Текст книги "Дурак. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Поначалу берендеи задавали совсем уж простенькие вопросы, на которые молодец знал ответы еще в голоштанном детстве. Навроде пяти братцев, четыре в ряд, а один всегда сам по себе, или же летит по небу золотая птица. Юноша совсем уж было расслабился, когда вдруг Вран разом нахмурился и сказал строго:

– Все, поозоровали и хватит. Пора и дело делать.

Только теперь понял Отер, что все предыдущие вопросы были лишь для того, чтобы смешать его, запутать, заболтать и лишь сейчас начинает решаться его судьба. Парень шумно сглотнул и стал ждать.

А что было еще делать?

Хорошо хоть дядька был спокоен за них двоих, продолжая дремать возле полюбившейся березки. И дела ему не было ни до колдунов, ни до чаровного леса, ни до того, что, возможно, в скором времени им обоим придется коротать век, собирая ягоды и посасывая лапу на зимовье.

С легкой завистью Отер глянул на своего спутника и вновь посмотрел на берендеев. Те, только недавно перестали шушукаться (юношу не покидало подозрение, что делали они это тоже только для виду) и теперь таращились на парня, и лукавый блеск под косматыми веками не сулил ничего доброго.

– Что ж, – воздел когтистый палец к небу Вран. – Пришло время главной загадки!

Юноша внутри весь сжался. В голове завертелся хоровод мыслей, каких-то воспоминаний, обрывков полузабытых знаний и прочего того мусора, что всплывает со дна, как только ты пытаешься собраться с думами. В попытках хоть как-то разогнать эту поднявшуюся муть, Отер чуть не пропустил сам вопрос, но вовремя спохватился и практически впился глазами в вывороченные губищи пегого медведя.

Чтобы не пропустить ни словечка, значит.

Так и сидел удивленной жабой, от внимания приоткрыв рот.

А Вран меж тем, под одобрительное кивание Сыча, вещал торжественно и величаво:

– Кто всегда с тобою рядом?

Мыслью, делом – ты точь-в-точь.

С ним похож ты словно с братом,

Но лишь ночь – он сразу прочь.

И берендей замолк на высокой ноте. Выжидательно глянул на юношу.

Отер недолго пошевелил губами, словно повторяя загадку. В глазах его плескалась тревога, но вдруг лицо молодца стало растягиваться в довольной победной улыбке.

Выпятив грудь колесом, он чуть не выкрикнул:

– Хах, ответ простой – дядька!

Берендеи непонимающе уставились на Отромунда, и Сыч, растеряв весь лед в голосе, с сомнением спросил:

– Это твой. ответ?

Парень хотел было открыть рот, чтобы подтвердить сказанное, но тут от березы вдруг послышалось сонное и оттого не совсем разборчивое:

– Тень.

Отер в недоумении повернул голову к дядьке. Тот, даже не думал поменять позу или хотя бы попереживать за своего воспитанника, а так и валялся под деревом. Парень хотел было переспросить, но мужик лишь зыркнул на него хмурым взглядом, в котором не было и тени дремы, и повторил с нажимом:

– Тень, дурень!

Тем временем берендеи, немного смешавшись от происходящего, чуть ли не хором пробасили:

– Так каков твой ответ, мальчик?

Отер, ни мгновенья не сомневаясь, твердо сказал:

– Тень!

И тут же про себя обиделся на «мальчика». Тоже мне, колдуны великие, не повод это снисходительно обращаться с воином. Сомнений в своей правоте у молодца не было, он давно, еще с тех пор, когда тятя учил его грамоте, уяснил для себя одну простую вещь – предки не одарили его великим умом. Да даже средним не одарили. Трудно ему давалось все, что требовало хоть какого-то действительно мудреного измышления, но зато дядька… Иногда юноше казалось, что хмурый бирюк когда-то, до того как поселиться бирюком в развалине на окраине, был мудрецом при дворе какого-нибудь князя. Уж очень много знал и понимал бородатый молчун. И эта мысль никак, ну совершенно никак не вызывала вопросов в голове парня, когда он считал дядьку бывшим ватажником или же охотником… или колдуном. А что, мало ли?

