Текст книги "Дурак. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Annotation

Распахнуты настежь двери отчего дома, пусты знакомые сызмальства светлицы, и там, где ждать должно было любимое сердце, только стук непослушных ставен...

Порой дорога домой стократ тяжелее, чем в неведомые дали, но еще страшнее, когда не рады тебе в родных стенах, когда стал ты незваным гостем у собственного порога.

Немало, ох немало осталось за спиной, навсегда осело грузом на плечи, заплелось пеплом в буйных волосах, да только впереди, кажется, и того больше. Тяжело нынче угадать, кто друг тебе верный, а кто враг заклятый. И надвигается стеной громада близкого Леса.

Шагнуть?

Дурак. Книга 3

Зачин

1. Сказ про спасение чудесное, полон лютый да жизнь невольничью

2. Сказ про волосы в пятке, собачьи головы да ножик заветный (часть 1)

2. Сказ про волосы в пятке, собачьи головы да ножик заветный (часть 2)

2. Сказ про волосы в пятке, собачьи головы да ножик заветный (часть 3)

3. Сказ про слезы радости, внезапные встречи и мороки в степи

4. Сказ про земли родимые, путь неблизкий и избу без крыши (часть 1)

4. Сказ про земли родимые, путь неблизкий и избу без крыши (часть 2)

4. Сказ про земли родимые, путь неблизкий и избу без крыши (часть 3)

5. Сказ про слухи, коими земля полнится, да про кривой путь, что порой быстрее прямого (часть 1)

5. Сказ про слухи, коими земля полнится, да про кривой путь, что порой быстрее прямого (часть 2)

5. Сказ про слухи, коими земля полнится, да про кривой путь, что порой быстрее прямого (часть 3) + Глагол

6. Сказ про горе горькое, запертый ведогонь и путь-дорогу скорую (часть 1)

6. Сказ про горе горькое, запертый ведогонь и путь-дорогу скорую (часть 2)

6. Сказ про горе горькое, запертый ведогонь и путь-дорогу скорую (часть 3)

7. Сказ про разговоры темные да ключ к Пограничью + Глагол II

8. Сказ про печаль неизбывную, мороки да плутания (часть 1)

8. Сказ про печаль неизбывную, мороки да плутания (часть 2)

9. Сказ про берег последний, мост Калинов и про то, что с собой припасено было

10. Сказ про дружбу верную да про то, что наизнанку вывернуто

Предел

Дурак. Книга 3

Зачин

Дурак

Книга 3

…Буду пух глотать, буду в землю нырять

И на все вопросы отвечать: «Всегда живой!»

«Про дурачка», Гражданская Оборона

Зачин

Скоморох плясал как одержимый.

Лицо его раскраснелось, пошло пятнами, проступающими даже сквозь размазанные белила. Он тяжело дышал, перескакивал с ноги на ногу, но все еще старался удержать на физиономии гримасу веселья и задора.

Получалось все хуже и хуже.

Веселые частушки давно кончились, прибаутки иссякли, и даже накладной птичий нос, похожий на придавленный дверью палец, лишь жалко болтался, больше не вызывая потехи. В конце концов плясун совсем бросил попытки выровнять дыхание и припомнить новые смешинки. Он лишь все медленнее притоптывал, шумно глотал воздух да все чаще зыркал в угол, бросая жалобные взгляды. Туда, где сидел щуплый мальчишка.

Из-под пальцев парнишки, шустро и легко мелькавших по жилам узорчатых гуслей, лилась музыка. Дерзкая, резвая, задорная, она поначалу и кинула скомороха в пляс, дала нужный ритм, повела в буйное веселье, но… Со временем силы паяца иссякли, хохотушки закончились, а гусли все играли и играли. Не давая скомороху остановиться.

Жалобно брякали многочисленные бубенцы-колокольцы на цветастом тряпье, лупили по богатым коврам стоптанные поршни, хрипло вырывалось из глотки обжигающее грудь дыхание, но никак нельзя было замереть.

Потому что гусли не умолкали.

