Текст книги "Дурак. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Он еще раз хихикнул и, повторив: «Эко дивно!», растворился прямо в воздухе.

Ни слова не говоря (да и что тут говорить, когда выбираться надо, а после уж и дать волю чувствам), друзья подобрали спасительное яичко и двинулись в указанном Аукой направлении.

Скрылись в чаще.

За их спинами бледное марево постепенно сменялось ярким осенним днем, и золотые лучи солнца брызнули на полянку. На трех мертвых купцов, заложников у не горящего костра.

Вечных пленников Блуда.

Потому как уклад такой…

Лист Ведающих: Блуд

Облик

Немногие из тех, кто встречался с Блудом, могут рассказать о нем. Те же, кто выжил, в ужасе приписывают ему самые разные черты. Кто придаст туманную дымную фигуру, кто громадные корявые рога, кто огненную бороду, а кто и поменянные местами ступни ног, якобы чтобы путать тропинки. Есть ли во всем этом хоть крупица правды? Кто знает.

Обиталище

Уж неведомо откуда-то повелось, да только в каждому лесу, что хоть немного больше рощицы, непременно обитается свой Блуд. Отчего лешие закрывают глаза на присутствие такого зла в своих владениях, то никто не знает. Шепчутся люди, будто Блуд и есть сам леший, темная его сторона, дикая, страшная, да все больше брешут.

Норов

Зол и беспощаден сей небыльник. Обладает он немалой властью чаровной и способен заблудить любого, кого смог заманить в свое кружение, на свои путанные тропы. Уводит он свои жертвы куда-то в невиданные глубины леса, откуда они уже не возвращаются.

Вняти

Как есть против ночи темной день ясный, так и в каждом лесу против Блуда мрачного назначены лешими охранцы-укоротники из младших лешачков. Где Аука присмотрит за жутким соседом, где Попутник. Не дают они слишком много люда губить, равновесие блюдут.

Борение

Поговаривают, что от Блуда хороший отворот есть, обманка – вывернуть одежды наизнанку, обувку с ноги на ногу поменять да браниться без умолку. Только уж больно напоминает то борение с лешим. Видать, в надежде на двойственность леса то и пользуют. Полезно ли? И врагу не пожелаешь попробовать.

Лист Ведающих: Аука

Облик

Сей добрый лесной дух из младших лешачков не часто показывается на глаза людям, но коль довелось столкнуться с ним нос к носу, то предстанет он непременно как щуплый мужичок-коротышка. Одежд почти не носит, зато любит обряжаться в листву и ветки. И непременно, чтобы на голове гнездо громадное. Очень уж любит. Да еще то ли рог трубный, то ли горн приметный всегда при этом небыльнике. Видать, чтобы эхо выслушивать да пускать.

Обиталище

Как и любая лесная нечисть, обитает он в чащах да дубравах. При каждом лешем водится.

Норов

Ауки, хоть и любят озоровать да покружить неугодных лесу путников, но все же относятся к духам-берегиням. Всегда они заплутавшего выведут на тропки хоженные.

Вняти

Помнить надобно, что сам человек из беды себя вызволять должен, не сидеть сложа руки. Потому и здесь, чтобы откликнулся Аука, чтобы помог, следует позвать его по имени трижды. А уж как отзовется ответным «Ау!» – так следовать за эхом, пока не выберешься.

Да не надо забывать после поклониться лесу и гостинец оставить спасителю. Может, в следующий раз тогда и вовсе плутать не придется.

Борение

Не вызвать духа на бой ратный, не одолеть мечом. Да и зачем отказываться от помощи. Но коли озорует Аука, то самый верный способ – это не поддаваться на его зов, не принимать кружение. Зла, конечно, никакого, да только и проплутать можно порядком, пока лешачок натешится.

Глагол I

– Как, как я упустил это?

Я мерял шагами небольшую темную горницу, в которой мне удалось спрятаться на время от досужих глаз. И, надо сказать, нынче такую роскошь мог себе позволить не каждый – по всему острогу рыскали ратники, дружинники или просто родичи князя. От бессильной злобы которых доставалось каждому подвернувшемуся несчастному… Да их и можно было понять. Почитай за благо им было нынче находиться как можно дальше от хором Осмомысловых, потому как…

Как там любят причитать бабы? Ох, что творится, что творится!