Вот и теперь Отер доверился своему спутнику сразу и полностью. Потому как не раз говорил старик Гахрен – всяк силен в своем. Правда, в последнее время древний болтун растерял в глазах юноши изрядную толику доверия, ну да ладно. Хоть в чем-то, может, и был прав ворчливый сказитель.

Берендеи вновь переглянулись, кивнули друг другу и неожиданно легко поднялись на ноги. Отер обмер и тоже вскочил, про себя готовый ко всему.

– Твоя правда, человек! – после неимоверно долгого молчания заговорил Сыч. Был он опять спокоен и холоден. – Прошел ты наши испытания, доказал, что недаром судьба привела тебя в наше царство, а значит теперь и нам ответ держать! Задавай один свой вопрос, самое сокровенное, что хочешь ты знать!

Отромунд, который оказался совсем не готов к такому, задумался. Но тут соизволивший все же прервать свой отдых и подойти дядька выразительно кашлянул и хмыкнул, мол, куда идем, за чем идем помнишь? Может, это вызнать, раз оказия представилась, а не блуждать и дальше по дорогам Руси куда глаза глядят. Очень со значением кашлянул, в общем, доходчиво.

Молодец звонко хлопнул себя по лбу и радостно начал:

– Есть одна княжна девица…

– Э нет, – прервал его с хохотом Вран. – Тут мы тебе, мальчик, советов не дадим. Уж как-нибудь сам, пусть мать-природа поможет да научит, как не растеряться в нужный момент.

– Да не про такое я! – обиженно насупился Отер. – Дослушайте что ли, уважьте, великие колдуны.

Последнее он произнес с такой язвой, что оба берендея даже немного смешались.

– К той княжне я посватался, значится. А тятя ее, морда, ни в какую не дает согласия. Говорит, мол, коль так прикипел ты к доче, то и подвиг совершить сможешь. В общем, отправил он меня за дивом-дивным, за мечом-кладенцом.

Юноша немного потупился и добавил негромко:

– Может укажете вы мне путь-дорогу да подскажете, где мне чудо сие искать, как раздобыть? А то ходим мы кругами, плутаем.

Берендеи переглянулись, что, видимо, было их излюбленным делом, и кивнули разом.

Тропинка извивалась под ногами плясовой лентой. Путники шли по ней вот как четверть часа и, если верить наставлениям берендеев, должна она была вывести их из зачарованного леса прямиком к какой-нибудь дороге. Или полю. Или реке.

Там уж как повезет, как вильнет.

Отер, до которого только сейчас стало доходить, с кем он встретился да в какой опасности был, излишне громко говорил, часто размахивал руками, но от дядьки не скрылось, что парня бьет мелкий озноб. Да и кто бы стал винить юношу, потому как почти каждый, окажись он в такой ситуации, просто рухнул бы без чувств и всех дел. Так что молодец еще держался богатырем.

– Это ты дядька сладил, конечно, – в очередной раз выкрикивал Отер, то теребя бородку, то поправляя меч. – Нет, нипочем бы я без тебя не справился. Ходил бы сейчас ревел на ульи, ха-ха! Ты ум!

И он искоса глянул на спутника, еле заметно кивнул. Тот в ответ легонько пристукнул его по патлатой голове древком копья. О чем, мол, разговор, малыш. Я тебя прикрою, ты меня, на том и стоим.

Отер улыбнулся и вновь понесся вперед, тут же забыв про все. Да и бородатому молчуну, по правде сказать, порядком надоели и леса, и всякого рода чаровство. А потому за великое благо оба бы сочли простую добрую рубку с мертвяками, на худой конец, с упырем. Чтоб по-родному, как дома.

Дядька позволил себе тень улыбки, глядя вслед скачущему и уже веселому как молодой козлик, парню. И поспешил следом.

Берендеи сдержали слово, завет свой исполнили. Хоть и нелегко далось им то знание вспомнить, откопать в закромах памяти чародейской. Да и той оказалось не полная крынка. Все же затворничество от мира на многие века и свой след оставляет, а потому поведали они Отромунду, что в последний раз заветный меч оставался в горных схронах под Талан-горой, что в самом сердце земель волотов. Но было то в те времена еще, когда ни первых богатырей не было, ни набега из Ржавой Степи, а правили на землях русских полозовы дети. Потому неведомо берендеям, там ли нынче то, что ищет добрый молодец.

