Текст книги "Дурак. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

В то, что он идет умирать, Отер не сомневался ни мгновения. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы скумекать – бредя по бескрайней Ржавой Степи наобум, не ведая ни направления, ни дороги, без запасов воды, да имея при себе лишь украденный ножик, вероятность выжить была примерно такой же, как у червя вернуться в добром здравии с рыбалки.

Поначалу юноша вздыхал, что в бурной реке, что каким-то чудом не утащила сразу на дно, сгинул верный его меч. Вздыхал, но сам понимал, что толку от верного оружия было б чуть – как оставят силы от жажды и голода, так много не навоюешь. Потому ворчал для виду молодец и брел дальше, продолжая то корить себя, то размышлять. что лучше было бы встретить стрелу кочевника, чем шакалов. Да, легкая смерть она всегда милее, что ли.

Однако ни степные хищники, ни набежники так и не удостоили несчастного юношу своим вниманием, и на третий день блужданий Отер понял, что скорее всего уготована ему самая лютая и долгая погибель. Он пожал плечами и поплелся к горизонту.

Что ж, значит, заслужил.

Сейчас, лежа в густой траве, почти впав в беспамятство, Отромунд словно во сне разглядывал обрывки последних дней, что проносились хороводом перед глазами. Отчего-то вся прошлая жизнь его смешалась мигом в какое-то единое булькающее варево, из которого всплывали пузыри-воспоминания. Выходили на поверхность, кружили, показывая на жирной поверхности бок былого, и лопались, вновь смешиваясь с остальной жижей.

Вот увидел он, как в ночи покидают они с дядькой Опашь-острог. А здесь, в зимней стуже, мчит от них прочь девка-красная, что мертвячкой снегуркой оказалась, ныряет в ужасе диком сквозь костер и вспыхивает… искрит. Следом являлась ночь, северная, бледная, каменистая, и жалкий островок костра, от которого невольно отсаживается статная бледная девка-богатырша, зыркает на жалящее пламя бельмами глаз… Меняются пузыри прошлого, кружат, вертят. И со дна поднимаются совсем недавние, свежие – как взмывает он над крутым обрывом, подхваченный сильными руками полкана, как летит в бурную реку…

Он сам толком не понимал, что было дальше. Лишь холодные объятья воды, гул, забивающий все и вся вокруг, и чехарда. Помнил, как тело его било и бросало из стороны в сторону, кружило, как на ярмарочных забавах-покатушках, не давая прийти в себя, вдохнуть, разобрать хоть что-то. Как тяжесть пут и ржавой железки тянет вниз, на каменистое дно, и как…

А вот как нырнул из-за пазухи в ладонь, спеленутую путами, краденный ножик, не мог вспомнить. Да как-то так легко все вышло, само собой, что и опомниться не успел. Чиркнул по крепким веревкам, высвободился и тут же смачно приложился головой в бурном потоке о случайный окатыш-валун.

Как на берегу оказался тоже не помнил. А как отлежался да чуть порадовался, что еще доведется немного полной грудью подышать, так и сообразил запоздало, что коль и выпадет, то не очень долго. Потому как на все окрест, куда ни брось взгляд, простиралась бескрайняя Ржавая Степь. Лишь бурлила за спиной река.

Недолго решал-думал молодец, как быть ему. Не было видно вдали ни становища полканов, ни других поселений, а значит, отнесло его порядком. Хорошо было б вдоль реки идти, конечно, да только смекнул парень, что одним концом идет она аккурат обратно к конелюдам. А уж те второй раз точно решат не резвиться да и порешат одним махом вора. Вторым же хвостом синяя змея уносилась в самое сердце степи. И вот тогда уж было б лучше идти в лапы полканов. Отер подумал, подумал да и порешил взять крутой крюк, дабы обойти на десяток верст улус, миновать его и выбраться на тропу, по которой он с обозом торговым и приехал. А там уж их дождаться. Вряд ли полканы злость на простых людях срывать будут, не по их укладу такое. Нет в том доблести богатырской. После – обратно, домой. Повиниться перед дядькой и покорно в Опашь-острог возвертаться. Авось, минует.

На том и порешил.