Странно, но на лице мальчишки не отражалось ни злорадства, ни радости. Ничего. Рассеянный образ безумца с мутными глазами, устремленными вникуда. Это давно не удивляло дворню – парнишка был таким всегда, с самого первого дня своего появления в хоромах князя. Блаженный, видать, шептались. И чем молодой княжне глянулся, неясно. Пошушукались, побормотали да и забыли. Скучно, право дело, обсуждать безучастного ко всему юродивого. Может, потому и приютила Избава мальца, все ж перед пращурами зачтется доброе дело. И парнишка остался жить при палатах. Тенью бродил по округам да порой радовал всех игрой на гуслях, до которой оказался большой мастак.

Вот как сейчас. Правда, отчего-то теперь не мог унять свой пляс несчастный скоморох. И хотел бы упасть, рухнуть на пол, рискуя вызвать гнев владыки, да уж и так все одно. Рад бы, да ноги не дают, окаянные. Бьют из раза в раз топотом залихватским, выкидывают коленца.

В дыхании плясуна начали слышаться надломленность, сиплый хрип, как у загнанной в скачке да невыхоженной лошади. Глаза его налились дурной кровью, стали мутными, почти незрячими, на губах проступила желтоватая пена…

– Довольно! – негромкий, но резкий окрик князя Осмомысла, подкрепленный крепким ударом кулака о подлокотник трона, разнесся по хоромам. И почти сразу гусли послушно умолкли. Мальчишка, прижав жилы ладошками, словно вбирая в себя последние отзвуки мелодии, застыл с прямой спиной. Тихий, безучастный, будто неживой. И почти в тот же миг тяжелым мешком рухнул на пол обессиленный скоморох. Засвистел опаленными легкими, часто заперхал, задыхаясь.

– Уведите! – поморщившись, бросил князь и махнул рукой.

Тут же к несчастному бросились несколько человек челяди, подхватили под руки, поволокли прочь. Осмомысл даже не глянул вослед плясуну, лишь крикнул вдогонку: – Отпоите, да дайте отщип серебра в дорогу. За потеху.

Он решил, что лучше уж уточнить, а то излишне ретивые слуги чего доброго отходят паяца хворостинами да погонят взашей. Старался все же, резвился, а что мальчишке не угодил, так кто ж знал бы…

Мрачнее тучи князь повернулся к Избаве, доче любимой. Та восседала на соседнем троне, деревянном резном стуле с высокой спинкой, меньшей копии отцовского, и, не таясь, веселилась. Чуть не хлопала в ладоши и зыркала лисой. Хоть и не мог сердиться подолгу на чадо старый вояка, а все же должен был дать укорот. Буркнул, нахмурившись:

– Лютуешь, егоза? А коль бы помер плясун? Знаешь, какая дурнина б пошла по землям, а? Мол, князь Осмомысл сгубил в собственных палатах странствующего человека, которые, как известно, любимцы пращуров. Как бы перед народом ответ держать я стал?

На миг Избава стала серьезной, вздернула носик и сказала строго:

– Тятенька, так то бы не ты его сгубил, а гуслярчик. А он тоже странник, если тебя ум не подводит. Аль не помнишь, как мы его на тракте подобрали пару месяцев тому назад?

– Забудешь тут, – хмыкнул князь, но доча не обратила на то никакого внимания. Продолжила:

– А потому не в учет бы шла беда. Мало ли какие споры-пересуды меж блуждающего люда. Слова бы тебе никто не сказал! – Она вскинула ладошку и воздела к бревенчатому потолку пальчик: – Это раз. А два – нечего было этому баламошке нашего парю обижать. Ишь, явился, ащеул, важная курица, и давай указания раздавать. Да так снисходительно, будто это его, межеумка, личный гуслярчик. А он наш! Точнее мой! Так что поделом морде.

Старый князь потянулся всем грузным телом и прислушался к себе. Нет, злости как не бывало. Хоть по сусекам нутра скреби, не найдешь. Потому он лишь вздохнул и махнул ручищей:

– Где ж ты таких слов бранных-то набралась. Не так давно из стольного града вернулась, наукам там училась, а, глянь, уже балакаешь, будто с ушкуйниками дружбу водишь иль на конюшнях промышляешь. А ведь тебе бы…

– Не начинай! – строго рыкнула доча и тут же вскочила. Зашелестела тяжелым сарафаном на меху к все также неподвижно сидевшему мальчишке. Только бросила через плечо: – Поделом ему, так и знай! Да и вообще, Боложек просто спуску не дал задире, вот и все!

