Текст книги "Дурак. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

От мысли увести коня Отер отказался почти сразу. Во-первых, прав был Ыгбей, не любила лошадиная порода молодца. Во-вторых, все более или менее резвые лошадки словно своим умом жили, верные были хозяевам, признавали только их, и юноша искренне опасался, что чуть что такая ржанием может и тревогу поднять. А на дряхлой кляче или на убоину предназначенной далеко не уедешь, и тут уж коль погоня будет, то разницы нет конный иль пеший, враз догонят. Потому порешил Отер уходить пешком в надежде уплутать. А с припасами три дня можно в степи прожить, коль будут предки милостивы.

Дело оставалось лишь за оружием, но то парень благоразумно оставил на самый последний день. Еще хватятся какого пропавшего ножика или сабли.

За такими вот тайными сборами и проходили следующие дни, и когда караван перевалил через очередной холм, кочевник, сидя на любимой бурой коняке, крикнул:

– Пастбища!

И указал кончиком хлыста куда-то вниз.

Но Отромунд не глядел туда. Он все всматривался дальше, в серую дымку горизонта. Казалось ему, что видит он там приземистые башенки острогов, ребристые частоколы лесов, и даже воздух будто доносил тонкие родные ароматы полей. Конечно, всего этого не было ни видно, ни слышно, но парень уже пропал, мысленно он уже был там. Дома!

Остаток дня прошел в обычных хлопотах, а после весь вечер раскладывали постой. Караван словно тяжелый грузный жук ворочался в низине. Шатры впервые, наверное, на памяти Отера снимались с кибиток, разворачивались. Земля устилалась коврами, разбивались становища и коновязи. И только главный громадный цветастый купол так и остался на невиданной многоколесной телеге. Такую дуру да попробуй сгрузи. Неисчислимые табуны были отправлены в разные стороны на выпасы в сопровождении отроков, и по всему видать, обосноваться здесь планировали Хатлы на несколько недель.

Юноша как мог помогал то здесь, то там, сновал меж навесов, совался пособить, но по обыкновению лишь мешался и отсылался прочь. Ему надо было себя чем-то занять, потому как решил он твердо еще там, на вершине холма, что тянуть более не сможет. Внутри него бурлила помесь тревоги, нетерпения и ожидания. Клокотала, кипела. И казалось ему, что сядь он хоть на миг или же просто остановись, то не удержится, сорвется с места и понесется прочь в степь. Вот потому и докучал он всем и вся и к первым потемкам надоел уже доброй половине постоя так, что был приведен под руки к Ыгбею и препоручен с добрым советом – коль не придержит славный кочевник своего раба, то неровен час этому самому рабу нос и уши отрежут.

Кочевник похохотал, посчитав, что молодой невольник просто опешил от такого величия разбивающегося каравана, но все же осадил Отера и поручил тому чистить казаны.

И Отер чистил. И послушно ожидал окончания ужина семейства кочевника, сидя как на иголках рядом с тихим Укхом. А после на пару с братом по неволе вымакивал со дна котлов черствыми лепешками разводы жира и остатки мяса. И все поглядывал на быстро чернеющее небо. Но самым трудным оказалось дождаться окончания привычной болтовни Ыгбея с его россказнями про былины Степи, про славные подвиги старейшин Хатлы, про легенду о храбром Усбурмаке, который убил вождя псоглавцев в честном бою… Сегодня, как назло, кочевник был особо словоохотлив и угомонился лишь тогда, когда ночные дозоры уже в третий раз выныривали из мрака к их костру.

Благо за все то время, что довелось парню обитаться с караваном, выучил он, как часто являются ленивые ночные обходчики. Однако с большим трудом подавил он в себе жгучее желание вскочить сразу, как сморенный Ыгбей захрапел, и стал выжидать. И лишь когда от дальних шатров послышалось завывание какого-то из привязанных хтхэ, дающее понять, что настала глубокая ночь, Отер неслышно поднялся. Глянул на тихо сопящего под распряженной арбой Укха и двинулся к шатру.

Пора!

