Текст книги "Дурак. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Мгновения тянулось лениво, скупо отсчитывая крупицу за крупицей, но за каждый этот миг успевало случиться так много. Вот бегут оружные кочевники из охраны старейшин, прикрываясь круглыми небольшими щитами – уводят оставшихся в живых стариков прочь от цветастых ковров, залитых кровью, под защиту главного шатра. Вот группка женщин сбилась в перепуганную стайку, жмется к колесу одной из ближайших телег, а на них напирает, храпя, низкорослая плотная лошадка с сутулым всадником на спине. Он замахивается, воздевая к небу узкую, странной работы, саблю, но будто слышит что-то и на миг оборачивается. На остолбеневшего в ужасе и изумлении Отера глядят крохотные желтые глазки, с бисеринками зрачков, что притулились на мохнатой серой морде. Звериный оскал, похожий на жуткую улыбку, свисающий длинный язык… Псоглавец. Он гавкает что-то и вновь отворачивается к своей добыче, готовый опустить саблю, однако через миг отстраняется, почти выбит из седла. В его груди торчат три или четыре коротких толстых древка с полосатым оперением, знакомые Отеру стрелы племени Хатлы. Женщины, как и юноша, стоят в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от повисшего на лошади дикаря. Но вдруг он дергается раз, другой, и медленно поднимается. Одним махом он выхватывает из-за пояса нож вместо оброненной сабли и зло срубает торчащие из его пластинчатого доспеха древки. С глухим рычанием подает коня вперед, но тут мимо него проносится темная молния, и дальше Отер плохо различает хоть что-то. Только видит, как к небу взлетает оскаленная лохматая голова с высунутым языком.

А вокруг уже все бурлит. Надо отдать должное воинам Хатлы – те долго не мешкали, сумели добраться до коновязей и теперь обрушились на рассредоточившихся по постою псоглавцев. Хоть пришлых было и немного, Отер успел приметить вокруг не более десятка, однако чтобы одолеть хотя бы одного из них, кочевникам приходилось напирать со всех сторон. Звенели сабли, жужжали стрелы, рассекая воздух, конское ржание, женский крик, детский плач и стоны умирающих слились в один протяжный жуткий вой, который заполонил все вокруг.

Очень быстро утреннее небо затянулось черным дымом, а горло стало саднить – атакующие уже успели подпалить некоторые из шатров и телег, дабы посеять сумятицу. Стало хуже видно, да и в таком сумбуре и толкотне тел, людских и конских, было мало что разглядеть.

Все это заняло не более двух дюжин ударов сердца, словно время на какой-то миг притомилось и присело отдохнуть. Но вот оно встало, отряхнуло пыльные штаны и вдруг пустилось в пляс.

Лязг, крики, топот!

Каким чудом Отера никто не сбил с ног или не полоснул походя осталось загадкой. Парень, на несколько мгновений растерявшийся, взял себя в руки и рванул через толпу, взяла свое хоть какая воинская и дядькина наука. Ловко уворачиваясь от проносящихся мимо лошадей и мелькавших там и тут лезвий, парень добрался до телеги, той, где еще недавно стояла группка женщин и которые, видимо, успели сбежать (Отер очень хотел в это верить). В один кувырок он нырнул под деревянный обод, прополз по колючей травы и вынырнул с другого края.

Здесь битва была столь же жаркой. Кочевники напирали, пытаясь брать числом, но псоглавцы при кажущейся бессвязности своих действий все же держались здорово. Они ловко уходили из тупиков, смещались по кругу и рубили, рубили. Да, кочевникам удавалось то и дело убить кого-то из них, но прежде, чем тело твари воздевалось на копьях или же было изрублено, под копыта каждый низкорослой лошадки псов падало не менее десятка Хатлы.

В какой-то момент Отер с ужасом приметил, что из-за поворота, наспех перекрытого обозами, выскакивает еще дюжина нападавших, отчего бой занялся с новой силой. В голове парня же билась только одна мысль – раздобыть какое оружие6 и потому, сидя под телегой, он уже примерялся, как бы половчее схватить какую-нибудь саблю у ближайшего павшего, когда вдруг прямо перед ним дробно ударили копыта.

