Текст книги "Дурак. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Чуть не сдерживая слезы восхищения, охотница молчала. Ждала.

Первым заговорил обладатель растущего из головы громадного пня. Тот самый Лембой, что спас ее, вернул от самого края.

– Ты все сделала, дитя? – сухие губы разомкнулись, и в полумраке блеснули изумрудные всполохи громадных глазищ. Старик открыл очи. И в очередной раз все внутри сжалось у Крижанки от болезненного вида мудрецов, ухнуло в глубине тяжелым грузом. Они умирали.

– Д-да, – смогла все же выдавить из себя охотница и низко поклонилась. – Вар почти готов, вам должно стать… станет лучше! Если древние рецепты правдивы…

– У нас нет выбора, – отозвался тихим голосом-шелестом второй лембой, худой и скрюченный от растущего из его плеча массивного березового сука. Даже сидя, он был перекошен, словно тряпка на отжиме. – Или вар подействует, или мы все уйдем. Дар леса питает нас все меньше, и внутри на его место приходит хворь.

Девица молчала.

Затихли и лембои.

Тишина. Только стоячий аромат прелости и утробный гул живых хором.

– Людь, – спустя долгое, очень долгое время заговорил третий старик. Был он выше остальных на добрую голову и вполне мог бы сойти за невысокого человека. Видать, Леший прибрал его уже в отрочестве, а потому рост лесного человечка остановился не сразу. – Людь не должен покинуть границ заимки, дитя.

Девица слегка повернулась и кивнула. Мимоходом она поймала себя на мысли, что завидует, жутко завидует коротышкам. Так было всегда, когда охотница оказывалась среди лембоев. В такие моменты она чувствовала себя ущербной, несуразной дылдой, неуклюжей громадиной, и на душе вновь и вновь возникала тоска. Проклятый разлом мира, если бы не он, то быть бы ей среди леса, среди столь любимых чащ.

Среди своих.

Украдкой сглотнув подступивший к горлу ком, Крижана ответила:

– Он не покинет нас никогда.

– Это хорошо, хорошо, – запричитал первый старик и вдруг надолго закашлялся, жадно стараясь ухватить воздух ртом. Никто не дернулся с места, не кинулся помогать. Знали, бесполезно. Пока хворь сама не отпустит… Если отпустит. Через некоторое время носитель пня пришел в себя, утер пальцами выступившую на губах пену и продолжил: – Людь очень много видел. Слишком много. Ты одарила его?

На миг девица замялась.

– Я дала ему сделать вар, как вы и наказали. Жар пня размягчит его плоть, проникнет в рану, что я оставила. – С этими словами охотница показала едва заметный шип, растущий у нее из костяшки кулака. Ненадолго задумалась и вдруг выпалила: – Я не смею сомневаться в мудрости лембоев, но дозвольте спросить, не станет ли это нарушением устоев, не пойдем ли мы вопреки воле хозяина?

И не удержалась, зажмурилась, ожидая страшного. Однако в ответ раздался лишь негромкий голос скрюченного коротышки:

– Опасения твои разумны, дитя. И мы видим, что тревожишься ты за наш род. Но… – он умолк, словно прислушался к себе, к чему-то нехорошему внутри. Заговорил. – Не слышим мы больше воли Лешего, не знаем, что претит ему, а что нет. Силы наши угасают, а новых детей в лес люди давно уже не водят. Мы исчезаем, дитя. Потому и решились на такое. Опасно ли сие? Мы не знаем. Никогда еще не подсаживали росток ко взрослому людю, а потому неведомо, чем обернется, но надеемся, что свежей кровью. А коль получится у нас, то представь, каким возродится племя лембоев!

Девица слушала, и все ее нутро горело. Перед глазами плыли алые круги, а голова гудела от гнева. Они, мудрецы, собирались наградить великим даром ростка, полноценного, взращенного, какого-то пришлого чужака. Человека! Которому дела не было до лесного народа, до жизни чащи, в то время как она мучилась все эти годы, страдала, ни разу, ни разу не почувствовав себя своей нигде! Ни в чем не отказывала она в просьбах мудрейших, никогда не отворачивалась, а они… Не считали ее родной лишь потому, что ее стебелек так и не смог до конца расцвести. Но разве в том была ее вина? В чем ее вина⁈

Еле сдерживаясь, Крижанка прошептала сдавленным голосом:

– Это… это может быть слишком опасно для леса, для вас. Для нас!