На то, чтобы в потемках разыскать схороненные припасы, ушло не очень много времени. Пробравшись к пузатому сундуку, что располагался за тяжелой ширмой в дальнем краю, юноша нырнул в него. То, что он будет не заперт, парень даже не сомневался – в племени вообще мало что держали под засовом, и такое понятие как личные вещи было очень расплывчатым. Надо тебе что? Бери. Только потом на место положи, да! Юноша до того пару раз заглядывал в заветный сундук, а потому точно знал, что искать. Стараясь не громыхать и не шуметь, очень быстро Отер выудил из деревянной утробы небольшой ножик. Тот самый, из великой палаты полканов. Уж больно хотелось юноше забрать свою добычу, так бессовестно отнятую кочевником.

Пробираясь к выходу, Отер бросил взгляд на один из ковров, обильно развешанных по стенам юрты. На нем красовалась кривая короткая сабля, предмет гордости Ыгбея. С миг постояв в раздумьях, парень покачал головой и решил не брать оружие. И тяжесть лишняя, и лишний раз злить кочевника не стоило. Мало ли, где поленится степняк гнаться за рабом, там не поленится мчать за семейным достоянием. Ну его!

Где-то в темноте вздохнула во сне одна из жен, и молодец поспешил прочь. А уже через четверть часа от крайних повозок нырнула крепкая фигура.

Скрылась во мраке ночи. Как не бывало.

Где-то всхрапнул у коновязи бурый конь. Видать, воем мертвеца потревожило.

* * *

Ночь в степи – тьма и холод. Казалось бы, лишь несколько часов назад воздух плыл от жары, и все вокруг изнывало под лучами солнца, но теперь все остыло так быстро, что от налетавшего ветра пробирала дрожь.

Отер шел спешно, почти бежал, однако не пускался наутек. Понимал, что силы на большой переход надо беречь. Да и поклажа, пусть и невеликая, а все же добавляла груза. Вокруг него шелестело во мраке бескрайнее море трав, шептало что-то на своем, непонятном человеку, языке. То ли норовило предупредить, то ли насмехалось. Много что чудилось сейчас юноше. То казалось, будто слышит он отголоски приближающейся погони, то виделись впереди огни с дозорных башен родных земель, то чудился вой невиданных тварей в непроглядной тьме. Сердце заходилось в груди больше от волнения, чем от ходьбы, и нет-нет, но парень замирал, будто потревоженный суслик, и какое-то время прислушивался к чему-то. После же поудобнее перехватывал походный узелок и устремлялся дальше.

Ему повезло. Небо было чистым, и серебряный блин луны освещал степь. Иначе можно было легко бы угодить в какой овраг или же лисью нору, а там уж с покореженной ногой точно далеко не уйти. Да и направление так было определить гораздо легче. Помогла тут наука дядьки. За время их странствий старый бирюк не переставал наставлять мальца, как верный путь выискать, как по следам идти, как по дереву определить, какой зверь проходил. Многое, конечно, Отер пропускал мимо ушей аль по обыкновению просто позабыл, но кое-что и осело под лохматой копной волос, запомнилось. И вот гляди ж ты, пригодилось.

Пробираясь сквозь высокую траву, юноша задумался, а отчего же тогда не смог он выбраться после чудесного спасения к тропе торговой? Ведь тоже шел, как дядька учил, небо читал, звезды читал, а все ж заплутал. Неужто степь не отпускала?

Припомнились ему вдруг ночные рассказы Ыгбея, дескать, Ржавая Степь – она живая, а потому все кочевники чтут ее, стараются лад найти. Даже, говорят, собакоголовые нелюди чуют ее, как родную. Потому и неуловимые, словно ветер, внезапные, будто стрела. А еще баял кривоногий кочевник, что в ночных степях водится много чужого, чуждого, что норовит заблудить, прибрать к себе, дабы пополнилось бескрайнее море травы новым вечным странником. Тогда еще Отер подумал, что очень уж это напоминало наших Ырку аль Блуда, да только те все больше желали сразу сгубить, а тут…

От таких мыслей парню вдруг стало не по себе, а под рубаху пробрался вместе с порывом ветра липкий страх. Вот уж не хватало еще в ночи повстречать какую нечисть. И ладно б какая родная, как-никак, своя, норов которой знаешь-ведаешь, а тут? Чего ждать, как укорот найти?