От неожиданности Отер шарахнулся и постарался нырнуть под конский круп – в то, что он голыми руками сможет отбиться от умелого воина-всадника он не верил ни мгновения. В рывке он мельком бросил взгляд наверх, в надежде угадать замах и не попасть под саблю и успел еще удивиться – уж больно знакомыми были бурая недовольная морда коняки, украшенное цветастым бисером седло и голый потный торс. Над которым возвышалось оскаленное не хуже, чем у коня, лицо Ыгбея. Он бросил на парня бешеный взгляд, что-то гортанно рявкнул, силясь перекричать шум боя, свободной рукой выхватил из седельной петли копье и кинул Отеру. И почти тут же рванул прочь, припав к конской гриве и оттянув назад руку для удара. В ней, довольно гудя, была зажата именная сабля рода Ыгбеев.

Поймал ли брошенное копье раб, кривоногому кочевнику было уже недосуг. Он на всем скаку влился в съезжающийся клин степняков, и вся эта лавина тут же врезалась в новоприбывших псоглавцев.

Отера не надо было уговаривать. Ловко поймав древко, он перехватил небольшое копьецо и помчал в обход. Юноша старался держаться телег, прекрасно понимая, что на открытом пространстве на полном ходу всадник развалит пешего, даже не притормозив. И потому парень решил, что разумнее всего будет бить из укрытия. Желательно забравшись на какой помост, благо телег было кругом немало. Мимоходом Отер против воли мысленно поблагодарил прозорливого Ыгбея – кочевник прекрасно понимал, что безконному копье гораздо сподручнее, нежели сабля или, упаси чуры, нож. Тогда уж легче было самому себе в грудь его воткнуть. Поговаривали, таким часто промышляли окраинные торговцы-обозники, что ходят вдоль границ Ржавой Степи. Чтобы псоглавцам на потеху не попасть.

Такие мысли помогали, отвлекали, пока тело послушно перескакивало от телеги к телеге, ныряло под оглоблями, взбиралось на широкие козлы и приседало в страхе от проносящихся стрел. Мимо проносились всадники, кружили, рубились в беспорядке. Копыта топтали павших, и сухая земля степи все больше превращалась в густой багровый кисель. Раненных почти не было – они тут же пропадали в общей каше и были затоптаны.

Мельком со своего помоста Отер увидел, что на постое полыхали и чадили не менее десяти шатров, и отовсюду слышались звуки битвы, однако долго разглядывать побоище не было никакого времени. Разве что юноша приметил, что та лавина, в которой был Ыгбей, успела разбиться о скалу псоглавцев и рассыпалась на небольшие кучки. В одной из них парень приметил и своего хозяина-кочевника. Тот яростно наседал на одного псоглавца, чья лошадка уже пятилась. Сам Ыгбей ловко и умело сек без устали, а компанию ему составляло еще трое степняков, среди которых цепкий взгляд Отера узнал и… Эгурбея. Сейчас оба враждующих до того воина бились как одно целое, разом забыв про былые обиды.

И тогда молодец понял, отчего Ыгбей, который только полчаса назад собирался превратить его в калеку, без боязни кинул парню копье. По той же причине, что сейчас он рубился плечом к плечу с кровником-обидчиком.

Потому что псоглавцы не оставляют живых!

И потому в данный момент важен был каждый клинок, каждые умелые руки. А после уже разберемся… коль целы останемся.

Но уже через миг юноше стало не до того.

Совсем рядом вдруг оказался псоглавец. Он крутился на своей коняке, будто детский волчок, умело направляя ее то в одну, то в другую сторону. Сам же наездник, несмотря на то, что был одет в плотный, длинный почти до пят, халат, ламеллярный доспех, поверх которого еще были повязаны какие-то шкуры и меха, невероятно прытко и легко орудовал саблей. Он отбивал выпады наседавших на него степняков, чтобы почти мгновенно атаковать. Его узкое странное оружие коротко свистело, точно находя прорехи, и очередной кочевник тихо сползал со своей коняшки, навечно пропадая внизу. Было такое ощущение, что он непробиваем, так споро он бился. Там же, где не поспевала сталь – спасали как раз броня и шкуры. Сабли и копья кочевников лишь обиженно скользили и звякали в преградах, не причиняя особого вреда псоглавцу.