И она хихикнула, увлекая гусляра прочь из хором.

Следом за ней, почуяв недоброе расположение духа владыки, бесшумно поспешили и прочие служки. Князь остался один.

– Приютили незнамо кого, – процедил он сквозь зубы и сжал кулаки, хоть как-то стараясь раззадорить себя. – Неведома зверюшка, право! И ведь назвала еще… Болог. Будто издевается. Какое же добро от щегла этого? Одни хлопоты да харчи переведенные.

Осмомысл еще немного посидел, все силясь разгневаться, однако ничего у него так и не выходило. Да и подлая челядь предусмотрительно попряталась, не на ком было душу отвести, а там может и занялось бы пламя от искры. Он собрался уж было вставать да отправляться в личные покои, как вдруг за спиной его раздался хрипловатый голос:

– Добрый ты человек, князь. Вертит тобой доча, как хочет, как лиса хвостом, а ты и рад.

Осмомысл даже не повернул голову, сразу узнал говорившего. Только вздохнул. Странное дело, любой другой за такие речи уже через четверть часа вился бы полозом под плетьми, а позже с содранной со спины кожей молил о скорой смерти. Любой, но не этот странный человек. Отчего-то все его речи казались старому князю такими правдивыми, такими правильными, словно были это его собственные мысли, а старик лишь выпускал их на белый свет.

Князь не удержался и все же бросил косой взгляд на неслышно вошедшего из задней дверцы гостя. Старик? Нет. Хоть и щуплый, согбенный, осунувшийся весь и какой-то несуразный. Еще и шрам этот жуткий через всю щеку дергается потревоженной змеей. Князь, бывший воевода, хоть и повидал за свою долгую жизнь немало ран, а все же отчего-то старался лишний раз не глядеть на жуткого червя, приютившегося на лице скитальца. Сразу ясно, что жизнь проволокла его туда и обратно немало, но назвать стариком никак было нельзя. Нет, не понять, сколько отмерил лет на земле он. Никак.

– Видал, что вытворяет! – грустно обронил князь, в очередной раз отложив размышления о прошлом гостя до поры. – Что хочет воротит!

Он неопределенно махнул в сторону двери, в которой скрылись не так давно Избава с гуслярчиком.

Осмомысл поднялся. Все его когда-то могучее, а нынче уже изрядно обрюзгшее тело колыхнулось. С трудом распрямившись, он заложил руки за спину и медленно прошелся взад-вперед по палате, словно размышляя о чем. Сутулый уродец не мешал, терпеливо ожидал, так и оставшись стоять в тени за креслом князя, хотя Осмомысл точно знал, что просто так его странный знакомец не является. Ну и пусть его, обождет.

Внутри владыки вновь копилась мутная тревога. Чувство это поселилось в нем давно, обжилось, разложило скарб и явно не собиралось уходить. Тягучее, липкое. Оно теперь не отпускало князя ни на миг. Оттого и пытался тешить он себя то пирами шумными, то охотой, а то и потехой, как сейчас, да только мало помогали и буйные попойки с дружиной, и веселые скоморохи. Это коль сегодняшнего не брать, конечно, с него-то какая забава. Благо, что не кончился прямо на полу. Да и тогда что-то кольнуло во владыке, шевельнулось, а может быть вот оно? Озлиться, запустить кубком в челядь, заголосить басом так, чтобы стены затряслись да с соседнего частокола воронье в испуге разлетелось, ухнуть от души кулачищем. Может даже казнить кого, отвести душеньку… Чтобы злобой жгучей выгнать тревогу липкую. Заискрила надежда, да погасла, оставив лишь вонючий дым разочарования. Не шла ярость, не шла злость, не было им больше места внутри старого князя.

Осмомысл остановился посреди залы, крепко зажмурился и с силой потер пухлыми пальцами виски, аккурат пониже узкого златого венца. Бросил устало:

– Хотел чего, Ханур?