Не ножичком же отбиваться, право.

Невольно Отер тронул единственное свое оружие, висящее на поясной веревке. Близость спасительного железа чуть придала сил, даже наполнила какой-то уверенностью так, что молодец лихо взъерошил непослушные волосы и, улыбнувшись, шепнул:

– Где наша не пропадала! От умрунов ушел, от полканов ушел и от тебя, степь, уйду!

И он припустил еще бодрее.

Когда первые робкие розоватые лучи стали проглядывать из-за края, Отер все же решился на привал. Отыскал небольшую ложбинку, вымоину от осенних ливней, и расположился там. Долго отдыхать он не намеревался, однако ж перекусить да испить воды стоило. В дороге он не притрагивался к бурдюку, здраво решив с небогатыми запасами обходиться разумно, и даже теперь лишь пригубил теплой жижи и долго катал ее во рту. Поел и вовсе лишь крохи, отщип черствой лепешки да тонкий срез темного мяса, чтобы силы пополнить и только. Не хватало еще намяться и потом или животом маяться, или еле шагать с раздутым брюхом. За время полона у кочевников юноша на себе не раз испробовал обманчивость сушеной терпкой конины – вроде и съел-то всего ничего, а потом ходишь час, еле ноги переставляешь от обжорства.

Пожевав наскоро, юноша, сложил все обратно в узелок, завязал его, а после тщательно осмотрел свой постой – не насыпал ли где крошек, не оставил ли чего. И лишь убедившись, что все в порядке, юноша встал, ногой взъерошил примятую траву и выбрался из оврага.

Впереди ждал жуткий дневной переход под палящим солнцем.

По его прикидкам, от возможной погони он оторвался на ночь спорого хода, а значит, коль повезет, то степняки не сразу определят направление. Отер здраво посудил, что Ыгбей первым делом бросится напрямки до границы с русичами, полагая, что раб ринется туда, а потому сам он забрал чуть левее. Парень помнил, что дозоры вдоль Ржавой Степи стоят почти прямо лентой, а потому, коль сменить путь, то все одно можно выйти к родным землям. Разница, может, полдня, зато велик шанс обмануть преследователей. Да и на удачу юноша немало надеялся – ведь близки земли, а значит и дозоры уже ездят. Авось какой разъезд витязей приметит одинокую фигуру. Укроют, уберегут. Хатлы явно не устремятся за рабом всеми боевыми ордами, а потому, скорее всего, пустятся за Отером лишь родичи Ыгбея да, может, те, кому пообещают награду. Немного будет воинов, и вряд ли рискнут они ради одного беглого невольника вступать в сечу с тяжелой конницей русичей. Себе дороже.

Потому и шел молодец бодро, несмотря на непомерно нарастающую жару, и не спускал глаз с горизонта. Уж очень хотелось ему приметить вдалеке блеск начищенных шишаков и алые стяги разъезда. Но один час сменял другой, а вожделенных спасителей все не появлялось.

Палящее светило неподвижно висело уже прямо над головой.

Юноша упорно пробирался к заветной границе. Опять ему почудились родные, знакомые ароматы, нахлынули воспоминания. Подавив в себе тоску, юноша стиснул зубы и ускорил шаг.

«Вернусь! – твердо подумал он. – Дядьку найду! К Избаве вернусь, ножик красивый подарю ей, а там…»

Гул.

Сначала еле различимый, тягучий. Словно далекая гроза стала заниматься где-то за дальними холмами. Однако он все нарастал, ширился, и вот уже под старенькими сбитыми сапогами Отера стала подрагивать земля.

С замиранием сердца юноша медленно, будто во сне, обернулся и застыл.

На фоне рыжей полосы, там, откуда он пришел, чернели, подскакивая, фигуры всадников.

Дюжина, не меньше.

Быстро, очень быстро из крохотных точек превращались они сначала в невнятные очертания, а там и в различимые силуэты степняков. Еще миг, и Отер узнал впереди остальный голый торс Ыгбея, то и дело выныривающий из-за головы бурого коня.

Все внутри юноши оборвалось.

* * *

Ыгбей был зол, страшно зол.