В какое-то мгновение кружащий нелюдь очутился совсем близко, так, что, казалось, Отер мог расслышать его хриплое и на удивление ровное дыхание. И парень не стал медлить. Юноша был на своем постаменте чуть выше всадника, а потому копье с легкостью нашло брешь и нырнуло прямо под отворот плотного халата. Злодей дернулся, успел обернуться, и на какой-то миг в уставившихся на него глазах Отер вперемешку с яростью прочитал удивление. Но тут же сразу несколько ярких дуг заметались над отвлекшимся псоглавцем и почти сразу все было кончено. Изрубленная туша осела и сползла вбок. Однако низкорослая коняшка тут же понеслась прочь, расталкивая все вокруг, утаскивая тело хозяина. Отер увидел, что всадник оказался крепко привязан к седлу, но дальше уже некогда было удивляться. Сеча завертелась с новой силой.

Наверное, спроси кто у молодца, что же было там, посреди битвы на постое, он не смог бы поведать ничего путного. Разве что, где приврал бы. Не от лихости, а чтобы просто не мямлить несуразицу. Помнилось, что он много колол, то и дело тыча копьем то в одну, то в другую лохматую морду. Часто промахивался, юрких псоглавцев можно было застать только врасплох, но порой и удавалось ранить того или иного нелюдя. Помнил, что ужасно ныло тело и немели руки. Как тек по лбу и спине пот, и нечем было дышать от наваливающегося зноя и чада пылающих кибиток, но не было возможности смахнуть его, и потому крупные капли висели на бровях, на носу, противно щекотали. Помнил, как чудом уворачивался от жадно свистящих сабель, как перепрыгивал с телеги на телегу, а когда сломалось копье, то…

Но отчего-то никогда и никому Отер не рассказывал про ту страшную битву. Потому что, наверное, только тогда чувствовал он себя не ратником, не воином, где в честной сече ты или выходишь победителем, или ложишься павшим, достойным славы. Нет. В этот раз он и все племя Хатлы были никем иным, как жалкими жертвами, которые отчаянно не хотели умирать. Потому что другого выбора просто не было. Это не было битвой – это был бунт баранов, отчего-то решивших, что не время для шурпы.

Все кончилось как-то внезапно. Только мгновение назад вокруг творилось безумие боя, а от звона и криков закладывало уши, и вдруг все смолкло. От давящей тишины Отеру стало не по себе, и лишь чуть погодя пришло осознание – отбились! Юноша рассеянно озирался и, натыкаясь на взгляды других кочевников, читал в них то же самое смятение.

Ликование пришло много позже.

Лишь когда стали растаскивать и тушить телеги да собирать тела павших, выяснилось, что почти всех убитых псоглавцев утащили их лошади. Выученные животины будто чувствовали гибель хозяина и уносились прочь, в степь. Видать, не любили отдавать своих на потеху врагу слуги Серой Матери, потому и привязывали себя к седлам. Выискалось лишь несколько тел нападавших, кого изрубили вместе с конями. Да еще с десяток отсеченных рук и пара голов. Невелика добыча от четырех дюжин врагов, но того и не надо было. Часть из них ушли и живыми, когда поняли, что не вышло нахрапом вырезать караван. Кроваво ушли, с боем, но вырвались, исчезли в ржавых травах, будто и не было. Оружие налетчиков снесли в главный шатер, где разложили на коврах, да так и оставили. Совсем не понял такой неожиданной почести тогда Отер, чтобы как с родовыми клинками обращаться с железом ворога, лишь много лет спустя растолковали знающие люди секреты сабель псоглавских, но про то…

Спасшихся женщин и детей увели в степи, к выпасам под надежной охраной. Негоже им смотреть на такое, уж позже оплачут.

А пока Отер бродил вместе с другими, помогал складывать мертвецов, тушил пожары, помогал, чем мог. Его никто не дергал, не сторонился, не норовил больше связать.