Щуплый человек со страшным шрамом тут же отделился от сумрака, частью которого притворялся все это время, шагнул из тени и коротко поклонился:

– О, великий из великих, самый благой из владык… – затараторил он почтенно, однако в голосе его не слышалось и толики уважения и подобострастия. Так говорят привычные и порядком уже опостылевшие слова, походя, лишь бы отдать дань обычаям. Потому князь только поморщился еще больше и выдохнул:

– Оставь это! Одни мы тут, нечего поклоны бить.

Человек тут же умолк и холодно улыбнулся одними губами.

– И то верно. Дело важное у меня к тебе, Осмомысл! Не требует промедления. Давеча вызнал я…

Двое слуг, что притаились по ту сторону двери княжьей залы в ожидании вызова владыки, тут же отпрянули и поспешили прочь. От беды подальше. Потому как за то недолгое время, что странный человек с жутким шрамом поселился в хоромах, каждый уяснил твердо – упаси чуры перейти ему дорогу аль ненароком проведать про его дела. Нет уж, мы лучше будем немы и глухи ко всему, да зато живы.

Потому как сень, как прозвала его дворня, принес в Опашь-острог то, чего не смогли ни буйные наймиты варяги, ни кровавые забавы двух братцев-однобрюшков, верных псов княжьих, ни мертвяки неугомонные.

Он принес страх.

* * *

– И что? – Глазько, рябой детина, обладатель могучего стана и немалой щели меж передних зубов, наклонился вперед. В распахнутых широко, по-детски, глазах плескалась смесь ужаса и любопытства. Еще бы, не часто оказывали межеумному парню честь посидеть вот так, по-свойски, в хозяйственных пристройках среди остальной дворни. Сторонились обычно сильного да не шибко умного помощника конюха. Оно и понятно, завсегда меж люда молва ходит, что кто головушкой не вышел, тому в животе матери Лихо на ушко нашептывала, вот и стараются не глядеть лишний раз в глаза таким. А тут не побрезговали, не погнали, даже каши отвалили. Добро, с горкой. Жевал теперь Глазько угощеньице нежданное да слушал. И вот не удержался, выпалил да сам испугался. Отпрянул назад, попытался всю свою косую сажень съежить. Эх, лишь бы не погнали.

Не, кажись, миновало. Только глянули остальные да покивали головами. И впрямь – что?

Сидевшие подле догорающего очага, что был заточен в каменный круг прямо посреди низкой деревянной пристройки, служившей челядной трапезной, молчали. Ждали продолжения. На дворе давно уж стемнело, и по-хорошему пора было разбредаться на покой, но все же нынче собрались слуги послушать байки старика Прешки. Дело мутное, тайное. И не только на княжьем постое про то перешептываются, а по всему Опашь-острогу. А может и дальше.

Прешка, грузный, еще кряжистый дед, седой как лунь и черный лицом, пожевал сухими губами, огладил длинные усы и продолжил негромко:

– А и то. Любопытство оно везде лаз найдет, везде тропочку проторит, будто водица. И в наших краях сыскались мужи, кто стал задаваться нужными вопросами. Задаваться да копать, вызнавать, – дед подобрал себе плошку с дымящейся еще кашей, повозил в ней деревянной ложкой, словно выискивая что, хотел было отправить в рот да передумал. Так и оставил плошку в ладонях, руки греть. – Везде выспрашивали, искали ниточки, а все пусто. Стало понятно одно, будто из ниоткуда взялся чужестранец. Ни в остроге, ни в округе никогда про него слыхом не слыхивали, в глаза не видывали. А уж такого точно приметили б да запомнили!

Дед Прешка выразительным жестом провел двумя пальцами от переносицы до самого низа щеки, видимо, изображая приметный шрам, и тут же смахнул ладонью, сжал в кулак и дунул. Сгонял, значит, дурнину, чтобы не прилипла. Остальные слуги с подворья, которых собрался здесь добрый десяток, согласно закивали и тихо загудели. Да, мол, чудно. Опашь, конечно, острог немалый, да все одно многих знаешь даже с окрестных деревень, и чужак сразу глаз мозолит. Запомнили бы.