На третий день пути Отер стал подозревать, что что-то пошло не так. Степь все не менялась, а заветная тропа или хотя бы цветастые флаги улуса полканов вдалеке так и не показывались.

На пятую ночь он окончательно убедился, что заплутал.

И вот теперь, лежа в пряной траве, парень тихо смеялся. Он чувствовал, как ведогонь внутри него вот-вот дрогнет и шагнет прочь из бренного тела. Уже вот сейчас…

– Аха, чэ! Излембэ хтма!

«Вот уж не думал, что яга, что явится за мной, будет так чудно говорить, » – отрешенно подумал в дурмане Отер, совершенно не заботясь о том, что пограничницы давно уж никого не забирали, да и вообще с чего бы им болтать с умирающим. Однако праздные раздумья его были прерваны. Юношу очень резко вздернули вверх и попытались поставить. Не открывая глаз, парень хотел было возмутиться такому обращению со стороны душеводительницы и даже открыл было рот, но вместо этого вновь осел на непослушных ногах и на этот раз стал терять сознание.

– Аха иш! Урус ллэ! – раздалось откуда-то приглушенно кудахтанье яги.

«Красиво изъясняется все ж!» – успел подумать Отер и окончательно провалился в забытье.

* * *

Вырвали юношу из густого мрака беспамятства, надо сказать, весьма грубым, если не хамским способом. Сначала на бедную голову было вылито целое корыто премерзейше воняющей тухлой воды, после чего почти сразу же в бок пребольно врезался мысок сапога. Хорошо так, с оттягом. Весь процесс приведения в чувства сопровождался невнятной речью и гоготом многих голосов. Впрочем, такой метод заставил парня начать очень быстро соображать и догадаться, что за одним пинком вскорости непременно последует новый, а потому он, еще не открывая глаз, умудрился вскочить на четвереньки и отпрыгнуть куда-то вбок. И лишь потом замотал головой и проморгался.

Рука парня уже невольно рыскала в поисках ножа за поясом. Но последнего все никак не сыскивалось.

Вокруг был полумрак, но не те тягучие холодные вечерние сумерки, что бывают на границе ночи. Нет, все здесь скорее напоминало полутона хлева, в который входишь с яркого дня и ждешь, пока глаза пообвыкнут. Яркие солнечные лучи, что пробивались в щели неведомой постройки и плыли в пыльном воздухе, только добавляли сходства.

Отер с тревогой стал озираться и почти тут же приметил, что место, в котором он оказался, больше напоминает юрту или шатер. Такой, какие были у полканов. От этой мысли по спине у парня пробежал холодок – коль угодил он обратно в лапы конелюдов, то теперь уж точно не удастся обмануть смертушку! Да и сами полканы, небось, захотят вдоволь позабавиться. Однако ж почти сразу мимолетный страх прошел, потому как молодец смог разглядеть в неверном свете множество людей. Стояли и сидели они вдоль стен, увешанных цветастыми тяжелыми полотнищами и коврами. Почти все были одеты в длинные плотные кафтаны, обильно украшены мехами и кожей. Лиц почти нельзя было разглядеть, но отчего-то Отер сразу смекнул, что оказался у какого-нибудь из племен степняков, которых кочует по Ржавой Степи невиданное множество. Парень не удержался, выдохнул и даже глуповато улыбнулся.

Впрочем, почти сразу он сам себя одернул:

«Чему радуешься, дурачок? Что от смерти тебя избавили? Так, а будет ли та жизнь лучше погибели? Чай, не знакомцы добрые, чтобы привечать».

Мимолетный свист воздуха и острая боль подтвердили опасения парня. Невольно он зашипел и схватился за ужаленное место, а кривоногий, как и все степняки, голый по пояс, потный кочевник уже шел к нему, с довольной улыбкой наматывая хлыст на предплечье. Отер быстро смекнул, что это было так, для острастки, чтобы он сразу уразумел, куда попал – захоти степняк и легко бы распорол таким кнутом плечо парня до кости. А так, лишь кровь пустил. Пустяк.