Оттого и гнал он верного коня вот уже который час так, что остальные из вызвавшихся родичей еле поспевали следом. Бедное животное, не понимая, отчего любимый хозяин так рьяно, чуть не до крови, рвет поводья, тем не менее чувствовало клокочущую в нем ярость и старалось хоть как-то угодить. Мчало вперед без устали.

Но не бегство уруса невольника так вывело из себя веселого степняка. Нет. Закинув когда-то на привале аркан подначки, он был почти полностью уверен, что раб попытается сбежать. А после, там, на холме перед великим постоем, кочевнику стоило лишь мимоходом заглянуть в глаза уруса, чтобы убедиться окончательно – ждать осталось недолго. Уж больно яро плескалась в очах юноши дымка родных земель.

Тогда Ыгбей был доволен. Любой степняк знает, что урус плохой невольник. И не потому, что дурно работает или ленится, нет! Просто было в этих рослых мужчинах и женщинах, которых доводилось порой пригнать со случайных набегов или разграбления обозов, нечто такое, чего никак не удавалось вытравить ни плетью, ни голодом. Будто и впрямь что-то манило их туда, за край Великой Степи. Звало. И кочевник очень хотел поглядеть лично на этот зов!

2. Сказ про волосы в пятке, собачьи головы да ножик заветный (часть 2)

Сильно отличались урусы-пленники от других рабов. Вот берешь ты в налете заложников из соседнего кочевья, например. И они теперь твои. Это знаешь ты, знают они. Все всё понимают. Потому что закон такой, по нему веками жила Степь. А тут же…

Это должна была быть хорошая потеха!

И потому, когда молодой урус пропал на утро, Ыгбей почти не удивился. Наверное, он бы даже расстроился – окажись парень тут, под обозом. За себя или семью степняк не переживал, потому как еще загодя наказал верному Укху глаз не смыкать да следить. Препятствий беглецу не чинить, разве что решит какой вред наносить. Урус, конечно, безобидный, но береженого, как говорится, Вечная Кобыла бережет. Вдруг с перепугу взбредет сопляку ткнуть ножичком доброго спящего хозяина в брюхо? Вот для этого и нужен был Укх…

Но миновало. Ушел урус тихо, без крови, и погоня должна была быть знатной, должна была прославить имя славного Ыгбея на весь караван.

Добрая потеха!

Если бы не проклятый Эгурбей…

Никак не ожидал веселый кочевник такой подлости от молодого воина. И ведь пришел к нему с поклоном, с почтением, мол, окажи честь, будущий мой родич, тот, кто скоро уведет к себе в шатер мою дочь, поедем вместе за беглым рабом. Славная будет охота, кровь разогнать, вольным ветром подышать да удаль потешить.

И тебя зову, и людей твоих верных!

При всем утреннем сходе подле главного шатра, где собирались по обыкновению степняки на больших постоях и позвал…

Даже не кивнул гнусный Эгурбей, не удостоил взглядом. Только усмехнулся узкими губами, тонкие усы растянув, и процедил надменно:

– Как может сын степей не уследить за своим рабом? Может, также он следит и за своим табуном, за своим шатром… За своими женами?

Это было оскорбление.

Это был вызов. И первым желанием Ыгбея было шагнуть вперед на кривых ногах, присесть лихо, как в конной атаке, и сунуть кривой отцовский нож в брюхо наглому выскочке.

Очень хотелось, но понимал он, что ответ на слово делом навсегда заставит уйти его из каравана, стать изгоем. А в степи одиночку почти всегда ждала смерть.

Оттого и был столь нагл Эгурбей, чуял свою безнаказанность. Потому как сейчас он легко мог отказаться, даже если кочевник вызовет наглеца на сабельный бой в кругу Правды. Скажет, мол, не по руке ему, первому охотнику племени Хатлы руки и оружие марать о того, кто в своем шатре порядок навести не может. Даже не сам скажет, через прихвостней передаст.

Молчал общий сбор. Глядели пристально на Ыгбея старейшины, будто вопрошали – ну что, некогда славный дозорник, как будешь честь возвращать?