В какой-то момент рядом с ним появился Ыгбей. Кочевник выжил, хоть и был ранен – баюкал в лубке руку, кое-как перемотанную измаранной кровью тряпицей. Встал рядом, помолчал.

– Я копье сломал? – Отер не нашел лучших слов и развел виновато руками.

Ыгбей усмехнулся грустно, продемонстрировав выбитые два зуба, и прошепелявил:

– Я видел. Оно хоросо послузыло.

Они еще немного помолчали, пока вдвоем перекладывали одного из павших степняков на подводы. Ыгбею было трудно управляться одной рукой, но он наотрез отказался обождать в сторонке. После, как сладили и проводили взглядом медленно тащущую свою страшную ношу коняку, кривоногий кочевник тронул парня за плечо. Отер повернулся и с удивлением уставился на протянутый ему нож. Тот самый, его нож.

Рукоятью вперед.

– Степь зивет по закону, – серьезно начал Ыгбей, и его присвистывание не казалось забавным. – Я зыву по закону. Я спас тебя от смерти, от зары и зазды. Раз! Я взял тебя в плен. Два. Две зызни ты мне долзен был. Сегодня ты помог вызыть многим моим родичам, многим Хатлы. Это не раз и не два. Я сказал сегодня – единство, вот сто сила. Любой Хатлы – это я. Я умею ценить помось! Ты больсе не моя весь, урус.

Отер молча принял ножик и подвесил его на веревку. Точнее на то изляпанное и ободранное рванье, что от нее осталось.

Вокруг неспешно и тихо ходили кочевники, собирая соплеменников. Среди павших юноша вдруг приметил знакомую богатую оторочку халата. Тело Эгурбея. Когда, в какой момент погиб один из лучших воинов племени, Отер не видел. Он вопросительно поглядел на Ыгбея, также не сводившего глаз с тела недавнего недруга.

– Сегодня будет больсой вой. Много хтхэ! – вместо ответа, помолчав, сказал негромко Ыгбей. – Нам нузно будет осень много палок. Будем вязать мертвых до ночи. Тязелый день для Хатлы. Тязелый. А мог быть последний…

Отер только кивнул, глядя куда-то вдаль, на постепенно рассеивающийся дым от потушенных шатров. Солнце, яркое и теплое, дела которому не было до кровавых битв и смертей, уже пробивалось сквозь густые клубы.

Тяжелый день…

Лист Ведающих: Псоглавцы

Облик

Одеждой и повадками своими Псоглавцы очень похожи на степняков-кочевников. Носят они длинные кафтаны, чешуйчатые доспехи, оторачивают шапки да сапоги мехом. Пользуют тугие кривые луки. Сабли их самой искусной ковки славятся своей прочностью и востротой. Всем схожи они с кочевниками, но вместо головы человечьей от плеч и шеи располагается песья голова с пастью зубастой, глазами хищными.

Обиталище

Никому не ведомо, есть ли у Псоглавцев стан или какой оплот. Бродят их разъезды по Рыжей Степи, наводят страх на людей. Ничего не известно о быте этого древнего племени.

Норов

Беспощадны и жестоки представители псов. Лютой ненавистью пропитаны они ко всем людскому. Норовят истребить они все человеческое, не жалеют никого. В отличие от людей степняков не берут они никого в полон, всех убивают.

Вняти

Не пытайтесь договориться с Псоглавцами, не взывайте к их милосердию, ибо нет в них его. Горе тому, кто не пал в сече с псоголовыми степняками, лютой будет его смерть. Долго и изощренно потешаются дикари над своими жертвами. И врагу того не пожелаешь!

Борение

Силой не обделены Псоглавцы, искусные они воины, каждый стоит нескольких опытных ратников. Скорость и маневренность делают их неуловимыми в степях. Звериный нюх и чутье помогают им как находить жертву, так и вовремя уходить от опасности. Тяжело забороть в честном бою степняков, да только помогает часто смекалка людская – где не сдюжит сила, там поможет хитрость.

3. Сказ про слезы радости, внезапные встречи и мороки в степи

Они долго молчали.

