Текст книги "Дурак. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Тишина.

Скрип досок.

Молодец сделал еще несколько шагов и остановился.

Странный холодок дурного предчувствия пробежал по спине. Тронул загривок. Закопался в копне непослушных волос.

– Дядька, – неуверенным голосом позвал Отер и застыл, вслушиваясь.

Никто не отозвался.

Парень покликал еще раз, но и тогда не было ответа, и лишь теперь юноша решил обернуться, хотя все его нутро и кричало, что нельзя.

Доски. Все те же доски шаткого мостка, по которым он прошел уже, оказывается, немало. По обе стороны мутная жижа стоячей воды еле виднелась под покрывалом зеленоватого густого тумана. Еще можно было разглядеть вдали кромка берега, того самого, где только недавно Отер оставил дух Избавы, да и вон еще можно различить ее бледную хрупкую фигурку. И теперь, отсюда, кажется она такой крохотной на фоне высоченной черной стены Леса, а рядом…

– Дядька… – прошептал Отер, обмирая.

Бирюк стоял подле княжны. Он никуда не торопился, не силился вырваться и не был схвачен невидимыми путами. Нет. Казался он даже расслабленным и довольным, и даже помахал рукой, увидав обернувшегося юношу.

Совершенно не понимая, что творится, парень махнул призывно в ответ. Глупый, странный жест, в котором таился по-детски наивный вопрос, мол, забыл чего, старый? Пойдем уже, нечего в таком месте долго гостевать. Но бирюк лишь улыбнулся, парень каким-то чудом смог разглядеть это даже отсюда, и отрицательно покачал головой. И почти сразу в голове его будто по волшебству раздался негромкий голос пестуна:

– Вот и я дошел, малец!

Все еще не уразумев, в чем дело, перебирая судорожно в мыслях самые разные ловушки, парень только повторял беззвучно:

– Да ты чего? Чего ты это? А?

И где-то внутри, в груди, тяжело ухало сердце, отдаваясь в висках ударами.

Он все глядел на далекую кряжистую фигуру своего верного друга, постоянного и вечного спутника. То ли туман стал плотнее, то ли сам дядька вдруг подернулся какой-то дымкой, но теперь стало гораздо труднее рассмотреть его, но голос, голос бирюка звучал рядом. И все хотелось повернуть голову, глянуть на стоявшего как ни в чем не бывало молчуна и пошутить что-нибудь глупое и грустное про последний морок Леса, но отчего-то юноша понимал – нет, не видится это все.

– Ты и сам давно все понял, малец, – в словах дядьки было что-то баюкающее, ласковое. Так успокаивают перепуганных детей после ночной буки. – Просто не хотел верить. А остальное и додумывал.

Перед взором Отера понесся вдруг хоровод прошлого. Обрывки былого метались, словно стая перепуганных ворон, бросались вразнобой, врезались друг в друга, кружили. Метнулась одна черная клякса, ударила прямо в лицо…

…Дядька еще раз хмыкнул и мотнул длинными, по плечи, волосами, такими спутанными, будто и не знали они никогда гребня. Бирюк бирюком. К нему такому, хмурому, нелюдимому, молчаливому и привык сызмальства парень. Сколько себя помнил, сколько еще мальцом бегал сюда, на окраину, встречал его пестун кивком еле заметным, выйдя из лачуги, садился на завалинку любимую и давай строгать. Да слушать рассказы молодца. То про беды его горькие, то про очередную кручину великую, то как тятя с досады по седалищу хворостиной отходил… Наверное, дядька был единственным, кто никогда не смеялся над юношей, никогда не попрекал даже за оплошность сотворенную. Так, разводил лишь руками, бывает, мол…

– Да как же… – пролепетал Отер. И вдруг ясно вспомнилось ему, что никогда и никто из острожьего люда не заговаривал толком с дядькой. А когда сам парень в сопровождении бирюка ходил на торговые ряды, то косились с опаской на сына купеческого. Блаженный, никак иначе. И все списывал он на дурную свою неуклюжесть, если только…

Новая птица былого метнулась к молодцу, забила судорожно крыльями, застучала…

…Девица выпрямилась и долго смотрела на насупленного мужика у края поляны и, что-то уразумев для себя, коротко кивнула и бросила тому копье.

Плашмя.