И ведь действительно!

На миг я остановился, тихо зарычал в пустой ярости и пнул ближайшую скамью. Чтобы тут же зашипеть от боли в ушибленном пальце. Тьфу, напасть!

Я проковылял к крохотному оконцу и бездумно уставился наружу сквозь мутную слюду. Подворье было пусто. Ни души, ни промелькнувшего служки. Даже собаки и те каким-то своим звериным нутром, чуя горе, попрятались под лестницы да подполы. Все вокруг будто вымерло… Как мором прошлось.

От этого сравнения, которое было недалеко от истины, я поморщился и с силой сжал пальцами виски. Где-то в голове, на самом дне, под ворохом суматошных мыслей, глухо стучала боль. И теперь мне казалось, что Те, Кто Там, за дверями, лупят в деревянные засовы, ломятся наружу, вопят наперебой: «Выпусти нас, надо что-то делать!» Но я понимал, что все они и сами толком не разбирали, что же нужно, собственно, делать, и что случилось.

Да и никто не понимал.

– Объегорила одноглазая, – я ненадолго зажмурился и оскалился, продолжая давить виски. Я знал, что сейчас мое лицо было особенно отвратительным, представлял, как дергается уродливый шрам, как обнажаются мелкие зубы, выглядывая из-под клочковатой бороды… Но мне было чхать на это. Всегда было. Тому, кто успел посидеть (хоть и недолго) на вечном троне Кощея, уже мало дел до ценностей Были. И все же…

Я открыл глаза и сокрушенно усмехнулся.

– На троне Кощея он посидел, – раздался знакомый голос в голове. – Какой этакий разэтакий. Да тут в кого ни плюнь его седалищем погрел. Да побольше твоего!

– Ты нас сюда привел! Ты доверился твари! И что теперь делать будем? – вторил ему другой голос. Те, Кто Там, выбрались из своих темниц, обступили меня и теперь наперебой пытались взвалить всю вину на чернокнижника Я молчал и, признаться, почти не слушал. Пусть выговорятся, набранятся – пустая от горячки голова всегда умнее.

Так и вышло. Не прошло и получаса, как все мои случайно обретенные, с Буяна прихваченные, попутчики притомились и понуро замолчали. Я же все это время думал, старался выстроить цепочку последних событий, найти нужные ниточки, понять. Да, понять!

– Лихо нас перехитрила! – начал я размеренно, но почти тут же кто-то из Тех встрял:

– Ох, какая новость. Сыскарь прямо таки…

– Цыть, – спокойно, но грубо сказал я и, о чудеса, голос послушался. Я продолжил: – Обманула. Или же… я не понимаю ее затею. А уж поверьте, одноглазая не будет делать что-то чисто ради куража или забавы. По крайней мере, когда дело касается ее интереса. А тут именно он. Недаром же не поленилась, нас сыскала, в острог этот проклятущий притащила… Нет, здесь надо глубже смотреть, под самый ил. А на поверхности…

– На поверхности у нас, – сказал Тот, Кто Помнит, – мертвая княжна да сгинувший без следа малек, прихвостень одноглазой. Который Избаву и приморил.

– Так что давай, – встрял Тот, Кто Умеет, – лезь под ил, выуживай потаенное. Для чего все это? Нас под удар князя подставить? Так нудное-то дело. К тому же Лихо не дура, должна уразуметь, что коль возникнет нужда, то мы уйдем. С большой кровью уйдем из Опашь-острога. Не сдержат нас ни витязи, ни тем более придворные горе-колдунишки, у которых всех сил по помету птичьему гадать судьбу.

– Значит, другое, – согласно кивнул я размышлениям голоса. – Только что? Признаться, думал я, что надо нам как раз Избаву да князя старого в нужное русло направлять, дабы, когда явится заветный человек, то могли они все как надо сделать, да что надо сказать. А тут… нет, не понимаю.