Минула седьмица нападения псоглавцев на караван-постой Хатлы. Канули три жутких ночи, полных стенаний живых и бесконечного воя вернувшихся хтхэ, что страшным забором высились теперь почти над всем кочевьем. Навсегда остались на сердце шрамы, а перед глазами ужас от вида множества шестов, устремленных в ночное небо…

Отера больше никто не держал. Да, его не гнали, но теперь волен он был идти своей дорогой или же остаться.

Он выбрал первое.

Его не провожали – не такая важная была птица для племени, да и общее горе занимало умы кочевников гораздо больше, чем какой-то бывший раб, чьего имени никто даже и не удосужился узнать. Урус и урус. Разве что Ыгбей вызвался немного проводить вчерашнего невольника, дабы дорогу показать. А может, просто хотел хотя бы ненадолго покинуть стан безграничного горя. Само собой, лошадь степняк дал лишь до расставания, чтобы быстрее добраться. Дарить коня даже и не думал – расквитались и ладно.

Прощались скупо, холодно. Степняк хмуро глядел вдаль. Он все еще баюкал тяжело срастающуюся руку, а потому лишь мотнул головой:

– Два дня пути, урус, и ты выйдес к васым становисям. Не собьесся, тут степь прямая, загодя увидис. – Он перевел взгляд на спешившегося уже (и очень радовавшегося этому) Отера и усмехнулся натужно. – Ты все равно был плохой раб, урус!

«Хоть перестал добавлять свое извечное „ллэ“,» – только подумал молодец. Значения этого слова он так и не понял, но подозревал, что было оно чем-то бранным.

Парень слегка обернулся и коротко кивнул в знак благодарности. За грубыми словами кочевника все же читалась легкая печаль. То ли проникся он неким уважением к неуклюжему чужаку за тот недолгий срок, то ли просто жалел, что потерял раба. Пусть и плохого.

Отер чуть постоял еще, словно решаясь, и припустил прочь.

Лишь отойдя на добрых полверсты, он все же обернулся, хоть и дурная то примета. Вдали все также виднелся силуэт голого по пояс всадника, почти наполовину скрытого высокой степной травой. Рядом с ним покойно паслась неоседланная лошадка, что привезла Отера.

Парень не выдержал, махнул рукой, и почти сразу фигура кочевника дернулась, закружилась и потрусила прочь. Исчезла.

Молодец хмыкнул, почесал в затылке и пошел дальше своей дорогой. К родным рубежам.

В бурдюке булькали запасы воды, бил по бедру привязанный на веревку ножик, а солнце пока не так уж и палило. И от этого юношу вдруг переполнило какое-то дикое детское ощущение счастья.

Воля?

Воля!

И вновь бескрайняя степь кругом, и снова ноги неспешно переступают средь разнотравья.

До самого вечера юноша не сбавлял хода, стараясь держаться указанного направления, и все всматривался вдаль. Может появятся тупые конусы дозорных башен аль потянется в сизое небо дымок труб деревень? Но сумерки наваливались все сильней, а край так и оставался пустым. Лишь колыхался волнами трав под ветрами.

На ночь молодец пристроился в небольшой рытвине. Выкопал ножичком ямку и запалил крохотный костерок. Хоть привычных дома хвороста и деревяшек было тут не сыскать, однако ж за время своего пленения подглядел он у молчаливого Укха кое-какие хитрости степняков. Так, например, вызнал, что добро и долго может чадить корешок местной травы, похожий на гнутую подкову. А вот наваливать поверх огня сушняк из пушистого сухоцвета не стоит – только надымишь на всю округу. Да и обмолвился как-то Ыгбей, что от того чада плохие видения приходят. Совсем злые. Такие, что можно не проснуться.

Большого огня парню было не надо – степные ночи хоть и холодные, да только веселый кочевник все ж не поскупился, выдал теплый плотный кафтан да шапку на меху. Удобно! Днем солнце не палит, после заката мороз не бьет. Так что угольки чадили больше на случай, коль шакалы наберутся смелости выведать, кто это там в темноте остался. Да и все одно веселее с живым пламенем. Не так тьма бескрайняя давит.