– Верну раба, – прошипел кривоногий кочевник, глядя на обидчика. – Вернусь. А как встану в один ряд с тобой, сын грязной ху (бранное слово, выдуманное наречие племени Хатлы), тогда и поговорим с тобой. Пусть Степь нас рассудит.

И пошел прочь. Не слушал он ни ропота толпы, ни визгливых проклятий, что бросал молодой воин ему в спину (метко попала стрела оскорбления кочевника), ни невнятного бормотания старейшин.

Забава обернулась позором.

А какая должна была быть потеха…

Немного воинов вызвались ехать с Ыгбеем. Даже среди родичей, которые кровью были связаны помогать степняку, оказалось вдосталь тех, кто под самыми разными предлогами норовил отбрехаться. Не более дюжины людей собралось. Крохи, песчинка пыли для Степи, коль посудить.

Но все лучше, чем ничего.

Так рассудил степняк, спешно седлая верного коня. Обида, лютая обида жгла сердце, а потому поспешал он во что бы то ни стало разыскать беглого уруса, наказать строго, люто, а после…

Жди, шакалий выкормыш Эгурбей. Жди!

Оттого и хрипел под Ыгбеем почти загнанный скакун, оттого и рвала, резала ветром голый торс Степь, бросала в лицо пыль трав.

Всю ночь мчал яростный степняк свой отряд, метался по бескрайним просторам, каким-то тайным, злым чутьем направляя лошадь. Не останавливался ни след выискивать, ни землю слушать. И было ему совершенно неважно, что ропщут за спиной родичи-спутники, что шепчутся, мол, совсем пелена погони застила взгляд цепкого Ыгбея. Никого не слушал, только сердце слушал.

Он гнал коня вперед, даже когда над Ржавой Степью повисло жаркое солнце. И когда вдруг вдали показалась едва заметная темная точка, он даже не улыбнулся довольно.

Только крепко ударил пятками бока жалобно заржавшего коня.

Он не слышал, как испуганно бормотали позади родичи:

– Эгбей-харын. Харын! Гха! (Эгбей-следопыт, ястреб, тот, кто сыщет, что угодно, колдун. Выдуманное наречие племени Хатлы)

Смуглое лицо жег раскаленный ветер Степи.

* * *

Бежать было бесполезно – это Отер прекрасно понимал.

Разве что дать повод преследователям позабавиться, не более. Или же разозлить. А потому юноша не сдвинулся с места, глядя, как конные неумолимо и быстро нарастают, становятся ближе.

Он стиснул зубы и потянул ножик, твердо решив для себя, что лучше умереть в неравном бою, чем до конца своих дней быть невольником, и прекрасно понимая, что после побега Ыгбей не будет сквозь пальцы смотреть на вольности раба. Закуют в кандалы или, что еще хуже, будут таскать на аркане, как собачонку.

Нет уж, лучше смерть!

Топот нарастал, казался теперь оглушающим, заполонившим всю степь. Вот уже можно было рассмотреть и лица степняков, и раскрасневшиеся бешеные глаза лошадей, и блеснувшие на солнце кривые сабли, и…. арканы.

Отер с ужасом понял, что кочевники в самую последнюю очередь хотят его изрубить и будут пытаться пленить беглеца, чтобы… Унизить, наказать, запытать на потеху племени и в назидание другим?

Он крепче сжал рукоять ножа и собрался было прыгнуть под ноги ближайшей лошади, нырнуть под торсом, полоснуть бедро всадника. В надежде пустить кровь, а там уже не удержатся, пустят в ход железо…

Парень очень мало знал о конном бое и о том, насколько кочевники удалые наездники, а потому не успел он и сообразить, как налетевший скакун вдруг свернул, пошел боком, ведомый хозяином, и резко ударил крупом юношу. От мощного толчка конского торса Отромунд тут же отлетел на добрых пять локтей, покатился кубарем, подминая под себя траву, поднимая целое облако пыльцы и сухой земли.

В глазах потемнело, в голове зашумело, и мир вокруг наполнился конским ржанием, гулом земли и гортанными невнятными выкриками. Среди них Отер, казалось, слышал голос Ыгбея. Тот что-то зло орал на родном языке Хатлы.