Кочевник не спеша двигался к юноше под галдеж и хохот остальных степняков, а Отера все не покидало странное ощущение. Не понимал он – в голове ли еще мутится или же чудь под землей новые норы роет, что твердь сотрясается, а потому все плывет и дрожит перед глазами. И лишь когда идущий к нему голый степняк чуть дернулся, а где-то под полом порядком тряхнуло и громыхнуло, парень с изумлением догадался, что шатер… движется.

Все же силы, изрядно истощенные от блужданий по степи, оставили его, и под новую волну гогота Отер повалился на деревянный настил. В ухо бил скрежет и скрип невидимых осей.

«Будто на телеге лежу,» – с удивлением подумал молодец и бездумно уставился на пыльные сапоги с загнутыми носами, что встали прямо у лица.

– Урус ллэ! Хай гулпе! – раздался откуда-то сверху глумливый рык.

И спустя миг в животе будто лопнул бурдюк, переполненный болью.

Хохот.

Хозяин, тот самый кривоногий кочевник с плетью, после показательной порки поведал Отеру, что жалкая жизнь юноши более ничего не стоит. А если чего и стоит, то только той цены, которую он, храбрый Ыгбей, за нее назначит. И слушаться теперь ему, сопляку, надобно только Ыгбея, потому что именно он, отправившись в дозор перед караваном, приметил с холма умирающего да спас его от лютой гибели. А то стал бы он, урус ллэ, блуждающим хтхэ и бродил бы по бескрайним степям. Незавидная доля даже для врага. А они, гордые и храбрые кочевники, чтят достойный уход.

В общем, выходило так, что теперь Отер был личным рабом Ыгбея. Чем степняк был крайне доволен.

Выслушав плохо, но все же понятную речь кривоногого (где-то степняк кое-как наловчился балакать на родном молодцу языке), юноша не нашел ничего лучшего, чем прошипеть:

– Нож верни!

За что и был вновь нещадно бит крутоносыми сапогами.

– Нож, урус ллэ, – выдохнул порядком запыхавшийся, но развеселившийся кочевник, – он у нас только вольным надобен. А ты теперь мой вещь, да! Скажу смешно делать – сделаешь. Скажу траву из-под копыт моего коня есть – съешь. Скажу умереть – умрешь! Гха?

И пошел прочь из большого шатра. Даже не обернулся. Да и остальные собравшиеся почти тут же потеряли всякий интерес к юноше и стали разбредаться.

Лежал Отер и думал, крепко думал о доле своей, о сказанном веселым степняком и о том, что он вернет ножик.

Вернет волю.

Лишь глухой грохот под полом все не смолкал.

Так Отер остался в караване.

Почти сразу выяснил он, что оказаться ему выпала недоля в «гостях» у племени Хатлы. Сами они непременно добавляли к этому либо «Великие», либо «Истинные сыны степей». Это название Отеру ничего не говорило. Однако хозяин парня, весьма охочий до болтовни, поведал своему рабу, что много в Ржавой степи племен, да только истинные наследники великого кочевья только одни (тут юноша даже переспрашивать не стал, кто же это по мнению Ыгбея, быстро усвоив, что непонятливых невольников бьют). Остальные же дети шакалов и поедатели падали (молодец тогда чуть не брякнул что-то вроде «ну то как водится», но вовремя прикусил язык). В общем, выходило так, что вся эта тьма племен, родов и прочих кочевьих ватаг кружит из века в век с выпаса на выпас, то и дело вступая в свары и ссоры меж собой, дабы что-то там доказать. Это если не считать постоянной грызни с русичами или кровавых схваток с псоглавцами.

Помимо этого парень разузнал, что быть ему теперь вечно рабом, так как по законам Хатлы тот, кого спас или пленил степняк (а в случае Отера явно произошло и то, и другое) теперь целиком и полностью принадлежит хозяину. И вообще парень, неблагодарный ллэ, должен в ножки кланяться и славить Вечную Кобылу, что выпала ему такая честь до конца своих дней выплачивать долг жизни Ыгбею.

Доводом к тому были знакомые уже не раз плеть и сапоги. Оба этих довеска не очень помогали в излечении юноши, но, по мнению кочевника, и не мешали. А потому парню, которого на несколько дней оставили в диковинном громыхающем шатре, только и оставалось, что слушать россказни заглядывающего порой к новому рабу Ыгбея да получать тумаки.