Высокий старик снисходительно вскинул кустистую бровь, и от этого жеста девицу обдало волной стыда.

– Что ты предлагаешь, дитя? – негромко спросил он.

– Убить! – мгновенно выпалила охотница. – Убить чужака!

– Нет, – эхом ответили коротышки.

В одну из щелей заскочил любопытный лучик, перепугался и унесся прочь.

* * *

Отера вывели наружу, к той самой большой поляне, подле которой раскрывался волшебный лаз. Здесь, наверное, было единственное место во всей заимке, где не росло каких-нибудь нагромождений кустарника и не забивал все широким, с добрый щит, листом лопух.

В потайной зале он пробыл не то, чтобы долго, но, как и подобает любому юноше, быстро заскучал. Казалось ему, что время тянется бесконечно. Булькала темная жижа в деревянном блюде, усыпляюще полыхал зеленый огонь, тихо гудело нутряное эхо где-то в глубинах земли. Или над головой? Со временем руки парня стали затекать, и он маялся и так и эдак, чтобы размять их. Доверенное ему дело, как он понял, жизненно важное, загубить юноша никак не хотел, посему всячески бодрил себя. Дядька же, словно издеваясь над молодцем, привалился к стене у одного из проходов и, кажется, задремал. Несколько раз Отромунд пытался позвать мужика, но тот либо и впрямь уснул, либо притворялся и никак не откликался. В итоге парень так и остался у горящего волшебным пламенем пня, сквозь зубы бранясь и обещая не спустить спутнику такого коварства.

И вот, когда уже совсем измаявшийся молодец готов был махнуть на все рукой и уйти прочь на все четыре стороны, вернулась Крижанка. Была она смурна и тиха, как человек, только что получивший дурные вести.

Быстро подойдя к юноше и не отвечая на расспросы, девица забрала у него блюдо. Охотница выложила готовую жижу в походную плошку, лишь бросила: «Идем!» и мельком глянула в глаза парню.

Отера обожгло изумрудным всполохом, в котором, как ему показалось, плескалась ненависть. Совсем уж растерявшись, он последовал за вновь заспешившей в один из коридоров девицей.

Дядька, тут же оказавшийся рядом, спокойно шел шаг в шаг. А когда парень все же поймал его взгляд и стал корчить вопросительные морды, чего, мол, она разобиделась, только пожал плечами.

Кто их разберет, лесных девок.

И вот теперь, опять пропетляв по опостылевшим уже коридорам, путники замерли на поляне.

– Ходим туда-сюда, как мальчишки на посылках, – едва слышно шепнул сквозь зубы Отромунд. – Чего хотят, непонятно. Принесли мы им ягоды, пора бы и честь знать. Да еще и нос воротят, вон, девчушка волком зыркает. Чего я ей сделал-то? То поклоны била, спаситель, мол, а то вон, смотри, смотри… рысь дикая.

– Это да, – протяжно пробормотал дядька и закусил ус.

Думал, значит.

Между тем, откуда ни возьмись, на полянке появились трое старичков. Одного из них Отер узнал сразу, давешнего коротышку, отправившего его на подвиг ягодный. Двух других же видел впервые. Были они, впрочем, словно братья-однобрюшки, низенькие, щуплые, с темной, древесной кожей, обряженные в неимоверное количество листвы, мха и переплетения сучков так, что порой ничего было не разобрать. Разве что у каждого из них громадные куски березовой коры торчали из разных мест, у кого пнем на голове, а у кого и корягой из плеча. Коротышки молча прошествовали к Отеру и встали в рядок.

Вели себя они чинно, важно, но видно было, что не в добром здравии лесные жители, ох не в добром. И дышали тяжко, и двигались, чуть ли не подгребая ноги.