– И тебе добра, молодец, – слегка поклонилась она, и парень еще подумал, что не врали былины да сказания про поляниц-воительниц. Вон, хоть и мертвая, а чин держит, знает себе меру. Себе и силе своей. Не в пояс сложилась, а так, кивнула лишь. И то за честь надо почитать, потому как богатыри даже перед князьями спину не гнули. Волотовичи. – Когда-то звали-величали меня Марьей, да только стерлось то имя давно из людской памяти… и из моей. А дядька твой метко бьет, хорош. Лег (хранитель) твой?

– Дядька, – хохотнул Отер, – нянчился со мной сызмальства.

Мертвячка еще раз бросила взгляд на бородатого мужика и обронила:

– Береги его, дядька, – слегка улыбнулась воительница. – Богатырь растет. Не каждый похвастать может, что из беды деву-поляницу выручил! А тебе еще раз поклон, Отромунд. Я добро помню…

Отер хотел было крикнуть, мол, ага, вот и неправда твоя, старый хитрец. Не одному ты мне виделся, но его опередил дядька.

– Так то мертвое мертвому завсегда ведомо, малец. Это как чуют друг друга волки, хоть и оба в схронах сидят. Вот и ту мертвячку-снегурочку я потому мигом узнал. Пусть и крепкую личину она на себя навела, сильна была. А все одно – родное не спрячешь.

И юноша от удивления раскрыл рот, вспомнив. Будто вчера было…

…Потому как бирюк сделал еще пару шагов и встал как вкопанный. На молодца он даже не глянул, буквально вонзившись глазами в испуганную и словно еще более побледневшую Снежку. Та отступала к полю маленькими неверными шажочками, не в силах вырваться из оков цепких глаз дядьки…

– Не каждой нечисти я открыт был, что уж говорить о пранародах. Не чуют они мертвого, потому как и не знают, что же это такое – гибель. Каково это. Оттого и берендеи меня не чуяли, когда я тебе подсказки, дурню, подсказывал. Да и волоты завалом не привалили. – В голосе дядьки Отеру почудилось даже какое-то веселье, хотя сам парень стоял, словно громом пораженный, и лишь кивал головой, все еще не веря.

Дядькин голос же пробивался сквозь набирающий скорость вихрь черных птиц-воспоминаний. Нарастал.

– Разве что псоглавцы эти… видать, много крови пролили человечьей, приучили нюх свой к смерти. Потому и увидели меня в степи тогда…

…Псоглавец азартно завыл, чуя потеху, пока не напоролся на спокойный взгляд странного человека. Ханый судорожно стал перебирать на себя вожжи, стараясь увести коня вбок, развернуть, и закричал. Он уже понимал, что не уйдет, но надеялся, что остальные из стаи услышат его последний вой.

Услышат и успеют раствориться в степи.

– Одож буй, х-ха, одож буй!

Конь урулгая не понимал, отчего хозяин вдруг так больно рвет ему пасть, и все не мог, разгоряченный, остановиться. А странный одинокий путник, невозможный посреди Ржавой степи, медленно, словно нехотя, заносил копье.

Плохой воин умирает.

И это хорошо…

Птицы воспоминаний били Отера наотмашь, хлестали беспощадно, заставляли припасть к земле, рухнуть на колени. Больше всего парню хотелось обхватить голову руками, укрыться и закричать. Лишь бы перекрыть непрекращающийся гомон былого. Но прошлое было неумолимо, сдирая пласт за пластом старую кожу надуманного.

Перед глазами юноши проносились события, люди в корчмах, на дорогах, что косились на него каждый раз, как он заговаривал с дядькой. Как казалось ему все это нормальным и обыденным, мало ли как смотрит люд на бродячих витязей. И теперь он все пытался, пытался припомнить хоть кого-то из встречных, кто обратился бы непосредственно к бирюку, кто кивнул бы ему или хотя бы бросил мимолетный взгляд на странного хмурого мужика. Пытался… и не мог.

И тут вдруг лицо парня просияло и он, перекрикивая бешеную стаю, прохрипел:

– Знахарка! Девка лесная в странной дубраве, куда ты меня свез после стычки с ератником проклятущим! Уж она-то живехонькая была! Видела, видела тебя, старый лис!

На какой-то миг трепет множества крыл замер, и Отер мог поклясться, что видит лицо дядьки. Бирюк закусил ус и печально склонил голову набок так, что длинные его лохмы упали на плечо.