Я вновь с силой, до пятен под веками, зажмурился и собрался было покинуть горницу, а там и сам Опашь (оставаться здесь в ближайшее время грозило досадными помехами), но не успел я отойти от окна, как от входа раздалось насмешливое:

– А ты всегда был тугодумом, Кощей.

Последнее слово было сказано с такой издевкой, что мне стоило больших усилий удержать внутри рванувших наружу Тех, подавить волну ярости. Я глубоко вдохнул, подержал в груди сухой воздух и лишь потом повернулся.

Подле запертой плотно двери (и когда прошмыгнул?) на скамье пристроился мальчишка. Бывший прихвостень княжны. Развалился как ни в чем не бывало, глазел на меня с легкой усмешкой и казалось, вот-вот он выудит свои гусли и начнет наигрывать веселый напев.

Будто и не стряслось ничего.

А вот это как раз было не так, ой как не так!

Крики дворни разбудили меня, когда до зари были никак не меньше пары часов. Редко, но приходилось мне спать, тело бренное брало свое, и никакие духи прошлых кощеев или кем были те приживалки внутри меня, не могли избавить от досадных требований живого тела. И вот как раз эту самую потребность почти посреди ночи и прервали…

Признаться, мне мало было дела до чего бы то ни было. Не трогало меня людское бытие и, окажись вдруг под стенами острога или даже уже на подворье князя вороги-налетчики, то лишь пожал бы я плечами да и ушел своими тропами. А потому я лишь выругался и, наспех облачившись в привычные свои лохмотья, вышел из комнатушки.

Чтобы почти сразу нырнуть обратно, иначе как пить дать снесли бы меня несколько пронесшихся мимо крупных воина. Оружных. В доспехах.

Я вздернул бровь и подумал, может и впрямь какое нападение аль смута. Мало ли, взбунтовались ушкуйники, аль торговый люд бучу чинит. Всякое бывает. Но внутри меня уже зашевелилось некое неприятное чутье, каленая игла предчувствия дурного, что не подводила еще ни разу, сколько я себя помнил…

И где-то в темных подвалах загудел ропот Тех.

Ощущая все более нарастающую тревогу, я предпринял еще одну попытку вынырнуть из комнатушки, и на этот раз мне это даже удалось. Но не прошел я и десяти шагов, как навстречу мне вынеслась какая-то шумная баба. То ли кухарка, то ли мамка, судя по пышным телесам. Плеснула неимоверным количеством юбок, обдала терпким запахом кислого молока и заверещала прямо в лицо:

– Сгубили! Сгубили! – На меня она не смотрела, и глаза ее, почти вылезшие наружу, как у придавленной лягушки, безумно вращались. Кажется, она была на грани помешательства. Я крепко схватил ее за округлые плечи, тряхнул раз, другой, в надежде, что та узрит, кто перед ней, устрашится и немного придет в себя. Но все было бесполезно. Баба, не переставая голосить, оттолкнула меня и громадной наседкой унеслась прочь в темноту коридора.

Я слышал, как по всем хоромам то там, то здесь нарастал глухой топот. Десятки ног грохотали по деревянным настилам. Хлопали двери, раздавались какие-то крики, плач, стоны. Разобрать было ничего нельзя, кроме одного – стряслось что-то ужасное.

Выругавшись еще раз (кажется, это начинало входить в привычку, так и ведуном-браннословом стать недолго), я спешно пошагал в главные покои князя, однако дойти до туда мне было не суждено.

За следующим поворотом, в коридоре, меня крепко ухватил за руку кряжистый детина, зыркнул злыми глазами… Я почувствовал, как в бок уперлось острие ножа, и улыбнулся. Дернул шрамом. Детина, кажется один из родичей-охранцов князя, сразу признал, кого посмел схватить, потупился и прогудел виновато:

– Извиняй, это… Думал, что душегубца поймал, – в полумраке лицо его скривилось вдруг какой-то детской досадой. Он шмыгнул и внезапно потянул меня по коридору. Я, все еще ничего не понимая, не стал перечить.

Грохоча сапожищами, мой спутник что-то невнятно бормотал, брызгал слюной и то и дело таращился на меня. Все больше он стал напоминать мне давешнюю бабу, и я стал подумывать, уж не заразно ли это. Может, вся челядь повредилась рассудком?