Вперед вышел тот самый старик-знакомец. Поднял руки, затянул неожиданно высоким голосом:

– В сей великий день, милостью хозяина, помог ты нам, людь, – коротышка принял протянутую услужливой девицей плошку. – Вар готов, твоими руками собран, тобою сготовлен. Уйдет хворь из тел лембоев, вернет силы, лесом дарованные!

С этими словами старик неожиданно резво размахнулся и выплеснул вверх жижу. Всю, до капли.

Юноша чуть не взвыл от удивления и досады – там и было-то на донце, едва хватило б этим дедулькам, и то все расплескал, старый неумеха, но тут случилось диво. Да, еще одно, от которых день итак превратился уже в скоморошьи потехи.

Синяя жижа воспарила над головами собравшихся на добрые пять локтей, стала вихриться, расти, превращаться на глазах сначала в блин, а потом и в громадный пузырь. Он завис в воздухе и мелко дрожал, пока вдруг не взорвался, разлетевшись по всей округе на сотни и сотни брызг.

Отер, обомлел. Он смотрел, как каждая капля, пролетая по дуге, снижается и падает… прямиком в распахнутые рты коротышек. Лембои появлялись прямо из ниоткуда, выходили от древесных стволов, из папоротников, из зарослей лопуха или переплетения коряг. Кажется, они высовывались даже из черных дупляных провалов наверху. И каждый из них ловко ловил пролетавшие синие брызги волшебного вара.

Пустое, казалось, покинутое поселение лесных человечков, в котором и оставалось, как полагал юноша, только трое этих стариков, вдруг наполнилось коротышками. Да так, что стало тесно. Лембои были везде, и, куда ни брось взгляд, можно было наткнуться на березовую кору и зеленый блеск глаз.

Потрясенный до глубины души, Отромунд только и мог, что раззевать рот да глотать воздух. Экий удобный способ раздать целой заимке хворых целебное снадобье.

Не побрезговали заветными каплями и трое стариков, урвали свою долю. И теперь обладатель пня, разом как-то помолодевший, приободрившийся, хитро прищурился на молодца.

– Пришло время наградить тебя, людь! – торжественно провозгласил он, и сотни лембоев вторили ему, словно шелест листвы.

– Наградить!

– Наградить!

Старик протянул темные широкие ладони и взял руки Отера. Тому не оставалось ничего другого, кроме как растерянно моргать и переводить взгляд с коротышки то на нахмурившегося дядьку, то на девицу. Последняя прямо-таки вся напряглась, играла желваками и крепко стиснула зубы.

Юноше стало не по себе.

– Чего уж там, дедушка! – пробормотал он, попытавшись осторожно высвободиться, но хватка щуплого на вид старичка вдруг оказалась цепкой, словно силки. Не вырваться!

Парень дернулся раз, другой, но тут его запястья сковала такая боль, что он тихо взвыл и упал на колени. И почти тут же жар, словно от раскаленной иглы, вонзился в его ладонь, туда, где не так давно осталась небольшая ссадина от нежданной царапины Крижанки.

Перед глазами все поплыло.

Проваливаясь в зеленый туман, Отер одними губами пытался позвать дядьку, но тело его плохо слушалось. Он слышал удары собственного сердца. Они ухали все медленнее и медленнее, с каждым разом будто отдалялись, уносились прочь. Но молодцу уже не было до того никакого дела. Словно зачарованный смотрел он на раскрытую к небу ладонь.

Свою ладонь.

Из самой середины которой, разорвав кожу, пробивался зеленый червь ростка.

Извивался, словно живой.

Откуда-то слышались десятки, сотни скрежещущих голосов, и говор их больше походил на скрип раскачиваемых стволов, на хруст ломающейся коры, на шелест листьев, но с каждым звуком, каждым… словом парень все больше понимал эту бессвязную речь лембоев.