Прешка дождался, пока челядь угомонится, отложил так и не тронутую кашу и продолжил, медленно обводя серыми глазками собравшихся:

– Ни следа того чужестранца, ни памяти. Будто и не было его никогда вовсе.

– Может, из далеких краев явился? – бросил кто-то без особой уверенности.

– Может и так, – легко согласился дед. – Да только говорю ж, любопытство оно пыткое, будто лисий нос. Вызнавали далеко по округам, не проходил ли такой человек, не брел ли мимоходом, не прибился ли к какому обозу торговому аль ушкуйникам. Даже на охотничьих заимках выведывали, хоть оно и понятно, что маловероятно – разве ж пойдет один добрый человек лесами, минуя дороги да урочища. Там ему или погибель верная от зверя да упыря, или…

Дед понизил голос до шепота, прищурился, повел могучими плечами и закончил:

– Или не такой уж и добрый то человек!

В трапезной повисла давящая тишина. Даже угольки в очаге перестали пощелкивать, будто боялись нарушить думы собравшихся. А поразмыслить и впрямь было о чем. Ясно было больше даже не то, что странный чужак появился будто из ниоткуда, а какие люди про то вызнавали. Уж явно не пьянчужка Мыхмоня, что в портах обитается. При деньге люди, при связях, что могут всю округу на уши поднять, под каждый камень заглянуть. Крупно рыли.

– Верно мыслите, други, – будто угадал дед. – Важные мужи за то взялись, и неспроста. Тревожно людям за родные края, за будущее свое и народа. Потому как может и скажу крамолу, да только такое у многих в остроге на уме, не к добру, когда такое происходит. И ведь ладно бы приплутал да бродил по улицам, голосил разное, пообвыкли да и забыли. Так нет. Ведь как объявился и сразу подле князя. Мало того, будто лучший друг стал разом, одним махом оттеснил и советников верных, и дружину, и родичей. Разве что с дочуркой не сладил. Ну так то понятно, владыка в Избаве души не чает. И ведь как за креслом княжьим встал? В один миг. Без интриг, без подвохов. Р-раз и будто всегда за плечом Осмомысла был.

Прешка вновь пожевал губами, поразмыслил и все же взял обратно плошку, загреб полную, с горкой, ложку и отправил в рот.

– Говорю вам, – пробубнил он, чавкая и плюясь крупой на рубаху. – Нечистое дело тут! Оттого и тревожатся видные люди. Мало ли что душегуб юродивый нашепчет князю на ушко.

И опять все негромко загомонили, соглашаясь. И не так важно было, что никто ни разу не видел за чужаком ни злых дел, ни расправ кровавых, а все ж любой, кому тот попался на глаза, уяснял – черным веет от сеня, который сам себя именовал Хануром. Гибельным.

Каждый то чуял в Опашь остроге.

Каждый, кроме князя.

Глазько согласно кивал в такт остальным и глуповато улыбался. Хорошо ему было, душевно. По-свойски мысли тайные обкумекали, все разом. Каши, опять же, подсыпали, не пожалели.

Хорошо.

Отблески затухающих углей вяло приплясывали на темных бревнах под потолком.

* * *

Девица вышла на крыльцо и с наслаждением втянула полной грудью свежий уже вечерний воздух. Позади осталось недавняя потеха, в которой, если признаться, по душе ей было больше позлить тятеньку, нежели помучать несчастного скомороха. И теперь на душе было как-то пусто и тоскливо, как бывает всегда после безудержного веселья. Не душа – двор заброшенный.

Избава украдкой вздохнула и поозиралась, словно опасаясь, что кто-то подслушает ее мысли, однако ж все княжье подворье как метлой вымело. Вокруг не было ни души, и княжна еще успела удивиться, куда это подевалась вся челядь. Время еще не глубокое, а поди ж ты, попрятались. Неужто так гнева тяти испугались? Подумала Избава и сама себе головой замотала. Знала она, что часто старался люд простой хорониться да лишний раз на глаза не попадаться с тех пор, как объявился при Осмомысле колдун этот черный. И не только при хоромах, а во всем остроге поубавился народ. Будто накрыло всю округу каким саваном, придавило к земле, заставляло лишний раз глаза к небу не поднимать, голоса не повышать, да и вообще по домам сидеть.