Стараясь не отставать от детины (да и не получилось бы отстать-то, когда в тебя вцепились лапищей медвежьей), я все пытался разобрать, что же тот бормочет:

– А мы искать… – задыхался здоровяк. Он вертел головой, отчего речь его, и без того бессвязная, порой была не слышна вовсе. – Кинулись. Бабы в крик, а там она… Она ж любимица его была, самая дорогая… Я на женскую сторону… Там вой стоит, что на твоем погосте после сечи… Княжна лежит, бледная. Не шелохнется… Кто-то смекнул, что пропал сопляк, что при ней обитался… Гусленыш. Мы с Нравичами сразу скумекали, кто повинен в душегубстве… Искать… А князю, князю-то кто скажет? Ты поглянь, ты колдун. Может что сделать…

Когда детина, не замолкая ни на миг, протолкнул в покои княжны, то на меня уставилось с десятка два глаз. Испуганные, заплаканные, растерянные, все они вдруг стали ждущими, молчащими. Но я не обращал на это внимания – взор мой моментально остановился на хрупком девичьем стане, распластанном на полу. Разметанные в стороны руки, изгибы тела под плотной ночной сорочкой, разлет длинных кос на деревянных досках. И широко распахнутые глаза…

Я часто встречался со смертью, немало даря ее лично, отправляя в Лес людей, чтобы безошибочно понять – Избава была мертва. Ни легкого дыхания в груди, ни кровинки под кожей… Тело. Покинутое тело, в которое…

С ужасом, давно забытым чувством, я буквально ощущал, что с первыми лучами солнца ведогонь княжны, не дождавшись прихода Яги ринется прочь. Искать тропки в Лес.

И что будет, когда он вернется, не найдя оного…

Сам не зная, зачем, я растолкал послушное людское стадо, протиснулся к бездыханному телу и упал на колени. Крепко сжал холодные виски девицы и закрыл глаза.

Тот, Кто Умеет, откликнулся сразу, будто только того и ждал. Шагнул из своей темницы, и я ощутил, как мои руки стали его руками, как…

Проваливаясь в густые потемки чужого мертвого тела я, кажется, слышал за спиной испуганные крики людей…

Я с нескрываемой ненавистью вновь поглядел на мальца.

Тот улыбнулся и пожал узкими плечами.

Если честно, то за все то время, что приходилось нам делить с ним одну крышу княжьих хором, я так и не смог понять, был ли он просто соглядатаем одноглазой, ее каким-то очередным выкормышем, или же ей самой. И разобрать то не могли помочь мне даже все Те, Кто Внутри. Гусляр оставался для меня тайной, и это злило стократ больше.

Не для того я всю жизнь, смерть и еще и после смерти шагал через других и через себя, чтобы вновь оказаться беспомощным пред судьбой. Но… все намекало именно на это.

– Почему ты еще здесь? – прошипел я, чтобы сказать хоть что-то. Хотя во мне клокотало гораздо больше вопросов.

Гусляр, растеряв всю свою личину блаженного идиота, резко глянул исподлобья. Хмыкнул.

– А кто ж, если не я, проследит, что все как надо пошли. Кто ж тебе передаст, что делать теперь надобно да как быть.

В этот момент мне очень хотелось шагнул и двинуть в наглую морду сопляка. Без чаровства, без сил чернокнижника, без остатков мощи кощеевой, а просто по-мужицки. Чтобы в кровь, до хруста. Вколотить костяшками эту мерзкую ухмыклу.

Как же мне хотелось. Но вместо этого я лишь процедил сквозь зубы:

– И что же теперь? Посвяти хоть в планы одноглазой, уважь!

Юнец поелозил тощим задом на лавке, тронул кончиками пальцев кожух гуслей, словно и впрямь размышлял, не достать ли их, но потом вздохнул и поглядел на меня.

– Охотно, мой дорогой Кощей, – от нового укола в звонком голоске я вновь поморщился. – Наш гость, которого мы ждем, прибудет со дня на день. Близко уже, очень близко. Вот ушко к землице приложи, и можно услышать его шаги…

– А покороче? – оборвал я словоблудство Болога (или кто там таился на дне блеклых глаз?). – А то мы так добалакаем, пока все родичи княжьи сюда не набегут.