– Так она меня к тебе и приставила, малец, – в тихом голосе его засквозила вдруг такая тоска, что у самого Отера все внутри сжалось, и он вдруг поверил. Поверил каждому слову. – Давно. Я ж тогда до Леса и не дошел, не довела меня Яга… Она не довела. Унесло ее прямо посреди пути нашего. А я остался… Это уж после раскола сыскала меня…

Отер все же упал. Древние темные доски Калинова моста, переправы последней, больно ударили в колени. Крупные слезы градом полились по щекам парня, но он не замечал этого. Лишь глядел на дядьку сквозь дрожащую пелену и шептал:

– С самой колыбели ты был со мной… Сколько себя помню. Дядька, да как же так… мертвец неприкаянный… Заложный.

– Мертвец, – согласно кивнул бирюк. – Потому и ератник тогда меня спеленал, словно дитя малое. Потому как власть у них над нашим братом. При тебе я был, верно служил и все, что обещал ведьме – исполнил. А ты меня довел…

– Но мы же… – парень не удержался, размазал слезы по лицу. – Рубили ворогов, по миру ходили, Были да Небыли помогали…

– Так все, что странным было, ты уж сам и додумывал. И ел я с тобой из одного котелка, и спали бок о бок в странствиях… Сам ты свою сказку и писал, – хохотнул бирюк, и Отеру вдруг показалось, что невидимая, невозможная крепкая рука потрепала его по лохмам.

Парень все вглядывался и вглядывался в далекий берег, и чудилось ему, будто с каждым мигом тот становится все дальше, словно Калинов мост вытягивается в бесконечную стрелу, и вот уже нельзя различить две крохотных фигурки. Почти прозрачную хрупкую Избаву и крепкий стан дядьки в его вечной драной кольчужке.

И еле слышно уже смог разобрать юноша:

– Пойдем что ли, лапушка, – шепнул бирюк молчаливому и безучастному уже духу княжны. После чего крикнул Отеру: – Я горжусь тобой, мальчик! Теперь ты знаешь тропинку. А что с этим делать, думаю, скумекаешь. Чай, не дурак!

В зеленоватой дымке растворялся далекий берег. Миг, другой, и вот уже ничего нельзя было различить.

Только черная громада Леса.

Вечный покой мертвых.

Только привиделось, что среди потемневших деревянных идолков у кромки Леса прибавился небольшой истуканчик. Светлый еще, будто только что выструганный, и угловатое лицо на нем больно напоминало дядьку.

Скрип. Скрип…

По старым доскам Калинова моста, переправы последней, вслед за катящимся яйцом медленно брел высокий крепкий юноша. Он никуда не спешил.

Отромунд, сын купца Вала, возвращался в мир живых.

Он знал, что должен делать.

Предел

Люди молчали.

Все те, кто собрался этой ночью под крышей амбара сельского головы Куделада, не издавали ни звука. Замерли неподвижными истуканами, широким кругом обступив кривую, видавшую виды лавку, заботливо принесенную сюда парой молодцов.

Внимали.

Застыли крепкие бородатые мужи, заложив большие пальцы за поясные верви, хмурились. В их глазах, давно подернувшихся пеленой безнадежности, нет-нет да и полыхали пожарища прошлого. Помнили, они еще многое помнили из того, что слышалось им сейчас в хриплом, давно сорванном голосе говорившего. Того, кто восседал нынче в самом центре амбара прямо на земляном полу, заваленном остатками прелой соломы, будто намеренно не обратив внимания на принесенное сиденье…

Нет. Все было совсем не так.

В этот раз вместо ночи на дворе расплескался день. Серый и унылый, погрязший в дымной пелене. Обычный осенний день, какие тянулись теперь стылой однообразной чередой без конца и края. До самых первых снегов.

Да и амбар теперь уступил место широкому дощатому навесу, под какими любят сиживать селяне долгими вечерами, пока не придет пора разбредаться по своим избам. И молчаливая толпа нынче гомонила наперебой, гудела одобрительно. То и дело раздавался звонкий бабий смех или грубый бас.

– Вот дает!

– Складно заливает!

– Еще!

– Давай еще, скоморошья твоя душа!

Тот, к кому обращены были возгласы, высокий стройный парень с копной черных волос, бритых на одном виске на манер северных набежников, широко улыбался и слегка пьяным голоском давал. Язык его уже заплетался, видать, местные мужички уже успели не раз и не два вознаградить заброду-сказителя кружкой меда за веселые истории, но он отважно боролся с хмелем.

– Былину о дураке давай! – горланил лысый дядька с обожженными руками кузнеца.

– О дураке давай! – вторили ему двое крепких молодчиков со свернутыми носами, явно деревенские повесы.

– Еще раз? – с пьяным прищуром поставил руки в боки парень и тряхнул волосами.