Так и сидел, привалившись к земляному краю, глядел на пляшущие язычки костра, что облизывали почерневшие корешки, и все медленнее моргал. В какой момент веки его смежились, Отер так и не понял. Да и вообще не похоже было происходящее на сон, просто все вокруг вдруг стало каким-то маревным, тягучим. А так – все то же. Непроглядная чернота степи, алые всполохи, отсветы на бурдюке, только вот… Сам не понимая зачем, молодец медленно потянул из ножен короткое широкое лезвие. Повертел в руках. Будто впервые видел. Хотя, может так и было – ни разу после шатра полканов, откуда выкрал он безделушку, толком и не осматривал он свою добычу. А потом Ыгбей забрал. Поди ж ты, красивая цацка, оказывается.

Бездумно глядя на лезвие, Отер крутил его в ладони. На первый вид обычный нож, какой у каждого вольного русича на поясе болтается, но было в нем что-то завораживающее, манящее. Или же это отблески костра так дивно играют, навевают чудеса? Но нет, что ж парень ни разу не видел, как пламя на железе пляшет, ни разу на ночевьях не сидел? Было тут что-то иное…

Отромунд медленно качнул рукой в одну сторону, в другую, и на миг ему показалось, что на железе мелькнули какие-то узоры. Диковинные, не родные, каких раньше не встречалось. Не походили они ни на угловатые рисунки Руси, ни на витые закорючки чуди и северян, ни на палки-стрелки волотов. И уж тем более на «куриные» письмена злодеев умрунов, коими любили те черкать на местах своих расправ. Дивные закорючки мелькнули, дрогнули и пропали, как не было.

То ли сон был такой, то ли сам Отер не уразумел, в чем дело, а только не возникло у парня никакого удивления аль испуга. Мало ли что померещится на лезвии украденного у конелюдей ножа, что лежал в шатре посреди древнего небывалого оружия. Подумаешь!

От этой мысли юноша отчего-то хихикнул и вновь покрутил ножик. Опять выглянули узорчики, но на этот раз более смело. Проступили вязью, остались. И почти тут же налетел вдруг ветер стылый, да такой, что даже под хваленый степной халат пробрался в один миг и прижались в испуге язычки пламени. Будто норовили укрыться, схорониться. А чем меньше становилось света огня живого, тем сильнее стали проступать закорючки. Поплыли по ножу, словно смола пролитая. Заполнили собой всю сталь, вот-вот перетечет за края, на рукоятку, дотянется до руки…

– Спрячь цацку!

Отер, завороженный диковинным чаровством сна, не сразу обратил внимание на голос. И впору бы вскинуться, всполошиться – не доброе дело, коль из ночи степи тебе кто советы давать начинает, однако ж юноша только продолжал глупо улыбаться да глазеть на чернеющий нож.

– Убери, кому говорят! Не корми!

Парень все же встряхнулся, мотнул головой, отгоняя наваждение, и одним махом вернул странную вещицу в ножны. И сразу будто перестала давить ночь, сгинул незваный гость-ветер, а костерок вновь весело заплясал, радуясь махонькой воле. Да и сна будто и не было вовсе.

Прикорнул что ли?

И только теперь удосужился парень задуматься, а был ли голос в ночи, или тоже в дреме привиделось?

Часто моргая и пытаясь подавить зевоту, молодец стал озираться. Хоть и понимал, что дело то бесполезное – от костерка света-то чуть. Руку вытяни и уже темень. Однако, все же крутил головой.

– А ну выходи, во мраке только вороги прячутся! – с легкой хрипотцой крикнул Отер, сам не понимая, зачем. Глупость несусветная. На много верст неоткуда тут советчикам взяться. Крикнул и замолк тут же, от ужаса и удивления разинув рот.

Потому как ночь у дальнего края рытвины дрогнула.

Ступая по жухлой траве к нему шагнул… дядька.

Это не он ли в дреме советы и давал юноше спрятать ножик? Да и был ли это сон? Или, может, до сих пор он спит, и чудная степь так глумится над ним?

Не в силах хоть что-то выдавить, дурея от каши, закипавшей в голове, парень только и мог, что глупо смотреть, как бирюк проходит мимо него, осторожно обходит ямку с костерком и садится напротив.