– Ох, – всплеснул сокрушенно худющими руками малец. – Вот нет в тебе духа сказителя. Тут же такое творится, а тебе только… Эх! Ладно уж! У нас с тобой общее дело, чернокнижник. Ты вернуть хочешь власть свою, на трон обратно взгромоздиться под крыло Мары…

Я промолчал. Так-то оно было так, но зерно затеи, что зародила тогда Лихо на болотах, потихоньку прорастало внутри. Я таил эти ростки даже от самого себя, страшился их, но все же…

Гусляр расценил мое молчание как согласие и продолжал:

– Лихо хочет… В общем, нам всем, всему миру, каждой гадинке от простого пьянчужки до верховного умруна позарез нужен Лес. Чтобы опять дорожки туда проложены были, чтобы души уносились прочь в ряды предков, чтобы… – Юнец тяжело вздохнул, устало, по-взрослому, и закончил: – Чтобы все было как раньше.

И тут же вскинулся:

– Да не выспрашивай, пошто то надо. Путь есть! И даже ты, лишь только выпав гнилым зубом обратно в мир, почувствовал его. Выход он же всегда есть, колдун. Как в любой сказке – всегда есть лазейка. Иначе и сказки бы не было, а?

Мальчик вдруг подскочил, заплясал вокруг меня, выкидывая лихие коленца. Что так веселило это странное существо, я так и не мог понять, да и предугадать то было невозможно. И, остановившись также резко, как начал танец, Болог продолжил серьезно:

– Вот он и идет нынче сюда. Наш путь. Он протопчет дорожку в Лес. Не силой, не любовью… Это все оставь для былин про богатырей да царевен.

Мальчик вдруг шагнул в упор ко мне и заглянул прямо в глаза. И я даже не подумал, как щегол, что дышит мне чуть не в грудь смог учудить такое. Из темницы маленького безумца на меня смотрела Она.

– Знаешь, что пробьет дорогу в Лес, колдун? – шепнула Лихо. – Горе!

Я не мог оторвать взгляда от цепкой хватки одноглазой и ощущал как все двери темниц внутри меня с грохотом захлопывались. Одна за одной. В непритворном ужасе сидели за ними тише воды Те, Кто Был. Тряслись. И только теперь ожгла меня мысль, что там, на болотах, Лихо просто забавлялась со мной, дала поверить в свою силу, поставить себя наравне с ней, чтобы…

Беги, беги по велению, муравейчик, ощущай свою важность.

Малец давно уже стоял у двери, баюкая в руках темный сверток с гуслями, а я все глядел куда-то в пол и молчал.

– Девку ты запер, я вижу, – холодно бросил мальчишка. – Это ты хорошо придумал. Так у нас будет время, а то пришлось бы подгонять дорогого гостя. Жди его! Веди его!

Болог легко толкнул дверь и шагнул было за порог, вдруг повернулся и добавил властно:

– Он должен пойти в Лес. Княжна поможет. Ты хитрый, ты смекнешь, Кощей.

И в следующий миг в горнице уже был только я один.

Кощей… Несколько раз брошенное прозвище, когда-то вожделенное всем сердцем, то, ради чего я сделал все и даже больше, теперь казалось насмешкой. Рухнувший с трона, не успев залезть, выпавший обратно, словно пьянчуга из корчмы, кто ты есть?

Тебе указали на это.

Просто падаль. Падаль!

Я крепко стиснул зубы, до скрежета, до боли в деснах и мысленно потянулся к потайному ростку задумки. Будучи гордецом, ты хотел переиграть Лихо? Да! Но и будучи червем можно это сделать. Если знать как.

– Что ж, подождем твоего дорогого гостя, – выдохнул я, и внутри меня скрипнуло множество чуть приоткрытых дверей.

Где-то по хоромам все грохотало множество шагов, и еле еле был слышен протяжный вой обезумевшего от горя Осмомысла.

6. Сказ про горе горькое, запертый ведогонь и путь-дорогу скорую (часть 1)

Долго ли, коротко, а добрались все же наши друзья до границ земель родных, княжества, что под охраной да надзором Опашь-острога раскинулись.