Как-то отстраненно, будто наблюдая со стороны, Отер осознавал, что теряет себя, забывает все. Уносилось прочь прошлое. Родной Опашь-острог, знакомые с младых ногтей улицы, тятя, мамка, родня, детские забавы, нечаянные беды, случайные радости, тихие разговоры возле покосившейся хижины на окраине, Избава… Все медленно поглощал, вбирал в себя изумрудный дым. И с каждым ушедшим воспоминанием все сильнее извивался росток, креп. Набухала темная почка, готовая раскрыться сочными молодыми листками, и когда это случится – все будет кончено.

Парень понимал это ясно и спокойно. Он даже ждал этого.

Чужая, непонятная мощь манила и юноша уже был открыт зову леса, уже увлекался вперед, готовый отринуть прошлое, когда…

Черная длань ворвалась в изумрудный мир внезапно и разрушительно, рассекла пелену, метнулась к беззащитному ростку и с силой сжала хрупкое творение.

Кажется, юноша кричал.

Или это был крик едва зародившейся и теперь угасающей жизни.

Отер с ужасом смотрел, как нежный стебелек корчится, будто от боли, содрогается в мертвой хватке полупрозрачной страшной руки, чернеет, иссыхает.

Осыпаются на ладонь ломкие струпья еще миг назад живого ростка, подрагивают под налетевшим невесть откуда ветром и уносятся прочь.

Как не бывало.

Возвращение было сродни тому, как выныриваешь из ледяной полыньи, куда окунулся после жаркой бани. В груди перепуганной сорокой в силках колотилось сердце. Молодец все пытался и не мог вобрать в себя воздух, словно в горле застрял непроходимый ком, но все же, когда он смог впихнуть в себя хоть крохи дыхания, мир стал возвращаться. Зеленое марево нехотя расступалось, уплывало.

В голове грохотали кузнечные молоты, с каждым ударом высекая искры боли. Плохо понимая, что происходит, юноша попытался оглядеться вокруг, но смог разобрать лишь сморщенное, перекошенное от ярости и страха лицо старика коротышки. Оно плыло, менялось, словно лембой находился где-то под водой, по которой ударили рукой, и вот теперь круги ломали, коверкали его облик. Что было дальше, парень никак не мог разобрать, но в уши бил истошный, страшный вой, похожий на треск. И голос, девичий голос, полный неистовой древней ненависти:

– Что ты наделал? Что наделал?

Но тут перед почти потерявшим сознание молодцем возникло хмурое бородатое лицо. Знакомое, родное. И только теперь Отер почувствовал, что крепкая, шершавая от мозолей рука сжимает его ладонь. Ту, в которой только недавно цвел росток.

Силы быстро возвращались, а когда дядька лихо подхватил его и поднял с колен, то молодец уже почти пришел в себя. На миг он огляделся и увидел, как по всей заимке корчатся от боли, извиваются лембои. Прямо как были, словно застряв в деревьях, в земле, словно не успели выйти окончательно из своих тайников. А на полянке прямо под ногами юноши недвижно затихли старики. Теперь они лишь иногда мелко подрагивали и сотрясались.

И когда он вдруг напоролся, словно на ядовитый шип, на безумный взгляд Крижанки, юноша понял, что пора уносить ноги, потому что сейчас ни меч, ни стрела не остановили бы дикую девицу.

Еще никогда в жизни парень так не бегал. Даже когда спалил по молодости амбар с сушившимися мехами, даже когда был пойман отроком, подглядывающим за купающимися девками, даже… Нет, никогда.

Мимо проносились стволы деревьев и кусты, ветви больно резали лицо и руки сквозь изодранную рубаху, но юноша не замечал этого. В голове было пусто, и лишь одна мысль билась в такт дыханию – спастись, уйти. И он даже не задумался, что уже долго, очень долго бежит куда-то сквозь чащу, хотя, казалось бы, вся тайная заимка лембоев была со всех сторон окружена непролазными дебрями. Но последнее, что бы он сделал сейчас, так это притормозил бы и поразмыслил над подобной странностью.

Краем глаза юноша видел, как порой то там, то здесь мелькала знакомая серая фигура дядьки. Мужик, хоть и в летах, а все же ни на локоть не отставал от шустрого юноши.