Девица зло сжала кулачки и слегка пристукнула по резным перильцам. В глазах ее полыхнули огоньки гнева. Так бывало каждый, без исключения, раз, как только вспоминала она Ханура, прихлебателя тятенькиного нового, коего именовала никак не иначе нежели чаклуном, псом или полозом. Уж больно не переносила она на дух странного и страшного чужака. Хотя не таким уж и новым был этот незваный гость, если разобраться. Когда появился он у ворот княжьих палат?

Избава нахмурилась и поморщила носик, стараясь припомнить. Да почитай, не кануло и двух седьмиц по возвращении их из соседнего княжества, как и явился высмерд! Еще тогда сердце екнуло у княжны, кольнуло злой занозой, как увидела черного Ханура. И ведь как шило в воду прошел и сквозь охранцов, и сквозь челядь всю, заявился в палаты Осмомысла, будто к себе домой, прямо посреди совета дружинного, да встал спокойно по левую руку от трона княжьего. Так и остался. Слова никто не молвил. Лишь позже увидала Избава гада, отшатнулась брезгливо, да пошла прочь, а после долго слушала наигрыши гуслярчика верного, успокоиться пыталась. Не по нутру, ох не по нутру пришелся ей странный чужак. И день ото дня неприязнь та крепла.

Впрочем, надо отдать должное Хануру, он был с ней честен. Ни разу не юлил, не норовил завести дружбу аль услужить. Презрительным взглядом холодным дал понять, что чувства их взаимны. На том и порешили негласно.

Девица чуть поежилась от налетевшего с севера колючего ветра, вжала голову в меховой воротничок и надолго залюбовалась рыжим закатом. Отсюда, с княжьего холма да с высокого крыльца всегда открывался прекрасный вид на западающее светило. Часто, еще до отъезда в стольный град на постижение наук, любила Избава выбегать сюда да заглядываться на затухающий пожар дня. Было в этом что-то успокаивающее. Вот и сейчас по старой памяти выскочила.

– Любо!

От хрипловатого голоса, что раздался вдруг совсем рядом, она дернулась и почти тут же устыдилась того. Поджала побледневшие губы и взяла себя в руки, чтобы не обернуться, не подать виду испуга. Умел подлый змий вот так подкрасться неслышно, всегда появляясь как из-под земли. А, может, и впрямь…

Девица украдкой поплевала через плечо. Прочь такие думы, да на ночь темную глядя. Беду бы не накликать.

Кажется, этот ее жест не укрылся от Ханура. Он снисходительно хмыкнул. Княжна же, чувствуя, как ее опалил стыд, лишь крепче впилась пальцами в несчастные перила. Хотя и сама не поняла, с чего бы то. С какой стати позорно оберегами да шепотками себя охоронять? А вот все ж умудрился, уколол, полоз!

– Сдается мне, – чуть погодя заговорил Ханур, – гложет тебя что-то, красна девица.

Она молчала, не удостаивая нежданного собеседника ни взглядом, ни словом. Только, кажется, ему того было и не нужно. Старик бормотал монотонно, как бы рассуждая, будто он и вовсе был один на крыльце и вышел просто так, пустить слово на ветер, побеседовать с уходящим солнышком.

– Много что может терзать девичье сердечко, – бесцветные, скучные слова плыли, лениво уносились прочь. – Забота о дряхлеющем тяте, упущенные годы, бурная кровь, что ищет выхода, непомерный груз обязанностей дочери князя и будущей матери наследников венца…

Ханур выдержал едва ощутимую паузу и бросил нехотя:

– … Ожидание любимого.

Княжна не сумела совладать с собой, вновь дрогнула. Чуть заметно, но проклятый колдун уловил и это. Опять хмыкнул, будто узнал то, за чем явился.

Она не выдержала, резко, по-кошачьи, развернулась, готовая высказать гнусному уроду все, что накопилось. Метнулась и замерла, растерянно и часто моргая.

Рядом никого не было.

Одна она была на высоком крыльце. Лишь по стене княжьих палат медленно ползла вверх черная тень от перекрывавшего закат частокола.

Освещенные бревна казались кроваво-красными.

* * *

Они встретились в узком переходе.