Делать было нечего, а потому теперь путь странников лежал через всю Русь Сказочную на самый север, к берегам Хладного Океяна. И все же – хоть какая, но зацепка. Ухватимся, потянем. Посмотрим.

На том и порешили.

В добрый путь охранными знаками провожали их медведи-колдуны, указали и тропку нужную, и выход скорый.

Вот-вот будет, за поворотом… Или за следующим.

– Знаешь, дядька, – мечтательно протянул Отер, когда они, поравнявшись, шли по дорожке, – выберемся и давай хоть на недельку осядем где. Зима скоро, сам знаешь, в морозную пору втройне тяжелее путь, да и опаснее. И главное, без волшбы, а?

Мужик согласно кивнул, заглядевшись на синеву и…

Мир моргнул.

Над головами путников нависало низкое серое осеннее небо. Налетевший разом стылый ветер мигом забрался под одежды и начал там по-хозяйски шурудить. После жаркого дня стало сразу зябко до дрожи.

– Вышли, значит, – стуча зубами, пробормотал Отер и вгляделся в прореху между голыми деревьями.

Там, шагах в ста, начинался широкий тракт.

* * *

Поле луговых цветов колыхалось под ласковыми касаниями ветерка. Невидимый озорник нежно раскачивал синеватые и розовые венчики, звеня от удовольствия. В дубраве неподалеку голосили соловьи, а в горах, еле различимых отсюда, что-то утробно грохотало.

– Кажется, Свала прознала про нашу забаву, – с напускной ленцой сказал пегий медведь. Он вальяжно развалился прямо в высокой траве, съехав с большой поваленной сосны, на которой, уперев локти в колени, восседал здоровяк Сыч.

– Это да, – холодно буркнул он в ответ, и оба умолкли, любуясь плавными переливами поля.

– Лихой парень, – вдруг как бы невзначай бросил Сыч.

– Ты тоже заметил? – эхом отозвался Вран.

И оба переглянулись, ощущая, как где-то внутри поднимается одно и то же забытое чувство.

Тревога.

Лист Ведающих: Калбей

Облик.

Мало кто встречал этих странных небыльников, а те, кому все же довелось, рассказывают такие небылицы, что и не верит никто. Так, говорят, будто выглядит калбей, как голова, сплошь покрытая шерстью, с гигантскими ушами. Висят на них, словно серьги, цепи длинные с кистенями шипастыми на концах. Вместо носа у той башки пятак, как у хряка, и жабья пасть. И что вся морда этой жути сплошь покрыта узорами непонятными, будто запечатали его наговорами древними. Лишь две кривые ноги торчат из той башки, а больше ничего и нет. И впрямь трудно в такое диво поверить.

Обиталище.

Ничего не известно о том, где таится калбей, откуда является. Видят его то там, то здесь, да только все больше брешут.

Норов.

Жестоко сражается калбей, ловко орудуя своими ушами с кистенями, особо прыток он да ловок, однако ж никто с уверенностью не может сказать, злой ли этот небыльник или добрый. Будто себе на уме.

Вняти.

Давно нет никаких вестей, заслуживающих веры, что объявлялась где-то эта тварь. Да и кроме как в рукописях ведунов описаний и не встретить более. Все чаще ходят слухи, что эта нечисть всего лишь вымысел сказителей, охочих до красивых баек.

Борение.

Неведомо, есть ли супротив калбея какое средство, но если доведется тебе встретиться с ним, то помни заветы предков – огонь и булат самый лучший укорот, коль небыльник злонравен. В ином же случае язык тебе даден не только, чтобы у колодца балакать. Помни это!

Лист Ведающих: Пущевик

Облик.

Видом эта жуткая лесная нечисть похожа на громадный пень или корягу, так перекрученную и изломанную, будто выжимали ее. Кора его черна, а сучья да ветки остры и длинны, чтобы ухватить свою жертву, да утащить в страшное дупло, что зияет на его спине. Коль угодил туда несчастный путник, то тут ему и конец – сомкнется нутро, навеки поглотит беднягу.