Для лучшей усвояемости, видимо.

Когда же юноша, отлежавшись и хоть как-то набравшись сил (тут честь и хвала кривоногому, уразумел, что мертвый раб – плохой раб, дал прийти в себя), сумел выбраться из большого шатра, то он буквально остолбенел.

Стоя на деревянном помосте, Отер смотрел, как мимо него плыла степь.

Клубы пыли от десятков тяжелых низких повозок, на которых раскинулись не навесы даже, а юрты. Топот сотен и сотен копыт. Ржание, несвязные окрики людей, деловито проносившиеся всадники-дозорники… Все это медленно плыло мимо него.

И почти тут же с не меньшим потрясением обнаружил он, что это не степь движется, а он сам. Точнее тот помост, на котором стоял юноша. И громадный шатер, в котором был он до поры. Потому как все это громоздилось на невероятных размеров повозке. Без малого добрых две дюжины колес глухо громыхали по рытвинам. Крепкие кольца лязгали цепями, которые уносились в подпругу и там, дальше, можно было различить в желтой пыли крупы десятков запряженных волов. Гигантский подвижный шатер, размерами с добрые княжьи хоромы, ехал через Ржавые Степи.

Стоя с открытым ртом и даже не замечая, как туда набивается вездесущая скрипучая пыль, Отер думал отчего-то лишь о том, что такая непомерная цветастая шапка видна, небось, за много верст. Да и все сборище кибиток поменьше, многочисленных табунов и конников вокруг наводили такого гама и грохота, что всем окрест было ясно скорое приближение каравана.

В налетающих облаках пыли юноша попытался разглядеть высокие шесты, торчащие к небу на некоторых повозках и даже на самом главном шатре, однако крепкий хлопок по спине отвлек его.

Рядом с ним откуда ни возьмись появился Ыгбей. Ощерился довольно, красуясь крупными, похожими на конские, зубами.

– Крепкий урус. На ноги встал. Хорошо. Значит, Вечная Кобыла еще не хочет вести тебя на своей спине за край Степи, – он заправил большие пальцы за пояс и ловко покачался с пятки на носок, что вызвало невольное восхищение у Отера. При такой тряске, с которой подвижной шатер ехал по ухабам, за благо было вообще не слететь в траву. – Ну, чего рот раззявил? Ждешь, пока дымчатый беркут дохлой полевкой угостит? Ллэ! На вечернем постое меня найдешь, да! Спросишь, любой скажет. Найдешь!

С нажимом повторил он и недвусмысленно качнул бедром, на котором покоилась знакомая уже плеть. После чего кривоногий внезапно резко свистнул и в один мах бросился с края помоста. Юноша даже не успел испугаться, а кочевник уже пропал в клубах вездесущей пыли, чтобы почти тут же объявиться вновь, но верхом. Когда, в какой момент успел возникнуть подле громадной арбы бурый жеребец, молодец не заметил, но теперь веселый Ыгбей ловко кружил на нем, равняясь с помостом.

– Будешь при моей арбе жить. С остальными. Кормить буду, если будешь послушным, гха. Великий шатер, – заорал он, перекрикивая грохот колес и общий шум каравана, и ткнул коротким пальцем на махину за спиной парня. – Он для Великого сбора и для совета племени. Рабам жить нельзя, да!

С этими словами кочевник, так и остававшийся голым по пояс, удало пнул в бокам коня и мигом растворился в череде табунов и обозов.

Отромунд стоял на трясущемся помосте, прищурившись. Что ж, надо искать на вечернем постое кочевника. А там уж поглядим.

На дальней кромке степи полыхал заваливающийся закат, отчего столбы пыли неприятно походили на чад пожарищ.

* * *

Минуло две седьмицы с той поры, как Отер стал частью каравана племени Хатлы.