А сзади по пятам за ними неслась смерть.

– Что ты наделал? – раз за разом бил в уши девичий визг, и кора деревьев то справа, то слева разлеталась мелкой щепой от хищного удара стрелы.

Юноша петлял, кружил, зайцем огибая стволы, нырял под палые березы и ловко перескакивал пни, больше всего на свете желая спастись, уйти из проклятой чащи лембоев.

«И что им не заладилось? – обиженно подумал парень, в очередной раз меняя направление. – Всего то жменьку приправы добавил. Для вкуса!»

Но тут он вдруг вспомнил и крепкую хватку лембоя старика, и росток, прорывающийся из его тела, становящийся частью его, Отера, и черную длань. И такая взяла вдруг парня обида. Да он же для них все, и девку спас, и ягод собрал, а они… В горле запершило, а дыхание сперло, и он уже хотел было развернуться, чтобы рвануть назад, врезаться в безумную Крижанку, рубануть наотмашь выхваченным из-за поясной верви мечом, дабы отплатить как надо за черную неблагодарность, как вдруг осенний лес вокруг дернулся, моргнул, и почти сразу пришла острая боль и темнота.

«В дерево влетел, – неожиданно спокойно подумал Отер. – Вот сейчас эта чуча лесная меня настигнет и истыкает стрелами.»

Однако, время шло, а гибель все медлила и, поразмыслив, парень решил открыть глаза.

И почти тут же вновь зажмурился от слепящего солнечного света.

Следом пришел живой жебет птиц и тепло.

Отромунд, спаситель добрых мертвячек и злых охотниц, сидел на сочной зеленой траве и хлопал слезящимися от пыльцы глазами.

Дядька, стоя рядом, озирался по сторонам и, кажется, тоже мало что понимал.

А вокруг шумел летний дивный лес, и в шелесте молодой листвы еще можно было различить яростный девичий крик:

– Что ты наделал?

Лист Ведающих: Лембои

Облик.

Росточка Лембои небольшого. На лесных ягодах и грибах сильно не вымахать и пробираться сквозь густые заросли удобнее. Да и дару Лешего расти надо, куда ж без этого – все делит Лембой и Росток, все пополам. Вот и получается метр с веткой.

Обиталище.

Численность Лембоев зависит от обширности владений Лешего – в больших и густых лесах образуют они целые поселения, налаживая некое подобие общин. Быт их нехитрый, дикий, представляет из себя что-то среднее между племенем и стаей. Как все живые существа, Лембои размножаются естественным путем, что, впрочем, не мешает им помогать Лешему в похищении детей, дабы дополнительно пополнять племя.

Свои селения Лембои обычно обустраивают в больших буреломах, заваленных паденкой оврагах или же непролазных кустарниках. Строительству не обучены, но подглядывают у людей кое-что, делают из листвы и веток нехитрые одежды, а порой и мастерят из деревяшек какое-то подобие оружия.

Норов.

Как и многие дикие народцы или нечисть на Руси, Лембои не могут быть приписаны исключительно к злонравным существам. Не раз приходили они на помощь людям, коль была на то воля Лешего. А уж спасти какого-нибудь беднягу от Ырки, дабы досадить злобной полевой нежити, то каждый считает своим долгом. Да и Леший за такое теплом одарит.

Вняти.

Лембоями становятся дети, потерявшиеся в лесу или же намеренно похищенные Лешим. Он растит их, воспитывает, а они служат ему верой и правдой, беспрекословно выполняя поручения. Интересной отличительной чертой Лембоев от типичных представителей нечисти является то, что они по сути остаются живыми людьми. И, как любому человеку, им требуется еда, вода и сон. Но при этом обладают они и сверхъестественными способностями – Лембои очень ловки, быстры и практически незаметны. Трудно тягаться с ними в лесных чащах.