Обиталище.

Обитают пущевики в глухих чащах и непролазных дебрях. Там они и поджидают заплутавших в лесу. Прикидываются они деревом мертвым, ждут недвижно, чтобы подпустить поближе жертву.

Норов.

Зол неимоверно пущевик, норов имеет такой лютый, что даже леший, хозяин всех владений лесных, и тот не связывается с этим небыльником. Там, где вырастает он, чахнет земля, словно изгоняет он саму природу вокруг.

Вняти.

Особо лют пущевик зимой, когда вся остальная лесная нечисть впадает в спячку. Тогда-то ему и раздолье, потому как не спасет странника ни попутник, ни аука, ни берегини. Стылым веет от него и летом, а потому помнить следует, что коль чуется в пути даже в жаркий день холодок, то свернуть лучше, обойти то место.

Борение.

Трудно, очень трудно одолеть пущевика, потому как, где вырос он, там и становится духом гиблой чащи, духом места. Проворны и быстры его ветви, коварны его корни и хищно дупло, однако ж огня он, как и любой лешак, боится крепко.

[38] Хабал – грубиян, хам.

5. Глагол 1

Глагол I

Боль…

Боль, оставленная в прошлом, от которой я избавился, казалось, целую вечность назад, вернулась. Разом, нахлынула нестерпимой волной, словно силилась рассчитаться за все время своего отсутствия. Встречай, друже, давно не виделись!

Все мое тело горело и в то же время содрогалось от холода, рвалось на части и пронзалось тучей невидимых игл. Я кричал, плакал, но никто не слышал моих стенаний – на этом пути я был один.

Но больше всего страданий приносили не муки вновь научившегося чувствовать тела, нет. Меня терзало понимание, что…

Память.

Память вдруг из стройного ряда событий превратилась в пучок сухого сена, нещадно перемалывалась сотнями и сотнями цепов. Обрывки, зерна, пыль летели в разные стороны, а сама сердцевина оборачивалась неразборчивым месивом, смешивающимся с землей.

Я был везде сразу и нигде одновременно. Шел по лесистым тропам, плыл по бурным темным рекам, карабкался по заснеженным крутым склонам. Я сидел в каждой корчме, что раскорячились в каждом остроге этого проклятого мира, неприметным гостем в углу наблюдая за шумной безликой толпой. Во мне кипела гордость первого успеха и разочарование первой оплошности и совсем не трогали слезы маленькой девочки, которую я когда-то звал дочерью. Я помнил жажду власти, зависть, страх смерти и первый манящий зов Пагубы. Я был гневом и ненавистью, хитростью и коварством. Я был злом!

Я – был.

И в этом хороводе остатков воспоминаний, в жутком месиве чужих слов и своих мыслей, я углядел, кинулся вперед сквозь боль, прижал к себе еле тлеющий огарок самого заветного уголька прошлого.

Момента моего величия!

Стоя там, в метели, на краю снежного обрыва, готовый сделать последний, самый важный шаг, я понимал – это оно! Вот тот миг, когда все то, ради чего я жил свою жизнь и отнимал чужие, свершится. Моя награда.

И бездна раскрыла мне свои объятия, а время потеряло всякий смысл, но…

Какой короткой оказалась уготованная мне вечность, какой хрупкой дарованная мне великая власть. Не успел я поудобнее развалиться на вечном троне, приняв в себя десятки, сотни прошлых хозяев Буяна, губы мои еще чувствовали благодатный поцелуй белой невесты, а ныне моей суженой, как…

Я сидел на куске камня, замершего прямо у широкой дороги, и в голове моей в дикой чехарде безумия скакали воспоминания и боль. Кажется, я рыдал и даже не замечал этого. Слезы текли по лицу, обжигая кожу.

Слезы?

Не в силах поверить в это, я дрожащей рукой тронул щеку и долго, разом забыв про все, смотрел на влажную прозрачную каплю, что замерла на кончике грязного пальца.

– Этого не может быть! – прошептал я, едва сумев разомкнуть запекшиеся губы.

– Может! – ответили из-за спины.