За ту пору в пути довелось повидать им немало. Не бывает легким да гладким странствие по Руси Сказочной, не каждый торговый обоз при ратной охране спокойненько проедет. Что уж говорить о двух бродягах.

Случилось им и по болотам топким от бешеных кикимор уходить, и в оврагах от разбойничков лихих хорониться… А порой и в наем сопровождением идти для купцов хитрых, что позже чуть сечей с местными витязями не окончился… Что уж говорить про упырей да мертвяков. Тех вообще было не перечесть. Повылазили, будто намазано им. Дядька еще пошутил на одном из привалов, что такое ощущение, словно остановить кто хочет, что сама судьба противится возвращению. Грустной вышла та прибаутка, повисла пауза долгая, поскольку тут же вспомнили оба, что возвертаются в края родные они с пустыми руками. Ни славы не сыскали, ни меча кладенца заветного. Всей добычи – шрамы да мысли тяжкие. Да еще ножик.

Отер, который поначалу намеревался ту цацку то Избаве задарить, то дядьке, а то и братьям-сестрам, все больше теперь с ним носился. А там и вовсе передумал, себе решил оставить. На память, значит, о приключениях далеких. Дядька лишь хмыкнул, да и забыл про то.

В дороге парень, конечно, добыл кое-какое оружие, от трупарей да падали отбиваться приблудной, но все же не то все было. Меч утерянный, железяку ржавую, не подменить. Уж больно по руке тогда пришелся. Однако делать нечего, а настоящему воину и лопата – копье. Так и рубился в дороге то топором, что у селюка выторгует, то саблей, у деда-отшельника на мед собранный сменяной. Но все так, для ремесла только, не более. Потому, коль ломалось что в бою, то лишь пожимал плечами, мол, придется еще сыскать.

Так и шли день за днем, неделя за неделей.

Когда же привела их дорога к родным землям, то осень уже вовсю вступила в свои права. Леса сменили буйную зелень на рыжий наряд. Ночи становились холоднее, а солнышко все реже радовало мир своим присутствием, все больше пряталось за низкими хмурыми тучами. Земля еще не остыла, и до первых заморозков было далеко, однако ж обильные дожди намекали, что вот-вот поля да тракты превратятся в непролазную черную жижу. И потому стоило поспешать.

Выжидать до первых снегов, чтобы продолжить путь, ни Отеру, ни дядьке совсем не улыбалось. И потому торопились они как могли, месили ногами начинающую раскисать грязь.

Верстовые столбы, что отделяли границы княжества, они приметили загодя. Тятя рассказывал когда-то маленькому Отромунду, что в былые времена, те самые, когда и раскола не было, и Лес был открыт, и трава зеленее… Вот тогда, говорил, совсем не было таких отсечек. Потому как не было меж князьями вражды и недоверия, каждый Русь считал своим общим домом. Но как настали темные лета, то налетели коршуны распрей да вороны недоверия. Стали ограждаться друг от друга бывшие когда-то верными друзьями владыки. Поначалу вот таких вот столбов понатыкали, а там уж и заставы граничные пошли, и дозоры разъездные. И косились теперь с опаской да подозрением друг на друга вчерашние братья, ожидали подлости да каверзы.

Но зато и удобство было – такой столбик всегда приметен. Да и в отличие от путевых стареньких деревянных истуканчиков не селились в них чертики придорожные, не норовили подшутить над странниками. Вот и теперь Отер ускорил шаг, едва завидев вдали на холме высокую темную палку, криво расписанную знаками Опашь-острога – тремя белыми ладьями (хотя, честно сказать, это художество могло быть чем угодно, но только не кораблями ушкуйников, славой и гордостью родных земель). Сразу повеяло чем-то родным, близким, и показалось ему, будто и воздух стал слаще, и те редкие птицы, что еще засиделись перед перелетом, запели звонче. Домом пахнуло, детством.

Парень чуть не взбежал на холм и еле удержался, чтобы не обнять деревяшку. Кликнул припоздавшего дядьку и хотел было загорланить во всю мочь от переполняющей его радости, но крик застрял внутри. Нахмурился и стал вглядываться на уходившую в лес дорогу.

