор и уселась рядом с бирюком.

Чтобы тут же испуганно вспорхнуть и унестись прочь, когда вновь заговорил молодец.

– Опоздал я к ней. Пока тешил себя подвигами да искал князю забаву. Насолить Осмомыслу хотел, нос утереть. Вот я какой! Богатырь! Достоин твоей дочки… А оказалось…

Он прерывисто набрал в грудь воздух, помолчал, как с духом собирался, и выпалил:

– Расшибусь, а в последний путь провожу любимую… Раз в жизни не довелось побыть вместе.

Дядька вздохнул, после чего запрятал куда-то деревяшку, нож, и поднялся. Скрипнули под сапогами ступеньки. Бирюк встал рядом с Отером и положил крепкую руку на плечо юноши. Глянул пристально в глаза, а как поймал ответный взгляд – кивнул коротко.

«Значит, так тому и быть, – промолчал. – Я завсегда с тобой!»

– Ты не думай, – нахмурившись, сказал молодец. – Я этому полозу подколодному доверяю не больше, чем вурдалаку на погосте. Чую сердце поганое…

За их спинами раздался глумливый короткий смешок:

– Да и вы мне не по нутру, не братушки, об одно весло мозоли не натирали. – На обернувшихся друзей взирал неслышно подошедший колдун. От взгляда Отера не укрылось то, что был он, несмотря на напускную спесь, устал и изможден. – Да только ради Избавы-лапушки на все пойду.

Пристыдил, значит.

Ханур помолчал, еще раз окинул молодца и бирюка колючим взглядом и добавил сухо:

– С дворней… – Он замялся и скривился. – Что остались дела, я все справил. Пойдем, Отер, сын купца Вала. Пойдем забирать Избаву.

– Может, телегу? – встрепенулся юноша и стал зачем-то озираться, будто и впрямь удумал вот так враз сыскать ее.

– Не пригодится тебе телега, – бросил урод. – Только этого оставь.

Он кивнул в сторону дядьки. Будто плюнул. Когда же парень хотел возразить и самой грубой речью поведать о друге верном, то колдун лишь воздел узкую ладонь:

– Нельзя ему туда. Я обряд только провел… Мало ли.

И дядька вдруг придержал выступившего вперед молодца и согласно кивнул. Подожду, мол.

Колдун же уже нырнул обратно во вход терема, откуда лишь недавно неслышно появился.

Когда они вновь оказались в той самой горнице, Отер поначалу думал, что надобно вынести им тело княжны. А потому не совсем понимал он и ненужность телеги, и отчего это дядька вдруг покладисто согласился со взбалмошным и странным колдуном. Все же домовину с Избавой сподручнее выносить вдвоем, да и после…

Но все эти размышления вмиг улетучились, стоило парню опять взглянуть на лицо покойницы. Нет, она все также лежала неподвижно в своем пристанище, как и прежде бледная и словно спящая, но что-то теперь неуловимо изменилось. Походила она именно на усопшую, пусть только что, но… Это чувство поселилось в молодце разом и обосновалось где-то внутри.

А еще зачем-то были погашены лучины, и по комнатке блуждал предрассветный сумрак, отчего все казалось будто смазанным, неверным. В растерянности юноша стал оглядывать покои княжны, и тут он увидел: подле домовины, почти у самого изголовья, стояла она.

Еле различимый зыбкий силуэт, знакомый хрупкий стан, сложенные по привычке перед собой руки, слегка горделиво вздернутый носик. Да, это была Избава. Пусть теперь напоминала она больше сизый туман, прозрачный и неверный, но все же не узнать ее было невозможно.