Я попытался резко обернуться, но тело слушалось плохо, а потому все, что я смог сделать, это просто завалиться с камня в стылую, но липкую еще грязь. Копошась в черной слизи, я рыскал глазами по сторонам, мотал головой, однако ж вокруг не было ни единой души. Никто не стоял на дороге, в обе стороны уходившей далеко в темный хвойник, не прятался за камнем, не таился в жидких редких кустах у обочины.

Я был один.

Пытаясь унять в голове хоровод отчаяния и страданий, я постарался хотя бы успокоиться и подумать. Вообще, в моем положении сойти с ума было бы весьма неплохим итогом. Все же забыть себя, раствориться в юродстве, оставив слюнявое тело бродить по просторам… Кстати, а где я оказался?

То, что это были не темные пески Буяна, я понял сразу, равно как и то, что вновь оказался вне Леса. Слишком все вокруг было… живое. Холодный ветер, грай далекого ворона, шорохи в чаще, чавканье слякоти под моими руками – после немой недвижности моих владений все это било в уши, резало тело.

– Я выпал обратно в мир, – неожиданно спокойно и бесцветно сказал я, оперся на камни и попытался подняться. Ноги слушались плохо. – Но как?

– Как дурак! – хихикнули из-за спины, и это вновь заставило меня крутануться вокруг своей оси в поисках гнусного насмешника и рухнуть в уже знакомую жижу. Приняла она меня как родного, с плеском и брызгами.

– Покажись! – прорычал я, отплевываясь и от бессильной злобы колотя кулаками по грязной луже. – Покажись!

Однако ж я поймал себя на мысли, что ярость заставила месиво в голове утихнуть, попуститься. Думы стали яснее, и теперь можно было хоть немного поразмышлять о своем бедственном положении. В том, что оно именно такое, я отчего-то не сомневался ни на миг. Да и это было нетрудно – вряд ли можно считать себя в благости, если ты еще недавно был любимчиком Мары, великим и могучим колдуном, владыкой Буяна, вобравшим в себя все силы прошлых хозяев вечного трона, а теперь… А теперь сидишь голый в дорожной грязи.

То, что я был голым, понять было тоже нетрудно.

Быстро выбившись из сил (вот и довелось вспомнить, что такое усталость), я еще раз ударил по хлюпнувшей жиже и негромко пробормотал:

– Как же так? Я… я достоин!

– Так никто и не спорит! – наставительным тоном заговорили сверху, и у меня не было никакого желания даже поднять голову. Пусть его болтает. – Достойнее всех достойных! Как там тебе Пагуба напела?

– Обманула? – даже не сказал, а лишь подумал я. – Но ведь я шагнул, попал и… и Мара приняла меня. Я сел на трон! Выходит?..

– Все получилось, как ты задумал, – говоривший тяжело вздохнул. – Ты не учел лишь одного. Не только ты умеешь строить козни. Хотя, надо отметить, ты получил свое.

Кто-то невидимый склонился надо мной и противным шепотом произнес прямо на ухо:

– Ты стал Кощеем.

И тут же, словно взметнувшись куда-то вверх, голос загоготал:

– Правда, ненадолго, но… Про сроки-то уговора не было. Получается, все при своем.

Я скорчился в грязной жиже, почти не чувствуя холода, не ощущая слабости. Все мое нутро переполняло безграничное, жуткое отчаяние. Все пропало! Все оказалось напрасным. Теперь во мне было лишь одно желание – покончить со всем, уйти прочь, забыться. И даже страшная участь, которая ждет любого колдуна – обернуться беспамятным упырем, не казалась мне теперь такой пугающий. Значит так!

Пусть!

– Э-э-э, брат! Это не дело! – словно прочитал мои мысли невидимка. Он перестал смеяться, и в голосе его теперь сквозила тревога. – Совсем не дело. Разве это ты? Сколько раз судьба била тебя наотмашь, выбрасывая на костях недолю, а? Ты всегда шел вперед, не гнушаясь ничем! Подумаешь, захлопнулся Лес, и тебя, словно шелудивого пса, выбросили прочь. Разве это повод кручиниться?

– От-откуда ты знаешь? – хрипло спросил я. Мой собеседник понял вопрос.