Тракт к Опашь-острогу.

По раскисшей уже колее тянулись телеги. Шли неспешно, раскачиваясь на ухабах, и можно было бы принять их за торговый обоз (мало ли, решили какие ремесленники срубить серебра перед зимовьем, продать товар в ближайших торжищах да и обернуться до распутицы), однако ж было их слишком много. Десятки повозок тянулись по тракту, скрывались за изгибом в лесу.

Дядька, который только теперь подошел и встал рядом с парнем, в задумчивости оперся на копье и тоже воззрился на странную процессию. От былой радости молодца не осталось и следа, а нутро наполнилось тяжелым свинцом.

– Недоброе что-то, – пробормотал Отер, все больше мрачнея.

Дядька только согласно хмыкнул и закусил ус.

Оба они неспеша, словно готовясь к бою, стали спускаться с холма, к тракту, по которому катила вереница телег.

Три белых ладьи на верстовом столбе тихо плыли на фоне бегущих серых облаков.

Вот уже с час шли они наперекор движению повозок, и чем дальше продвигались, тем меньше им становилось понятно хоть что-то. Но ясно было одно – в родном остроге случилось что-то страшное. Хотя сороки молвы витали от повозки к повозке, голосили каждая свое, и совершенно неведомо было чему верить.

С одних козел кривой старик, в котором Отер с трудом узнал портового бондаря, впопыхах рассказал страшную весть, будто на Опашь легло проклятие умрунов, будто князь Осмомысл сошел с ума, перебил собственных стражников и заперся в хоромах…

От другой телеги им донесли, будто жуткий мор поразил все селение, и черная болезнь неслась от самого княжьего холма, пожирая на своем пути всех. Что стар и млад падали замертво от одного дуновения злого ветра, и лишь они, бедняки из нижних окраин острога, успели спастись, собрать вещи, да и прочь, прочь…

Дальше поведали, что якобы дружина взбунтовалась, зарезала самого Осмомысла, да и учиняла теперь беспорядки по всему городу…

Поначалу дядька и Отер метались от повозки к повозке, жадно вслушивались в каждое слово, однако чем дальше, тем больше оба понимали, что вызнать хоть крупицу правды среди этих баек было почти невозможно.

Окончательно же их добил сказ, что с испугом рассказал какой-то простецкого вида бугай, служивший то ли помощником конюха при хоромах князя, то ли еще кем. Заикаясь и сбиваясь, поведал он, будто мальчишка гусляр, который обитался последнее время при княжне Избаве, подло убил ее, а сам же сгинул без вести. Будто черный колдун, главный советник князя, запер дух покойницы в теле до поры и вороном три дня и три ночи летал над острогом, а сам Осмомысл…

Дальше они не слушали, понимая, что бредни туповатого повесы уже совсем перешли в разряд балаганных сказаний. Но в любом случае ничего доброго ожидать не приходилось, и все больше на душе молодца скреблись хорьки. Даже если сороковина всех этих сплетней правда, то и семья Отера в беде, и любимая в опасности. И теперь топал он вперед к покидаемому перепуганными жителями острогу, полон тревоги.

Закат, почти неразличимый в пасмурном небе, уже заваливался за край далеких лесов, когда путники вышли из перелеска, откуда открывался вид на Опашь-острог. Именно по этой дороге уходили они когда-то через поля ночью прочь, в неизвестный и полный опасностей мир. Недобрым тогда провожали их родные стены… Недобрым, кажется, и готовы были встретить.

Дорога была уже пуста, да и последние телеги беглецов давно скрылись из виду. Даже самые перепуганные понимали, что встретить на большаке ночь было верной погибелью. А потому вокруг не было уж ни души.

Раскинувшийся по берегам широкой реки, серебрянной лентой вилявшей вдоль, Опашь неприятно напоминал темного замершего медведя. Не горели еще огни на улицах и на верфях, не шумел людской улей. Молчаливая махина застыла в ожидании.

Чего? Кого?

Юноша вгляделся в видные даже отсюда хоромы князя на холме и покосился на дядьку. Тот поймал взгляд парня и только пожевал губами.