Юноша кое-как обжился в обозе веселого Ыгбея, весьма богатой по племенным меркам юрты, в которой помимо него и хозяина также вели свое житие-бытие три жены кочевника и целая орава разномастной ребятни. Было их такое множество, что Отер быстро бросил робкие попытки пересчитать неугомонную ватагу. Из других рабов у Ыгбея, помимо Отера, также был дряхлый уже старик, молчаливый и вечно смурной. От него юноша за все время так и не услышал ни слова. Лишь все от того же кочевника узнал, что когда-то много переходов назад отец Ыгбея, давно ушедший за край Степи, пленил в великой битве с племенем подлых Гургар этого самого дядьку. Само собой, тогда-то он был крепким славным воином, а после – крепким усердным рабом. Но бег Вечной Кобылы не остановим, а потому отец давно покинул караван, а некогда крепкий раб превратился в дряхлого старика. Которому и было поручено обучить нового урус ллэ нужным умениям.

Старик, которого меж собой домочадцы Ыгбея звали просто Укх, только вздохнул недовольно, скривил горбатый темный нос и послушно кивнул.

За первые дни Отер усвоил одно – труд раба в караване нелегок, однако ж и терзать на износ его никто не собирался. Больно ценились лишние крепкие руки у кочевников. Весь быт парня теперь состоял в том, чтобы следить за частью табуна кочевника да выполнять всякую мелкую работу, которую сам Ыгбей или его родня считали слишком низкой для себя. Однако ж почти всегда старый Укх, глядя на то, как неуклюжий парень в очередной раз портит подпругу или же рвет подседлок, лишь молча отстранял юношу и делал все сам. Хорошо хоть, что не бежал с жалобой хозяину, а то не миновать Отеру плети.

С лошадьми у молодца тоже не очень ладилось. И сам он поглядывал всегда на эту животину с опаской, и кони словно чуяли в нем что-то неладное. Храпели, сторонились, а то и норовили куснуть за плечо.

Но все же кое-как парень обжился и старался выполнять обязанности, памятуя наказ Ыгбея, что еда из остатков семейного котла лишь для исполнительных рабов. А потому на вечерних постоях, которые случались после длинных, полных опасностей и трудов перегонов, почти всегда Отеру и Укху было чем поживиться, когда все родичи Ыгбея насытятся.

Так день сменял день. Юноша понемногу начинал понимать, чем живут и как живут кочевники, а заодно и примерялся, как бы ловчее выбрать момент для побега. Он ни на миг не отпускал эту заветную мысль с той самой поры, как пришел в себя в главном шатре и получил свой первый шрам от хлыста. Да, за многое ему предстояло повиниться перед дядькой, перед Избавой и родней, но сделать это свободным человеком. А уж оставаться до конца жизни при караване совсем не входило в планы парня.

Тем более, что перед глазами всегда маячил Укх – молчаливое будущее, которое могло ожидать Отера здесь.

Да и это только, если веселый Ыгбей не решит продать раба, или же горячие кони ненароком не потопчут парня.

А потому не проходило и дня, чтобы молодец не помышлял о бегстве.

Как-то в одну из ночей великий караван племени Хатлы встал на очередной постой. Кони были стреножены, котлы с похлебкой опустошены, многие из степняков устало разбрелись спать до зари. Дозорные кружили где-то в черной смоле мрака, лишь иногда выныривая в робкие отблески костров.

Где-то вдали, у одной из юрт, кто-то тянул непонятную и тоскливую песню, тягучую и чужую для ушей Отера, но от нее у парня щемило сердце и вспоминался вдруг родной дом.

Чтобы как-то унять нахлынувшую тоску, юноша поворошил тлеющие угли. Пустое, а все дело. В нос ударил запах подпаленной травы и жженого кизяка. Парень поморщился – все никак не мог он привыкнуть к многочисленным терпким ароматам степи. По ту сторону кострища раздалась усмешка.

Парень покосился на сидевшего поодаль Ыгбея и промолчал. Как обычно голый по пояс кочевник, который чуть ли не единственный из всего племени презирал плотные халаты, доспехи или хотя бы рубахи, громко поскреб ногтями грудь и громко отрыгнул.

Почавкал.

Кочевник явно был в добром расположении духа. И дело было не только в обильном и отменно вкусном вареве, что нынче вечером сотворил старик Укх (хотя и это тоже играло немалую роль). Ыгбей был доволен, что благополучно разродились две кобылы в табуне и что старшая дочь, имя которой Отер не мог даже выговорить, вот-вот должна была перебраться в другую арбу. Выходила, значит, замуж. И не за кого-то, а за самого Эгурбея, славного воина племени и лучшего охотника. Да к тому же за красавицу дочку был дан хороший выкуп. Богатые ковры, добрые седла, тугой лук. Хорошо! И в шатер семейный богатство, и породниться с крепким воином большая удача. Гха!