– Во-первых, ты, наместник Мары и надзорный за Ягами, валяешься с голым седалищем посреди какой-то глуши в грязищи. Сам понимаешь, неспроста. А во-вторых… – Говоривший хмыкнул и продолжил: – Про то, что Лес закрыт, знает каждый малец в этих землях. Уж два десятка лет как заперт. Наглухо.

Я все же поднял голову и, воззрившись глазами, полными злых слез, куда-то в серое небо, туда, где, как я предполагал, был незримый болтун, просипел:

– Это получается, я ушел более двадцати…

– Как быстро летит вечность, да? – захохотали в ответ.

Я протяжно завыл от боли и бессилия.

Дорога, судя по всему давно не езженная, нехотя ложилась под ноги. Я брел вперед, бездумно глядя перед собой. Тело мое, ноющее и продрогшее, буквально вопило от боли, однако ж не спешило ни падать без сил, ни умирать, отпустив мой многострадальный ведогонь[39]. Или что там у меня осталось внутри? Будто суждено мне было пребывать вечным узником в находящейся на самом краю темнице плоти.

Шаг за шагом я двигался вперед, не имея ни цели, ни смысла, а рядом без устали говорил все тот же невидимый болтун.

Уж не знаю, откуда он ведал все это (или же известно такое было теперь, как он сказал, каждому мальчишке?), однако ж от него я выяснил многое.

Например, что много лет назад была великая битва. Вторглись на землю русскую иноземцы лютые, да не сами-одни, с ними бы и князья сладили, а с неведомыми чаклунами, что могли любую Небыль в прах обратить. Что выступили им навстречу защитники… На этом память услужливо подсунула мне из сумятицы прошлого сразу целый ворох воспоминаний. Кружились передо мной картинки. Гнусная палка Алчба, любопытный донельзя, туманные планы одноглазой, мои задумки, постная морда молодого ведуна в какой-то зачуханной корчме, где я впервые вышел на него, почуяв кровь Лихо, и его же страшная улыбка в лесной хижине, когда…

Невольно я тронул рукой лицо. Так и есть – через всю щеку змеился глубокий кривой шрам. Подарок сопляка!

А голос все вещал и вещал.

Про внезапное закрытие Леса. Про орды мертвецов, которым теперь некуда было деваться, и чей ведогонь, постучавшись в запертые ворота Пограничья, возвращался в тело, поднимая недавно усопшего. Про гонения на ведунов, которых посчитали повинными во всем. А то как же, поставили вас следить, чтобы Быль и Небыль в ладу жили, а вы, такие-сякие! Про горящие их капища и головы очельников, насаженные на копья, про то, как схоронились редкие остатки их в Северном Оплоте, навсегда запечатав вход. Про распри князей, что шумными воронами принялись делить власть и земли, каждый считая, что только он знает верный путь. Про раздолье Пагубы и умрунов, год от года наращивающих силу и оседавших в своих крепостях нежити, Кощунствах. Про одичание нечисти такое, что даже домовые небыльники хоть еще свое дело знали, а все же людей все больше сторонились, что уж говорить о природных духах. Про…

Я слушал незримого спутника и постепенно, несмотря на бедственное мое состояние, ощущал, как внутри поднимается волна довольства. Все то, про что поведал мне голос выглядело очень благодатной почвой для великих дел. Для великого зла. Меня лишили моего трона? Я верну его! Осталась лишь такая малость – выяснить путь к цели.

– А вот это другое дело! – радостно проорал мне на ухо невидимка, чем полностью убедил меня, что подслушивает мысли. – Это мой злодей!

Мало довольный таким подселенцем у себя в голове, я проворчал, продолжая плестись по дороге, чудом не валясь в какую-нибудь колдобину:

– Раз уж мы такие с тобой други-братцы, может откроешься, кто ты таков? Алчба, ты лютуешь?

И тут показалось, что я прямо ощутил неописуемое удивление спутника. Он задохнулся, пару раз хватанул воздух и выпалил:

– Как это кто? Как это кто? – Недоумение в его голосе мешалось с гневом. – Я – это ты!

Я все же споткнулся и покатился с тракта в овражек.