Мальчишка, по обыкновению тихий и покойный, брел из трапезной. Губы его, лоснящиеся от свежего жира, недвусмысленно намекали, что гусляр только что обильно и весьма добро поужинал. Причем явно чем-то более щедрым, нежели полагается прислуге или, тем более, потешнику молодой княжны. Небось, урвал остатки после вечернего стола Осмомысла, что еще не растащили стражники и старшие повара. Ушлый малец, хоть и блаженный. Парнишка шел, по обыкновению прижимая чехол с гуслями, с которыми не расставался даже во сне. Он высоко, будто слепой, задрал голову и выпрямил спину, уставившись прямо перед собой. Час был уже поздний и Боложек спешил в выделенный угол. Обычно на женскую сторону отроков не пускали, мало ли что у жеребячьей поры на ум взбредет, однако ж для мальчишки давно сделали исключение. Безобидный юродивый словно верный пес не хотел покидать княжну и затихал лишь неподалеку от нее, а потому получил свой закуток в каморке неподалеку от покоев Избавы. Вот и теперь, набив порядком брюхо, он петлял по коридорам палат, когда из-за поворота навстречу ему вынырнула черная тень. Шагнула вперед, преграждая дорогу. Нависла.

В потемках, освещаемых лишь робким светом лучины из дальнего конца узкого коридора, тень казалась пугающей. Словно крикса или стрига-душежорка вышли на свой страшный промысел. Вот-вот схватят мальца, утащат в свое кружение! Однако ж парень ничуть не испугался. Остановился и замер, продолжая глядеть куда-то мимо. Будто просто ждал, когда случайная помеха уступит дорогу или разминется с ним.

Кажется, это очень злило черную тень. Она приобрела более четкие очертания, сформировавшись в узкую, неуклюжую фигуру. Из мрака высунулась в рыжеватый отсвет клочковатая борода, щуплое лицо с горбатым носом. Блеснули влагой два колючих глаза. Дернулся прижатой змеей длинный шрам.

Ханур не спешил разойтись с наглым щеглом. Долго и пристально глазел прямо в гладкий безучастный ко всему облик, словно хотел высмотреть что-то, углядеть, найти. Нет, ничего. Не лицо – маска, бледное изображение идолка.

– Не боязно тебе… – начал было старик, но тут же осекся. Он знал ответ. Уже не один раз встречался он вот так, украдкой, с маленьким гусляром, все пытался дознаться, достучаться, да только все было бесполезно. Мальчик каждый раз лишь застывал истуканом и ожидал, когда ему уступят дорогу. И тот, кого челядь звала сенем, а молодая княжна колдуном и сам бы себе никогда не признался, что такое поведение парнишки неимоверно раздражает его.

Старик замялся, еще какое-то время потоптался рыхлой черной тенью и наконец зло прошипел:

– Долго нам с тобой еще хороводы водить?

И тут случилось чудное. Что-то дрогнуло в рыбьих водянистых глазах мальчишки. Блеснуло хитрой искрой. Гуслярчик моргнул раз-другой, и вот уже на колдуна смотрел осмысленный взгляд. Колючий и хитрый.

Насмешливый.

– Спешишь куда-то? – Голос у мальчика вдруг оказался неприятным, глумливым, с низкими нотками. Чужой голос. – Всему свое время, чернокнижник, не толкай в спину судьбу.

Мальчишка растянул рот в страшной, чудовищно-невозможной улыбке и бросил властно:

– Дорогу дай!

Слегка опешивший, но не подавший виду Ханур, молча посторонился, пропуская в узком проеме щуплого гусляра, и лишь когда тот протискивался рядом, схватил за плечо, развернул и впился взглядом в лицо мальчишки.

Перед колдуном застыла безучастная маска ребенка, с которой куда-то в неведомую даль, за него, старика, вперилось два слюдяных блюдца глаз. Лицо тихого безумца.

Ханур с прищуром проводил маленькую фигурку мальчишки с гуслями, пока та не скрылась за поворотом, и одними губами прошептал:

– Я подожду, одноглазая. Мне есть, что обдумать.