Вот пристроил любимое копьецо поперек колен, пожевал ус. Достал откуда-то кривую неоструганную деревяшку и спокойно, как ни в чем не бывало, стал ее обтачивать. Словно не было вовсе долгого расставания, бегства Отера, полканов, близкой смерти в реке и многих недель блужданий по степи. Как будто отлучился до ветру молчун, а теперь вот вернулся и уселся напротив.

И это вот спокойствие дядьки, привычное его занятие убедило окончательно Отера, что морочит его Ржавая Степь, сны да дурманы насылает.

«Неужто я случайно той травы в огонь подкинул, и теперь мерещится всякое?» – глупо подумал молодец, не сводя глаз с бирюка.

В голове парня все совсем смешалось и, порешив, что коль он во власти видений, то и поделать ничего не получится, Отер стал просто наблюдать, что же случится дальше. И дал себе зарок ничему не удивляться.

Так и сидели они вдвоем с призраком по обе стороны костерка, будто огненной преградой разделенные.

– А отчего ножик надо было спрятать? – не выдержал все же Отер после долгого молчания. Сон не отпускал, морок никуда не уходил, а скучно становилось даже в видении. Потому парень подумал хоть попытаться выведать что-то у наваждения. Да и время до рассвета скоротать, а там уж проснуться и дальше в путь.

– Не для того он надобен, – охотно отозвался дядька, не отрываясь от своей поделки. Повертел в руках чурбачок, дунул, сгоняя стружку. – И не здесь. Взял где?

– У полканов? – потупившись, буркнул Отер. Уточнять, как именно добыл ножик, не стал. Воровство тяжкий проступок, а, зная дядьку, выслушивать до самой зари поучения да упреки не хотелось. Даже от призрака.

Добыл и добыл.

– Добро? – кивнул бирюк, не вдаваясь в расспросы. – Любит тебя судьба, малец!

Отер хотел было съерничать про то, что любит так, что аж не знает, куда еще раскаленный прут сунуть. И так и этак мотает да все норовит крышкой домовины придавить. Но не стал. Лишь пожал плечами.

Помолчали еще.

– А ты тут как оказался? – вновь спросил Отер погодя. Он решил уж резвиться от души и расспросить непривычно словоохотливый призрак дядьки. Добрая беседа у огня дело хорошее. Пусть даже и с мороком. – Как сыскал?

– Так… Не чужой ты мне. Сердечко привело. Вот и сыскал. – Дядька пожал плечами так обыденно, словно это было само собой разумеющимся. И впрямь, нет же ничего проще, чем сыскать в бескрайних степях, там, где сгинуть легче легкого, одного крохотного человека. Впрочем, такой ответ Отер решил принять, как должное. Все же – видение, а, значит, и объяснения должны быть под стать.

Сердечко привело. Вот как!

Отер поразмыслил, сострить или нет, мол, коль знал бы он такой секрет, то, может, и не блуждал бы по жаре до беспамятства после спасения из реки, а сразу по зову родных мест пошел бы, куда надо. Дело-то верное. Подумал и не стал. Морок, не морок, а может не знает призрачный бирюк про горести-беды скитаний молодца.

Посидели еще.

Отер в легком смущении (нечасто доводится все же в компании духа степного лясы точить) шебуршил носком сапога землю. Дядька же так и продолжал ловко орудовать резаком, вытачивая неведомую загогулинку.

– А я вот домой иду, значица! – буркнул Отер. Ему вдруг стало очень важным сказать многое хмурому молчуну, объясниться. Морок не морок, а одни чуры ведают, доведется ли свидеться еще когда с дядькой. А так хоть поговорить. Будто с настоящим вроде как.

– Дело доброе, – хмыкнул бирюк и блеснул глазами из-под лохматых бровей.

Щелкнул среди угольков затухающего костра корешок, взвилась к черному небу стайка искорок-шалуний, отплясала свою короткую жизнь да и погасла. Осыпалась пеплом.

– Ты… Прости, дядь, что я тогда ушел? – совсем потупившись, заговорил юноша. Было ему одновременно и чудно, и стыдно. – Из острога. Сам уж понимаю, что дурость сотворил, да только…

Он замялся, чуть порассматривал пыльные свои сапоги и вдруг разом, единым духом, выпалил:

– Да только опасно там. Точнее, тут. За тебя я боялся. Ты старенький уже, сухонький. А у волотов тебя как чуть каменьями не пошибло! Я и решил, уж лучше сам. А коль не получится, то и сгину один. Не жалко!