– Да-а! – громыхнуло со всех сторон. И сказитель, будто того и ждал, вновь взял в руки кривые старенькие гусельки. Тренькнул залихвацки.

Когда ты дурак – тебе все нипочем.

С тебя, мой дружок, взятки гладки.

Поманит дорога судьбой-калачом…

На то дураки зело падки.

Пусть пыжится в злобе коварный Кощей,

Пусть бьется в падучей от страха.

Дурак завсегда и быстрей, и ловчей.

И любит его доля-пряха.

Смех и выкрики ненадолго заставили сказителя прерваться. Вновь забулькал в подставленную кружку мед. Вновь задергался парень от множественных шлепков по плечам, не упустив меж тем уже не первый заигрывающий взгляд весьма видной русоволосой девицы, что недвусмысленно намекал, что этот день на похвалу может быть далеко не исчерпан.

Шикнул на разбушевавшуюся толпу толстый дядька в деревянном обруче-венце старосты. Тут же нехотя стали все угоманиваться, а парень продолжал.

Хоть в чане дурном под пшеничной копной

На мысли бывает не густо.

Но доброе сердце Кощею даст бой,

Чтобы было костлявому пусто!

Что желчь ядовитая – сладкая ложь,

В отраве друзьям быть врагами,

Но дай дураку в руки правильный нож —

Вжик, вжик и прощайся с руками.

Вновь взрыв хохота, и опять старосте пришлось долго успокаивать селян. Глупая веселая напевка, что гуляла в последнее время по всей Руси, уж больно пришлась по нраву народу, причем всем – от самых захудалых деревень, затерянных в дремучих лесах, и до княжьих дворов в стольных градах.

Да и что говорить, коль в незатейливом мотиве неизвестный автор выплеснул всю радость, что теперь отзывалась в каждом. Потому как тот самый герой песенки принес на земли самое главное – надежду. И не столь важно – было ли все так на самом деле или нет.

Главное, что было. И это успел познать на себе чуть ли не каждый от северных земель волотов до диких рубежей Ржавой Степи.

Потому как все реже и реже стали возвращаться неупокоенными упырями да мертвяками покойные родичи, все меньше стали бродить гулящие трупари да костомахи, и даже, говорят, умруны перестали совершать набеги на остроги и, переругавшись друг с другом, расползлись обратно по своим норам лесным. Последнее, конечно, привирали, но верить уж больно хотелось.

Поначалу-то оно совсем диковинно было, и потому народ, привыкший за добрых две дюжины лет к новому укладу, все же рубил покойников да ставил ловушки в домовины, но…

Что-то поменялось в мире.

А там и слухи подоспели. Сначала тонкими ручейками да пересудами, а потом уж и волхвы-гадатели подтвердили, и волшбари княжьи, мол, вновь стали дорожки в Лес открытые. И пусть не всем пока было то доступно, а вот нате. Да и сказания все вторили, дескать, некий витязь решил исправить старую несправедливость, да и пошел закрывать раскол. Один! А при себе ничего не имел, кроме ножика волшебного. И надо ж было в какой-то корчме, кто-то, заслышав про такое, брякнул: «Ну дурак!»

Так и пошло. Вот с легкой руки и привязалось прозвище к богатырю безымянному – Дурак. Да и то верно, какой же умный полезет такую глупость вершить. Слышали? С ножиком! Ха-ха!

И смеяться-то смеялись, а все больше с уважением, а где-то и с завистью. Потому как выходило, что сладилось у Дурака все. Хоть и выпало на его долю немало бед и злоключений. И водил его, блудил подлый Кощей, которому он в наказание лапы его поотрубал да в пропасть раскольную скинул. И любимая его погибла от рук предателей. И то ли дядька, то ли тятя его сгинул, помогая… А там уже от села к селу, от города к городу каждый сказитель норовил добавить что от себя, и вскоре Дурак уже боролся с летающими змиями трехголовыми, отбивался от птиц железнокрылых и отрывал голову великану Верлиоке. Причем все это одновременно, при этом не забывая целовать в уста сахарные спящих заколдованных красавиц. В общем, обрастали слухами сказания, напевал песнявки народ, потихоньку погребя под собой саму правду.

Вот и сейчас резвились селяне под озорной напев, не особо вникая в суть. Ведь главное что? Что ножиком гада подлого чик. И чтоб в пропасть! А коль почившего деда аль ушедшую после горячки сестру можно теперь спокойно на погост снести, а не ожидать их каждую ночь обратно, то оттого мотив трижды веселее.