Через миг грудь обожгла страшная боль, которую почти тут же догнал свистящий звук. Хлыст полоснул наотмашь, с оттягом, разрывая кожу. Невольно из глаз парня брызнули слезы, чтобы тут же сваляться в грязные комки на измаранных щеках.

Он попытался встать, но его вновь с силой толкнули обратно на землю. На этот раз сапогом в плечо. От такого удара его крутнуло и бросило в траву.

Почти сразу сверху навалились, не давая двинуться, повернуться, вдохнуть. Чье-то колено с силой вжалось меж лопаток, а на затылок опустился увесистый кулак. Безуспешно пытаясь сопротивляться, Отер чувствовал, как его руки ловко опутывают веревки, стесняя движения, на давая даже дернуться. Очень быстро с путами было покончено и беспомощного юношу несколько рук шустро подняли на ноги.

Все еще пытаясь прийти в себя от толчка лошадиным крупом и ударов, молодец только мотал головой и пытался выплюнуть набившуюся в рот землю.

Не сразу, но он начал хоть что-то различать. Перед глазами все плыло, но вскоре он смог разглядеть обступившие его конские тела, возвышавшихся над ним хмурых степняков и синеву неба. А еще прямо перед ним застыло лицо Ыгбея, и выражение его не сулило юноше ничего хорошего.

– Я тебе, урус ллэ, – сказал он свистящим от злости шепотом, – покажу, как на добро подлостью отвечать! Я принял тебя, давал волю. Ходи по каравану, смотри, где хочется, думай, что хочется. Только дело делай. А ты, словно норный змей, ужалил кормящую тебя руку! Не зря говорил мой отец, да увидит он бескрайние пастбища: помни, сын – люби степь, как мать, лук, как брата, и никогда не жалей раба, потому что только слабый позволяет пленить себя. А слабость порождает зло!

Он поджал и без того узкие губы, которые на смуглом скуластом лице его теперь походили на шрам, и собрался было поворачиваться, но замер. Почесал потную от скачки и жары голую грудь и процедил:

– Прав был отец. И дед прав был, когда всем рабам племени Хатлы вшивали в ступни конский волос. Ходить можно, сбежать нельзя. Слабы мы стали, забыли наставления предков. Ну ничего, пора, значит, вспоминать. – Он бросил на юношу холодный взгляд и закончил: – Вот на тебе и вспомним, урус ллэ! Гха!

С этими словами он легко взлетел в седло и махнул спутникам. Отера тут же подбросили и без особой ласки перекинули, словно тюк, через спину одной из лошадей.

Провожая взглядом Ыгбея, Отер успел заметить, что его заветный ножик опять поменял хозяина.

«Который раз расстаюсь с ним!» – мелькнула мысль в голове парня. Но почти тут же стало не до размышлений – лошади пошли бодрой рысью, и мир вокруг заплясал.

За то время, что возвращались к постою, парень мог слышать обрывки разговоров кочевников. Хоть немного, но он стал понимать речь Хатлы, но лишь настолько, чтобы уловить восхищение Ыгбеем за чутье, что помогло в бескрайней степи выйти на беглеца. Да еще что надо резать Эгурбея. Как подлое… он не мог разобрать, как кого, однако последнему это не сулило ничего хорошего. Отер даже призадумался на миг, что же такое могло случиться за время его бегства, впрочем, это мало волновало юношу. По всему выходило, что ждет его впереди незавидная доля.

Сам Ыгбей более с ним ни разу не заговаривал.

И вновь тряска, и вновь пляшет мир вокруг того, кто перекинут через круп лошади.

Слушая дробный топот копыт, парень очень быстро пришел к одному умозаключению – что бы ни случилось, он будет вновь и вновь пытаться сбежать. Хоть с вшитыми волосами, хоть на карачках, хоть ползком. Только перед этим обязательно заберет свой ножик.

Желательно с бездыханного тела Ыгбея!

Эх, как жаль, что все же не довелось выйти к дозору витязей… Ведь было так близко. Думать об этом не хотелось, а все же нет-нет, да и мелькало. И тогда хотелось выть.

К вечеру второго дня вдали показались шатры караванного постоя.