Ыгбей сыто щурился и глядел на юношу. Отер, который уже немного уразумел привычки кочевника, выпрямился и приготовился слушать. Любил порой кривоногий степняк засидеться у костра, поговорить о пустом.

Вот и сейчас он слегка откинулся спиной на колесо стоящей прямо тут арбы и начал негромко:

– Вы, урус ллэ, почему злые? Потому что ваш караван всегда стоит. Кругом одно и то же. Та же вода, та же трава, небо то же. Тоска, да! Вы потому и идете чинить беду. Себе ли, соседу, не важно. Потому как на месте стоите. А дух он воли просит. Вот у Хатлы – каждое утро новая степь. Нет стен, нет границ. Только ветер и солнце. Потому и любим мы жизнь, гха!

Отер молчал.

Он знал, что надо просто слушать. Почему-то Ыгбей был твердо убежден, что степняки все сплошь счастливые и добрые, а урусы, как звались тут жители Руси, кровожадные варвары. Притом не смущала кочевника ни постоянная грызня и сражения меж племен, ни многочисленные набеги самих степняков на граничные остроги. Однажды Отер даже попытался возразить, но степняк лишь громко засмеялся, а на следующий вечер оставил парня без еды. Чтобы, значит, неповадно было перечить хозяину. Юноша уяснил и с тех пор лишь внимал.

– Тучны стада, сильны ветра родной степи, – нараспев протянул Ыгбей и ненадолго замолк, вслушиваясь в затухающую далекую песню. – Оттого и поем мы, потому как счастьем полны, да! А урус ллэ только молчат и таят злобу. Вот как ты сейчас!

Он ткнул пальцем в сторону парня и захохотал.

– Послушной женой будет дочка, – вдруг мгновенно, словно в седло вскочил, поменял тему степняк. – Много сильных воинов родит славному Эгурбею. Придет ко мне Эгурбей и скажет: «Ыгбей, а пошли со мной в набег на урус ллэ!» И пойду! Да?

Он вновь засмеялся, явно подначивая Отера. После махнул рукой и с ленцой добавил:

– Не злись, урус, зло сердце сжирает, как пожар степь, ведь…

Внезапный протяжный то ли вой, то ли крик разнесся в черной ночи.

Молодец не сдержался, дрогнул. Рука невольно легла на пояс в поисках меча. Дернулись пальцы, разжались, не найдя заветной шершавой рукояти.

Вой вновь повторился.

Знакомый с детства, привычный, но неизменно страшный.

Крик вернувшегося. Крик злобы и боли того, кто не нашел путь в Лес.

Где-то в ночи выл мертвец.

Ыгбей же так и оставался спокойным, даже не дернулся. Лишь наблюдал за напрягшимся рабом и скалил крепкие зубы.

– Никак не обвыкну, – зачем-то пробормотал парень, устыдившись.

– Вот потому мы и великие Хатлы! – кочевник гордо стукнул себя кулаком в грудь. – А вы урус ллэ! Да! Блуждающий хтхэ на шесте. Ему оттуда никуда не деться. Караван спокоен, дети спят, женщины спят. Хтхэ повоет ночь, две повоет, а потом дурной дух уйдет прочь, растворится в ночи. Вот тогда покойника оставим в степи, чтобы земля его приняла. Гха!

И вновь во мраке раздался протяжный крик.

Молодец припомнил, как на второй день своего поселения в шатре Ыгбея Отер все же выяснил, что за многочисленные высокие жерди торчали почти у каждой арбы. Длинные, не меньше пяти-шести саженей, высились они частоколом, тянулись к небу. Поначалу юноша подумал, что это не более чем насадки под яркие тряпки или стяги, на которые падки были, кажется, все без исключения степняки, однако очень скоро он приметил, что к некоторым из них было что-то примотано.