С трудом выбираясь из жухлой травы и колючих веток, я негромко смеялся. Над всей той нелепицей, что произошла, над тщетой достичь величия, над несуразностью моих попыток схватить за хвост долю, обернуть к себе, над собой.

– Ты не лишился ума, – раздалось рядом, когда я все же умудрился выползти обратно на дорогу. Я замер посреди дороги на четвереньках, продолжая хихикать. В этот раз голос был спокойный, строгий. – Я – это часть тебя, что помнит. Или ты полагал, что ничего в тебе не останется от владыки вечного трона?

Я сел на землю, не обращая внимания на то, как в седалище впились мелкие острые камушки. Помотал головой и поднял глаза, стал рассматривать колючие верхушки темных елей. Наверху, в небе, собирались тяжелые тучи – быть дождю.

– Ты поведал мне про многое, – чуть погодя, сказал я отрешенно. – И с каждым твоим словом я вспоминал себя былого, свой путь. Я больше не Кощей…

– Но ты… – начал было голос, однако я поднял руку, останавливая его. И мне сейчас не важно было, видит ли он мой жест. Однако тот умолк.

– Я не Кощей, я принял это, – продолжил я, глубоко вдохнув прохладный воздух и чувствуя, как внутри меня все сжимается от нового приступа боли. – И я верно исполнял свой долг. Я вспомнил это. Прошло два десятка лет. Мир другой, я другой, но уклад во все времена тот же. Скажи мне, незримый мой спутник, назвавшийся мной, а куда делась Лихо? Я ни слова не слышал про нее в твоих сказаниях, а уж она бы не упустила такую потеху.

Я замолчал в ожидании ответа, но вместо него за моей спиной раздался жуткий голодный хрип. Обернувшись, я несколько опешил и было отчего – посреди бела дня прямо из густой чащи на меня топало несколько мертвяков. Неуклюжие, толкающие друг друга, они спотыкались, но упорно шли ко мне. А я как был, сидя на земле, уставился на полуразложившихся покойников, обряженных кто в гнилые одежды, кто в обрывки доспехов, и не мог понять, что забавляет меня больше. Что неприкаянные (а это я ощущал ясно, почуять Волю умруна, смрад Пагубы не составило б труда) трупари бродят по округе днем, или что они решили позариться на меня.

На меня?

Владыку острова Буяна, пастыря Яг-пограничниц, того, кого коснулись уста белой невесты, связав нас нерушимыми узами?

Меня?

Я поднялся неожиданно легко, словно эта злость влила, расплескала по моим ноющим жилам силы, запрокинул голову и захохотал так страшно, что даже уже пытавшиеся вскарабкаться на тракт мертвяки на миг застыли.

– Другое дело, – шепнул вкрадчиво голос прямо над ухом. – А то расселся посреди осеннего леса, как заплутавший малец. Стоит лишь позвать.

– Кого? – холодно спросил я, медленно пятясь от приближающихся покойников. Первый кураж прошел, и теперь на смену ему пришло понимание, что, коль оказался я вновь простым чернокнижником, то сходу не упокоить и не подчинить мне наседающую нежить. Это для мертвых колдунов дело плевое – раз и готово, а злым людям обряд нужен, вещи заветные, наговор.

– Как кого? – вновь удивился голос. – Позвать того, кто умеет.

Я понял, что не один выпал из Леса, ох не один.

Сам боясь поверить в это, я осторожно тронул двери внутренних темниц, за каждой из которых томились в ожидании служения Они. Все те, кто за много сотен веков занимал вечный трон. Те, каждого из которых когда-то выбрала Мара. Те, к кому в свой черед должен был бы присоединиться и я. Все, кто стоял за спиной восседавшего на троне, множа его силы.

Кощеи.

Прикрыв глаза, я словно протянул руку к одному из засовов, потянул. Дверь подалась неожиданно легко, и мне навстречу шагнул кто-то.

Тот, кто умел.

Черная молния легла в ладонь, а знание нужных слов наговора пришло так ладно, будто я знал их всегда.