Следующую ночь Отер провел в неком подобии клетки. Сразу по возвращению в стан его отволокли в главный шатер, порядком отмутузили, после чего посадили под замок. Где он и провалялся в душных, вонючих потемках до самого рассвета.

Он не сомкнул глаз. И дело было даже не в саднящей ране на груди, которую наспех обмазали какой-то пахучей дрянью, чтобы не дать рабу помереть от грязной крови, пусть даже и плохому рабу!. Парень терзался от упущенной свободы, которая была так близко. В голове его бродили мысли о недосказанном родным и любимым, но теперь все это казалось таким пустым, незначительным. Ночь прошла в дикой тоске, которая сменилась мрачной решимостью.

Когда в редкие щели шатра стали пробиваться робкие первые лучи, за ним пришли. Два молчаливых степняка, крепких, скуластых, похожих, словно братья. Ни слова не говоря, они выволокли вяло сопротивлявшегося Отера прочь из клетки и потащили наружу.

После сумерек утренний свет показался слепящим до боли. Юноша хотел было прикрыть глаза ладонью, но руки его почти тут же вывернули, вновь обвязали путами и толкнули в спину так, что он слетел с деревянного помоста и рухнул на утоптанную уже землю. Мелкие камешки больно впились в плечо, разодрали и без того многострадальные штаны и рубаху, обожгли щеку.

Парень шумно выдохнул и попытался подняться, насколько это позволяли скрученные за спиной руки и раны. Это удалось сделать лишь с третьего раза, и все то время, что молодец пробовал, вокруг не раздалось ни звука. Хотя он чувствовал каким-то тайным чутьем, что на него устремлено множество взоров. Когда же Отер обрел способность видеть и распрямился, то, как и ожидал, он обнаружил себя в большом круге кочевников.

Здесь собралось, кажется, все племя Хатлы. Воины, погонщики, дозорники, мужчины, женщины, многочисленная детвора. Можно было разглядеть в задних рядах испуганные и любопытные глаза рабов. Даже им дозволили явиться на сбор, дабы потаращиться на невиданное. Сидели отдельной группкой старейшины, седые сморщенные старики, закутанные в непомерно широкие халаты и укрытые шкурами, расположились прямо на расстеленных по такому случаю цветастых коврах. Щурились, глядели на Отера, жевали беззубыми ртами.

Никто не произнес ни слова. Не было ни криков презрения, ни ропота, ни воинственных воплей. Лишь ожидание и любопытство.

Юноша повернул голову и увидел, как в одном месте круг людей дрогнул, ненадолго раздался в стороны, пропуская через себя человека, и тут же сомкнулся за его спиной. Парень узнал его сразу – голый по пояс, кривоногий, со слегка пружинящей походкой. Когда-то веселый дозорник Ыгбей теперь быть суров и сосредоточен. Он подошел к Отеру, остановился локтях в семи и заправил большие пальцы за подворот кушака. Перекатился с пятки на носок, как когда-то на помосте, и поглядел прямо в глаза юноше.

Тишина. Томительная, давящая. Кочевника никто не торопил. Видать, зрело что-то невиданное, иное. Оттого и молчали старейшины, не галдели люди. Ждали…

Дождались.

– Когда-то, – хрипло закричал Ыгбей, и парень невольно дернулся, таким чужим и непривычным показался ему голос степняка, – славное племя Хатлы наводило ужас на всю Степь от улусов полканов до жарких барханов южных смертных далей! Никто не мог даже подумать о том, чтобы идти поперек нашей тропы, брать наши выпасы, дышать нашим ветром! Никто!

Кочевник раскинул руки и обвел взглядом толпу, остановился на десятке воинов, стоявших особняком, среди которых Отер признал и Эгурбея, виденного несколько раз на обрядовых гуляниях.

– Потому что наши предки знали, что есть залог силы! – зарычал Ыгбей. – Единство! Любой в высоких травах знал, что Хатлы как крепкая веревка, переплетены так туго, что не разорвать! И даже псы Серой Матери трижды думали своими косматыми башками прежде, чем соваться на земли нашего племени!

Ыгбей ткнул пальцем в нахмуренного Эгурбея и возопил:

– Мы забыли про это!