На миг он побледнел, неестественно выпрямился, словно прислушиваясь к каким-то внутренним голосам, что-то забормотал. На лбу его выступила легкая испарина, хотя в хоромах в нынешнюю пору было прохладно. Часто закивал головой и добавил:

– Да, да. И впрямь. Нам! Нам есть, что обдумать.

1. Сказ про спасение чудесное, полон лютый да жизнь невольничью

Раскаленное колесо светила неспешно плыло по выжженному полотну небосвода, перекатывалось по крутой дуге. Некуда ему было спешить. Из лета в лето, из века в век проходило оно свой путь над бескрайним миром. Через многие земли, через многие края несло пылающий обод. Все, казалось, повидало, все рассмотрело, и ничем не удивить его было, никакими великим бедами аль радостями. Бесконечен путь огненного обода, бесконечен и однообразен. Ничто давно уж не могло заставить хоть ненадолго замедлить ход, придержать неумолимый круговорот. Так и теперь не было никакого дела ему до крохотной фигурки человека, бредущего через бескрайний океан выжженной сухой травы. Мало тревожила судьба несчастного великое колесо, да и, если так подумать, не было никакого дела ему вовсе до доли людской. Вот и теперь добралось светило неспешно до самого зенита, поворочалось да и пустилось под уклон.

Потому как бесконечна эта дорога по бледному покрывалу небосклона.

Бесконечна и скучна.

Юноша устало поднял голову и прищурился, глядя на немилосердно палящее солнце. Тяжело выдохнул и медленно побрел своей тропой, разве что в другую сторону от движения небесного колеса. Высокая трава колыхалась вокруг потревоженным морем на много верст вокруг, уходила длинными перекатами куда хватало взгляда, рыжим, местами цветастым, пологом заполоняла все вокруг. Кончики ее, украшенные пушистой бахромой соцветий, то и дело прилипали к потному телу молодого человека, оставляли на темной обветренной коже желтоватые зернышки и пух, отчего становился похож он на ощипанного куренка. Впрочем, до того парню давно не было совершенно никакого дела. Да и, казалось, совсем не трогало его ничего, и весь он был сосредоточен лишь на том, чтобы с упорством переставлять ноги раз за разом и ничего более. Та невнятная рванина, когда-то бывшая рубахой, а теперь служившая жалким подобием головного покрова, мокрая от пота свисала на плечи, то и дело норовя упасть краем на лицо. Юноша был бос. Ноги его, в закатанных до колен широких штанах, покрылись густым слоем пыли, под которым можно было различить неимоверное множество мелких порезов – подарочков степных острых трав. Но и это не заботило парня.

Он шел. И каждый следующий шаг давался ему все труднее. Нога поднималась все неохотнее, порой загребала сухой земли, но он заставлял себя сделать еще один шажок. Другой, третий, десятый. Но все же в конце концов силы оставили юношу. Он остановился, слегка покачиваясь, и вновь запрокинул голову, проводил мутным взглядом катящееся прочь солнце. Улыбнулся, разорвав корку на пересохших губах, и только потом рухнул на колени, постоял так с миг и завалился лицом вниз в сухую траву.

Пропал.

Колышется бескрайнее море Ржавой Степи. Кто там идет на дно, канув в безвестность?

* * *

Отромунд понимал, что умирает. Хотя, надо признать, за последнее время он стал неприятно часто сталкиваться с этим ощущением, и в какой-то момент оно даже как-то притупилось, стало пресным, что ли. Парень хотел было улыбнуться своим мыслям, но не знал, сможет ли, да и вообще, осталось ли у него тело, голова, руки-ноги? Ах, пусть его!

Рухнув в траву, остро пахнущую прелью и жарой, молодец только и успел подумать о насмешке судьбы. Больше размышлять было-то и не о чем, потому как о своей несчастной недоле, о покинутой любви, о забытой родне и оставленном дядьке успел он вдосталь поразмыслить за те дни, что плутал по степи, словно дикий пес. Времени было у него предостаточно и пока брел он днями под палящим солнцем, и ночами, когда колотила его крупная дрожь от холода. Все косточки перемыл он себе и так и эдак отхлестал в мыслях за глупость, за наглость и резвость непомерную. Да и что еще оставалось, кроме как покаяться перед неминуемой гибелью?