Везде добро.

За всем этим разгулом никто и не обратил внимания на странную парочку, что сидела на завалинке у дальнего забора и, несмотря на промозглость, не собиралась под навес.

Слушали в отдалении веселого сказителя. Кивали. А что особняком уселись? Так то у каждого своя потеха. Пусть их.

Одной из них была статная женщина. Была она не то чтобы громадна, но ростом могла бы поспорить с самым высоким мужчиной деревни, если не с княжьим витязем, куда, как известно, брали только богатырской стати. Одета была она просто, но богато. По серебряным височным кольцам, по искусно вышитому узорами да оберегами сарафану цвета мокрого сена, по роскошной двурогой кике никак нельзя было ожидать встретить такую особу в захудалом селе, а вот поди ж ты. Небось, какая барыня проездом на постой задержалась переночевать аль распутицу переждать – да вот и вышла послушать, что за шум. Вон, даже с собой и служку прихватила. Щуплого, худого как жердь мальчонку годков осьми от роду, похожего на изможденного кузнечика. Хоть и одетого нарядно, в алый кожушок да поясом плетеный. Под стать хозяйке.

Сидела боярыня, щурилась довольно, слушала долетавшие обрывки строк.

…За хвост свой змеиный заставил кусать,

В гузно напихал ворох шишек.

Хохот.

– Славно поет, – мурлыкнула рослая баба и звякнула височными украшениями. – Как думаешь, Крив? Может даже лучше тебя?

Мальчишка лишь покосился и презрительно хмыкнул. Мол, вот еще. Баба укоризненно посмотрела на него и вздохнула:

– Своенравным ты стал, заносчивым. Много воли я тебе даю, мальчик. Ох, много. Но что уж поделать, слаба я сердцем, иду на поводу у вас.

Она притворно запричитала, но, поняв, что служке ее кривляния не интересны, разом оборвала себя и повторила с серьезным видом:

– Славно поет. Вот только не складывают пока песен про то, что Быль и Небыль воедино сливаются, что кружение нечисти все больше явью становится, и нет-нет да и пробежит по улице по своим делам хлевник, аль видно, как копошится на берегу шишига. Про то, что теперь каждому деревенскому болвану разглядеть можно, что раньше одни только ведуны могли высмотреть…

– Людям надо хоть немного порадоваться, – пожал плечами Крив, любуясь на свой поясок.

– Это да, это да, – охотно согласилась баба и поправила кику. – Да и кто знает, может и это к добру. Мало ли, что выйдет. Ладно все складывается.

– Прямо ладно? – не преминул подначить мальчишка, который явно потерял всякую осторожность. Видать, чуял, что хозяйка была в прекрасном расположении духа. Та широко улыбнулась и пропела:

– Чернокнижник, конечно, дел натворил, но… Тем занятнее будет. Что-то выйдет из этого.

– Тебе лишь бы резвиться, – буркнул Крив и вдруг дернул осторожно хозяйку за дутый рукав. Спросил с неожиданной робостью: – Скажи вот, я все в толк не возьму, как парень-то из Пограничья выбраться смог? Как брешь открыл? Только не говори, что с помощью яйца волшебного да силы любви истинной. Эти сказки оставь вон этим…

Он брезгливо кивнул в сторону навеса, полного народу.

Баба хитро прищурилась одним глазом, отчего вдруг стала сильно смахивать на калечную, и спросила:

– Не догадался? Даже ты? А ведь ты один из моих лучших последышей. – Но видя, как Крив стушевался и насупился, смягчилась: – Ладно уж, скажу. Дурак наш не простой. В нем ох как много намешано. Лучшее от всех взял.

Мальчик непонимающе уставился на хозяйку. Она же слегка развернулась на завалинке и неспеша, с лаской в голосе, продолжила:

– От мамки, что Ягой побыла, взял чутье потаенное да связь с Лесом. От тяти… Да не смотри ты так, не от купца который, а от родного, взял наследие древнее да кровь нужную. Чуешь?

– Кровь нужную, кровь нужную… – пробормотал задумчиво мальчик, и вдруг лицо его вытянулось, глаза от удивления широко распахнулись, и он прошептал:

– Это… выходит…

– Да, – кивнула Лихо. – Внучок мой, выходит.

Она широко улыбалась и слегка кивала в такт далекой мелодии.

– Складно поет, – промурлыкала она и рассмеялась, глянув на продолжающего сидеть в потрясении мальчишку.

Заморосил мелкий осенний дождь.

Январь–Март 2026