Кривоногий степняк не удержался, сплюнул в сторону недруга и повернулся к старейшинам.

– А еще предки знали, что сила – это страх! – Кочевник крепко, до хруста сжал кулаки и потряс ими. – Страх врага перед единством! Страх союзника перед мыслью измены! Страх… раба прогневать хозяина! Потому что всегда приходит кара, страшная и неотвратимая.

Он возвысил голос настолько, насколько это было возможно:

– Мы! Забыли! И это!

Ыгбей медленно прокрутился вокруг себя, словно желал заглянуть в глаза всем и каждому, кто собрался в это утро подле великого шатра. Он поворачивался и поворачивался, пока вновь не остановился на лице Отера.

– Но мы вспомним! – негромко просипел он и вдруг коротко, оглушающе свистнул.

Почти тут же в юношу вцепились крепкие руки, повалили, прижали к земле. Трепыхающийся Отер только и видел, что серое еще небо и темные силуэты пленителей над собой. Да еще медленно приближающегося к нему Ыгбея. В руках которого тускло поблескивал серпик кривого широкого ножа.

Отер почувствовал, как с него стягивают сапоги, как кто-то невидимый прижимает его ноги, не давая ни брыкнуться, ни елозить ими. И только теперь парень осознал, что слова степняка там, во время побега, не были простой угрозой. Вошьют, значит, в пятки волос конский и быть тебе колченогим до конца дней.

От ужаса и отчаяния парень протяжно завыл и стал неистово биться.

Тщетно.

– Беглый раб должен навсегда уяснить, что за все будет кара! Иначе его хозяина перестанут уважать! Перестанут бояться! – От злого шипения Ыгбея юношу забила мелкая дрожь.

– Держите крепче! – бросил степняк кому-то и добавил: – А после я смою обиду рода Ыгбеев кровью наглеца Эгурбея! Держи, я сказал! Волос неси!

От нестерпимого страха в голове парня шумело, сердце готово было выскочить через горло, а протяжный вой сменился не бессвязную брань. Ему казалось, что он уже ощущает пятками прикосновения стали, что вот-вот тусклая железная полоса рассечет податливую плоть, чтобы…

2. Сказ про волосы в пятке, собачьи головы да ножик заветный (часть 3)

Жужжание.

Не сразу юноша смог понять, наяву ли слышит он его или же успел повредиться рассудком. Но нет, оно нарастало, силилось и переросло в тяжелое низкое гудение.

Чтобы спустя миг смениться множеством криков боли и отчаяния.

Хватка, державшая его, местами ослабла, но молодец не успел даже дернуться, так как почти тут же на него упало что-то тяжелое. Придавило.

Юноша почувствовал, как по его шее течет нечто теплое, тягучее, и тут же сообразил, что на нем лежит мертвец. Видимо, один из родичей Ыгбея.

В голове засновали в суматохе мысли. Что стряслось? Свара? Эгурбей решил напасть на недруга? Прямо при старейшинах на священном сходе в круге? Или же враги? Набег соседнего племени, которое проморгали дозорные? Хотя, может, и они были тут, среди собравшихся, из любопытства оставив посты? Или может внезапная атака русичей? Решили витязи светлые поизвести племя бесерменское да выполоть степь вблизи границ?

От последней мысли Отера обожгла отчаянная, невозможная надежда. Он заметался, задергался и обнаружил, что больше ничто не держит его. Поворочавшись и скинув остатки пут, он с силой крутнулся и сбросил навалившееся тело вбок. После чего встал на четвереньки и бегло огляделся.

Да, до него теперь не было никому никакого дела, однако и все его догадки оказались неверны. Потому как Отер и в страшном кошмаре не мог бы себе представить то, что творилось нынче на постое каравана Хатлы.

Земля дрожала так, словно сотни лошадей вдруг взбесились и рванули прочь. Там и тут мелькали бегущие в ужасе люди. Еще плохо понимая, что же стряслось, Отер приметил, что на вытоптанной земле, где еще недавно был людской круг племени, тут и там лежат неподвижные тела. Из них, из земли, из придавленной травы торчали стрелы. Ими, казалось, было усыпано все кругом, и оттого чудилось, будто под землей ворочается громадный еж.