Каков же был его ужас, когда смог разглядеть он, что к шестам были крепко привязаны… люди. С перепугу Отеру даже привиделось, будто были они живые. Содрогались в муках, дергались. И лишь позже понял, что все это были мертвецы. А дергались лишь от ветра и тряски. Хотя…

Решился тогда юноша, спросил у Ыгбея про то на очередном постое. На удивление, веселый кочевник не высмеял парня, не отходил плеткой. Усадил рядом, ткнул на один из торчавших шестов и сказал:

– Давно Вечная Кобыла не забирает за край вольных Хатлы. Прогневалось небо на всех сынов степей. И на урусов прогневалось. Умирает человек, а не уходит, становится заместо этого блуждающим хтхэ. Злым духом. Крови хочет, жизни хочет. – Он помолчал и продолжил: – Однако не навечно хтхэ в мертвеце сидит, быстро иссыхает он без зла причиненного. Потому и догадались сыны степей привязывать ушедшего к высокому столбу. Чтобы в степи блуждающего хтхэ не оставлять, чтобы себя и других уберечь. Повисит хтхэ на шесте, повоет. Кто одну ночь, кто три. А там и упокоится. Уйдет дух из тела.

Слушал тогда Отер кочевника, глядел на ворочавшегося на шесте мертвеца и мотал на ус. Выходит, степняки дикие свои способы вывели, как с вернувшейся нежитью бороться. И впрямь, все время в пути, ни дня без движения, нет времени сиднем сидеть, ждать по ночам трупаря да рубить его. А вот привязать да за собой возить – самое то. Выходило, что колья те, что в небо топорщились у каждой арбы, были чем-то вроде семейных, родовых упокоителей.

Вот тебе и кочевники, подумал тогда парень.

Хитро.

Вдалеке, словно вспугнутая завыванием мертвяка, стихла песня.

Ыгбей поковырял в зубах ногтем и вдруг сказал:

– Помню, как отец мой на шесте кричал в первую ночь после ухода… Я, урус ллэ, ничего не боюсь. Ни сабли псоглавца, ни стрелы, ни копья ваших витязей ллэ. А тогда, раб, в ту ночь, я словно ребенок малый забился под арбу. Уши заткнул, голову шапкой меховой укрыл, лежал дрожал и все хотел лишь одного – чтобы перестал старый Ыгбей-Балтур, отец родной, кричать. Чудилось мне, будто меня он звал, да!

Кочевник умолк так же внезапно, как и заговорил. Нахмурился. Видать, устыдился мимолетной слабости своей. Резко поднялся на ноги и бросил скупо:

– Спать, да! Сонный раб – слабый раб. Гха!

Он в один прыжок забрался на верхотуру повозки и скрылся под пологом юрты.

Отер остался сидеть возле почти что истлевших углей и напряженно вслушивался в завывания неунимавшейся нежити. Где-то там, во мраке, привязанный к одному из шестов, бесновался свежий покойник.

Еще вчера чей-то сын, муж, отец.

Рука, словно живя своей жизнью, все искала что-то у пояса.

К утру в голове парня созрел план.

Лист Ведающих: Хтхэ

Облик

Хтхэ, как и любая другая нежить, вид имеют страшный да дикий. Походят они на мертвеца, в чье тело вернулся дух растревоженный и движет им теперь жажда вернуть себе былое. Оттого и бросаются они на людей, хотят испить крови теплой, вкусить плоти. Думают, что таким страшным способом могут влить в себя хоть частицу вожделенной жизни. Хотят на миг обрести ее.

Обиталище

Где хоть раз умер человек, там может появиться хтхэ. Степняки обычно привязывают свежих покойников к шестам, которые возят с собой с постоя на постой, пока мертвец совсем не «иссякнет», однако ж коль доведется убить чужака аль наткнуться на труп, то такой шест оставляют они в степи, вонзив его в землю. Своей нежити-родичей хватает, нечего еще приблуд возить за караваном.

Норов

Как и любая другая нежить, хтхэ кровожадны и жестоки. С ними нельзя найти уговор, нельзя задобрить аль обхитрить, как другого небыльника. Движет ими только жажда крови и плоти живой.