– Первым делом домой, – глухо бросил парень. – Проведать, как тятя с мамкой да братья, сестры. Муха одноглазый, может, и оберегал семью, да только кто его знает, что нынче творится за стенами острога…

Парень немного поразмыслил и добавил погодя:

– А потом к Избаве. Хоть глазком повидать.

Из головы все не шли бредни межеумка верзилы. Глупость, конечно, несусветная, сказки перепуганного баламошки, а все не мог их отогнать Отер, как ни старался. Вот ведь, надоумил. Тьфу!

Невнятно выругавшись, парень быстрым шагом пошел по тракту. Прямиком к высоким воротам, вокруг которых распластались приострожные кривые избенки.

Чуть позади бряцал старенькой кольчугой верный спутник.

Молчал напряженно.

Острог словно вымер.

Никто не встретил их у стен, никто не окликнул с высоких башен, когда они проходили через так и оставшиеся приоткрытыми (и это на ночь глядя-то, когда на полях вот-вот начнут завывать упыри!), никто не преградил им дорогу, когда они кинулись петлять по знакомым с детства Отера, но теперь вдруг таким чужим улочкам.

Нет, Опашь не пустовал. Они видели это за каждой запахнутой ставней, в каждой плотно прикрытой и явно заваленной изнутри дверью, за каждыми наглухо запертыми воротами подворий и амбаров. Они почти кожей ощущали перепуганные взгляды, стрелявший в спину, и казалось, будто за каждой бревенчатой стеной слышится шепот.

Тише, тише. Не накликать бы больше беды.

Они давно бежали. Забыв и про усталось переходов, и про ноющие ноги, и про голод, путники мчали по утопающему в сумерках острогу, петляли по закоулкам, скрадывали углы и срезали дорогу через дровяные свальни и плетни. Опашь следил за ними, вел, кружил, словно заманивая жертву.

Когда миновали кузню, выяснилось, что острог не весь попрятался, и нынче было раздолье тем, кого не пугали слухи и сплетни. Да и вообще ничего не пугало. Пара тощих мужичков самого гнусного вида, скорее всего бродяжек или местных любителей посрезать кошели да в подворотне поорудовать кистенем, копались в груде беспорядочно сваленного тряпья. Судя по всему, какая-то из телег местных жителей на повороте завалилась, подломившись осью, да так и осталась, привалившись деревянным боком к забору. Хозяева в спешке побросали скарб, порешив, что уже лучше целыми новое нажить, а потому теперь все это брошено было на поживу всяким вымескам.

Заслышав приближающиеся шаги, оба окаёмка разом обернулись, блеснули жадными глазками, однако тут же сообразили, что крепкие оружние воины, судя по всему, повидавшие немало, не стоят того, чтобы рисковать жизнью, а потому тут же нырнули в темные щели меж домов.

Будто и не было.

В другой раз Отер может и притормозил бы да хотя бы покуражился, стращая разбойничков, однако теперь ему не было дела до всего этого. Ноги несли его к родным стенам.

До самого дома больше им никто не попадался, да и видно было, что в городе не было ни поджогов, ни грабежа, разве что пара ворот на встречных подворьях было ссажена с петель. Ну так то и при поимке какого душегубца излишне рьяные ратники могли набедокурить. И все же везде витал запах страха.

Отер влетел на подворье отчего дома единым махом и тут же остановился как вкопанный. Тяжелым взглядом обводил он родной закуток, место, где бегал еще голоштанным мальцом, где рос, где знал каждую травинку, каждую занозу в бревнах забора… А нынче…

Нынче здесь было пусто. И хватало беглого взора, чтобы понять – терем купца Вала пустовал давно. Сам дом выглядел теперь запустелым, мрачным и каким-то… покинутым. Что тем более смотрелось странно среди Опашь-острога, пусть и будто выметенного ветрами. Темной махиной высился скат крыши, чернели провалы крылец, и казалось, что стоит встать хоть на одну ступень, и вся округа зайдется противным скрипом рассохшегося дерева. Обманчивое чувство заброшенности. Дом не был ни разнесен, ни разорен, но и жизни в нем не ощущалось. Не было ее.