То, что его пестун все время их скитаний выносил не хуже, а где-то и лучше самого молодца, Отер предпочел не вспоминать.

Все то время, что парень жарко говорил, бирюк внимательно слушал. Даже деревяшку строгать бросил. А после, как иссяк молодец, покачал головой и только обронил скупо:

– Дурак.

И отчего-то Отеру вдруг стало на душе легче, и будто все то, что мучило его последнее время, чем корил он себя, попустило. Дурак и есть, получается. И что дядьку, друга верного, оставил. И что бросился опасности искать да погибель верную, не подумамши. И что не дотумкал до такого простого знания, что и он кому-то дорог да много бы слез пролилось бы. Что тосковало б немало народу по нему. Мамка, тятя, родичи, Избава. Да тот же дядька, что сызмальства сопляку нос утирал да в часы тяжелые подмогой был…

Потому, может, и явился морок в ночной степи, чтобы вот этим коротким словом и растолковать все.

Парень криво усмехнулся, взъерошил непослушные волосы, примятые за день потом и меховой шапкой-даренкой, и чуть погодя сказал с плохо скрываемой гордостью:

– А я с псоглавцами бился!

– Да ну? – лукаво прищурился бирюк.

– Чтоб мне пусто было! – взвился парень. Он придвинулся ближе, подался вперед и затараторил. Словно забыл, что перед ним не дядька, а призрак степей, гость ночной. – Я как раз от степняков сбежал… Да только они меня поймали, а когда мы в стан уж…

Так они и говорили в ночи, сидя у крохотного огня в узкой рытвине. А на много верст вокруг них молчала, притаившись, черная Ржавая Степь. Будто тоже слушала. Болтал-то, конечно, больше Отер, но уж такая была у них манера, и часто одного еле различимого хмыканья бирюка хватало больше сорока слов.

Как он уснул, парень даже не заметил. Даже и подумать не успел, а может ли он задремать внутри дремы или же в момент наваждения. Просто поначалу он делал все более длинные паузы между словами, потом стал клевать носом, а там уж и засопел, уронив голову на грудь.

Затухающие угольки подмигивали багряными переливами.

Крик. Пронзительный крик был такой противный, что молодец, еще не продрав глаза, скривился. И почти тут же вскинул голову к небу, выругался шепотом. Однако ж так, без злобы.

В рассветной розоватой синеве кружили-плясали два молодых соколика. Ныряли, взвивались вверх и петляли друг против друга. Забавлялись. Вот как раз они и верещали высокими резкими вскриками, будили всю округу. Небось окрест все мышки да зайцы в страхе по норам трясутся, пока два крылатых буяна потешиться изволят.

Парень немного полюбовался на вольных птиц, но вдруг вскинулся. Вспомнил он ночной морок, дух дядьки диковинный да беседы чудные. И только теперь стало ему страшно – ведь, почитай, в самый страшный час сидел он да раз-на-раз гутарил с порождением мрака. А мало ли какая нечисть в сих краях может дурман наводить да честных людей путать-блудить?

Внутри парня все сжалось, и он не без опаски опустил голову. Глянул на противоположный край рытвины… И не без облегчения выдохнул. По ту стороны давно погасшего костра, уже даже не чадившего копотью, было пусто. Пропал, значит, дух полуночный.

Отер невольно выдохнул и на всякий случай помахал рукой по обе стороны от себя. Дурнину, значит, смахнул. После чего стал спешно собираться. Оставаться здесь уж больно не хотелось, да и желательно было б добраться до родных границ побыстрее, мало ли степь злая какие еще напасти приготовила. Бормоча такие размышления себе под нос, парень споро сложил нехитрую свою поклажу в походный узелок, проверил перевязку с ножиком (про странные узоры, что мерещились ему, Отер старался не думать), нахлобучил на макушку шапку кочевью, одним махом выбрался из рытвины и застыл…