Вняти

Не только земли Руси Сказочной терзают после раскола неупокоенные мертвяки. Страдают от этой напасти и многочисленные племена кочевников, что обитаются в Ржавой Степи. Уж неведомо, куда по их укладу отправляются души умерших, да только и они не находят туда дороги.

Борение

Степняки выбрали свои способы борения с нежитью, что обращается из тел почивших людей. Заместо того, чтобы каждый раз рубить и кромсать мертвяков, они крепко-накрепко привязывают свежих покойников к высоким шестам. Два-три дня хватает, чтобы мятежных дух, что не нашел входа в Лес, достаточно ослаб, чтобы его можно было легко изгнать.

2. Сказ про волосы в пятке, собачьи головы да ножик заветный (часть 1)

Текла невольничья жизнь Отромунда размеренно и одинаково. Днем заботы да указания хозяина, а по вечерам общее харчевание да разговоры у костров. И лишь по ночам, до того, как удавалось забыться тревожным сном, подолгу глядел юноша в черноту неба, усыпанную частыми искрами звезд, и все думал, думал. Все больше, конечно, о прошлых бедах да ошибках, но нет-нет, да и мелькала в голове мыслишка о побеге. Уж больно не улыбалось ему, вольной душе, провести остаток дней на побегушках у Ыгбея.

За то время, помимо прочего, приметил Отер, что почти все кочевники из племени Хатлы, которые имели при себе невольников, не особо-то и пекутся о вольности рабов. Не было на последних ни оков тяжких, ни кандалов кованых. Может, потому, что большинство из них было из других племен степняков? Как понял юноша, все здесь чтили закон – попал в полон, значит на роду написано быть в услужении. Никого из русичей не встречал он более тут. А, может, потому, что вокруг на необозримое количество верст была лишь высушенная трава и палящее солнце? Ведь верная смерть одному соваться туда. Разве что лошадь…

Присматривался Отер, на ус мотал любую мелочишку, любой слух.

И все ждал.

Дождался.

На одном из ночных постоев обронил уже порядком наболтавшийся и разомлевший Ыгбей, что нынче исходит степь соками, сушится трава, и надобно идти к северным краям. Там, мол, еще хорошо можно табуны выходить. И как бы между делом бросил молодцу:

– Оттуда как раз три дня спорых до твоих земель, урус ллэ! – Он оскалился и добавил: – Тоскуешь, да! Брось это, плохие мысли. Новая жизнь, другая. Как говорил мой отец, да пусть вечно он видит солнце, груз прошлого как гнилая подкова – только мучаться и хромать. Гха?

И, как всегда не дожидаясь ответа, подытожил:

– Да и не уйти тебе. Видел я, что ты с лошадьми как глухой с кобызом (смычковый музыкальный инструмент). Жалко смотреть.

Он потянулся и сонно промямлил, по обыкновению почесывая голую грудь:

– Сон смотреть пора, да! Через выпас там будем. Сочная трава, сытые кони, гха!

И кочевник засопел прямо тут, у костра. Видать, крепко утомился.

Отер же призадумался. Слова степняка разбередили в нем тлеющие угли замыслов побега, встревожили, и теперь он размышлял, стараясь унять колотящееся в груди сердце. Лишь мельком подумал он о том, отчего разболтался про такое кривоногий Ыгбей. Желал ли подразнить молодого раба или же подначивал, проверить хотел? Недосуг было о таком размышлять парню – коль везде козни да злой умысел видеть, так и никогда ни на что не решишься.

И Отер принялся готовиться.

У невольников в племени не было ни своего угла, ни крыши над головой, а потому молодцу пришлось выдумывать, куда же прятать все то, что решил он брать с собой. Благо все же очень большую волю давали рабам славные, но нерадивые воины племени Хатлы, а потому не составляло никакого труда то у одной арбы, то у другой урвать нужные припасы. Где бурдюк с водой, где полоску сухого и жесткого, как ремень, мясца, а где и дряхлую веревку. Все это Отер старался неприметно рассовывать по углам шатра Ыгбея, здраво рассудив, что в одном месте хранить такое никак нельзя, а коль найдут жены аль дети кочевника бурдюк или кремень, то мало ли кто сунул. Барахла много кругом, все в хозяйстве нужно.