Улыбнувшись так, что шрам на моем лице сжался в готовящуюся для прыжка гадюку, я выставил руку и приметился в ближайшего мертвяка…

* * *

Упырь копошился во влажной прогалине, заваленной чавкающим перегноем и листвой. Длинные когтистые пальцы с жадностью раздирали темную от крови тушку и быстро отправляли в пасть слипшиеся меховые шматки. От удовольствия нежить прищуривала бельмастые глаза, негромко урча и поскуливая – сейчас тварь была сыта. Это ненадолго, ведь почти сразу после трапезы возвращался дикий, дурманящий голод, но это было неважно. Покойники не задумывались о будущем, не-живя единым мигом.

Они вообще не задумывались.

Тот, кого когда-то знали как Весь или Веська-знахарь из урочища Малая Воня, вгрызся в остатки того, что когда-то было молодой лисой, и споро заработал челюстями. Лютый голод уже начинал возвращаться, быстро сменяя недолгую сытость, и упырь стремился заполнить напирающую пустоту.

Вдруг до слуха нежити донесся какой-то шум, и он даже на миг прервал свой пир, привстал на корточках, поводя головой. В неразумных остатках его сознания, почти все время одурманенного жаждой плоти, мелькнула тень мысли, что звуки эти отличались от привычного шуршания лесной живности. Когда же шум приблизился, то упырь чуть ли не задрожал от возбуждения.

К нему приближался человек.

Бывшему Веське-знахарю (хотя ни имя, ни прошлое давно уже не имели никакого значения и смысла) могло бы показаться странным, что в этих местах, порядком порченых Пагубой, кто-то решился бродить, но… упырь, как и любая нежить, не отличался склонностью к раздумьям.

Первый позыв кинуться вон из прогалины, напасть и разорвать, все же сменился неким намеком на осторожность. Веяло от приближающегося человека чем-то… чужим. Не пахли так теплые и сочные живые селяне, но и не несло от незнакомца тленом мертвой жизни, как разило от черных колдунов-умрунов. Что-то иное.

Наверное впервые за свое посмертное существование упырь Веська не поддался безропотно зову голода, а, вскарабкался на отвал, служивший кромкой заброшенной дороги, и осторожно высунул плешивую полусгнившую голову.

Белесые глазки его стали шарить по округе, а нос дергаться и втягивать воздух, словно пытался уловить запах чужака. И не прошло и десятины часа, как из-за поворота появился путник.

Припав к земле и фыркая, упырь жадно вперился буркалами в идущего.

По тракту шел щуплый немолодой уже мужчина. Был он весь всклокочен и с ног до головы перемазан грязью, которая уже давно засохла и превратилась в черную корку. Впрочем, человека это совсем не смущало. На сухое, слегка сутулое тело были натянуты самого разного рода обрывки и обноски, в которых угадывались сгнившие остатки саванов, погребальных покрывал и еще невесть чего. Подпоясан он был черной лентой с прощальными резами, какие обычно пишут и кладут в домовину к усопшему. По всему виду чужака с уверенностью можно было сказать, что он или разграбил погост, или…

Следом за человеком показались два мертвяка, но они не гнались за путником, а, напротив, покорно плелись следом, тихо мыча и шаркая непослушными ногами. Впрочем, идущий не обращал на своих провожатых никакого внимания. Бодро топая босыми ногами по мерзлой земле, он яро размахивал руками и говорил.

Сам с собой.

Из укрытия Веськи нельзя было разобрать ни слова, но когда незнакомец почти поравнялся с упырем, то в невнятном сбивчивом бормотании путника можно было различить, о чем тот толкует.

– Выходит, объегорили? – потрясал кулаками человек, зло рыча. – Кто знал? Вели, получается, за ручку?

– Так и есть. По иному и быть не может! – тут же отвечал он сам себе, и будь в упыре хоть какие-то остатки сознания, то поразился б он, как разительно изменялся голос говорившего. Словно и впрямь вели беседу два человека. – Есть мыслишки?

– Одноглазая! – прошипел путник, прищурясь так, что страшный шрам на его лице взметнулся к самой переносице. – Больше некому. Ей по силам… и по желаниям.

– Ее не одолеть, – вздохнул бродяга и понуро покачал головой. – Никак не одолеть!

Человек резко остановился. Что-то невнятно и часто забормотал. Мертвяки, что тащились следом, послушно замерли неподалеку.