Ведающие говорят, что странная, фанатичная верность Лешему у Лембоев неспроста. Не вывести её ни силой, ни увещеваниями. Безгранично предан дикий народец своему владыке. А все потому, что каждому похищенному ребенку Леший дарует березовый Росток из своей бороды, и та веточка служит маленькому Лембою охранным знаком. Ни хищник не позарится, ни коряга под ноги не кинется, каждый куст расступится – чувствует лес частичку Хозяина.

Борение.

Лембои достаточно могущественны: неуловимы, задержать их или помешать проникнуть туда, куда они хотят, практически невозможно. Но, раз Лембои продолжают оставаться живыми существами, то их можно одолеть.

4. Сказ про дивных волшбарей-оборотней, что Берендеями зовутся (часть 1)

– И как это у него получилось?

В голосе, который, казалось, шел ниоткуда, промелькнули искорки удивления. Нет, не искорки, так, намек, эхо, будто проказник Аука созорничал, расплескал отголоски по неведомым далям. В остальном же, за исключением той мимолетной слабины, говоривший был холоден, даже бесстрастен. Лед, не голос. А, может, скрывалось за этим что-то потаенное. Хрустнет, пойдет трещинами белая твердь… Что ждет под ней? Черная глубина?

Вопрос надолго повис в воздухе. Так надолго, что можно было и позабыть о том, как внезапно пришел ответ.

– Ты знаешь, Сыч, что крепки запоры, так крепки, что ни одно чаровство, ни одна сила не расколет их, однако… – говоривший, также невидимый обладатель мягкого, текучего голоса, полной противоположности первому, замялся ненадолго. Будто подбирал слова. – Однако, тебе не хуже меня известно, что судьба не знает преград.

И оба надолго замолчали.

А вокруг чудной, словно вытканной умелыми рукодельницами, поляны, где только что беседовали двое, пел лес. Сочная зелень трав трепетала под легким, теплым дуновением ветра. Листья берез, шумные от волнения, суетливые, хороводили, перешептывались, больше всего напоминая людскую толчею в торговые дни. Резало глаза глубокое небо, такое синее, что казалось бездонным. Чистое, не тронутое и дымкой облаков. По полосатым, словно спины котов, стволам носились в играх белки, гонялись друг за дружкой, часто стрекоча на каком-то своем языке, а в кустах то и дело копошилась какая-то живность. Но все звуки, весь трепет и шелест забивало неимоверное многоголосье птичьего щебета, что на разные лады переливалось, плескалось бурей над всей округой.

И странно было даже не то, что над всеми краями Руси Сказочной, от ледяных берегов Хладного Океяна и до рыжего разнотравья Ржавой Степи, давно вступила в свои права сестрица-осень, вот-вот готовясь передать посох власти холодной зиме. И не то, что не было вокруг ни крохи изьяна – ни гнилушки, ни жухлого листочка, ни лишайника, и все будто и впрямь сошло с покрывала чудо-рукодельниц. Дивно было то, что колесо светила на небосклоне не сдвинулось за это время ни на толику.

Вечный день.

И лето. Вечное лето.

– А может всего лишь огреха? – наконец пробормотал ледяной голос, но теперь в нем чувствовалось сомнение, и было ясно, что говоривший и сам себе не верит. Но все же он продолжил: – Сам знаешь, Вран, всякое бывает. Даже стена не всегда огораживает нас от случайных пришлых.

– Слушаю я тебя, братец, и диву даюсь, – усмехнулся второй невидимый собеседник. – Уж кто-кто, а ты-то должен ведать, что не случается случайностей. На том вся наша сила и построена! Мы и есть оплот уклада, твердыня закономерности, и пока вокруг бесчинствует сумятица, пока снаружи властвует… Она…

На миг тот, кого назвали Враном, замолк, смешался, но почти сразу взял себя в руки (или что там у него было) и продолжил:

– Она… Да. Мы за стенами нашего царства храним порядок. Ничего не бывает случайно, Сыч, потому как, если сюда проникнет неразбериха, то… – В голосе говорившего исчезли мягкие оттенки, он возвысился, наполнился внутренней силой, далекими раскатами грома, но тут же, словно миновавшая буря, стих и продолжил неспешно, плавно. – Хоть раз за все века припомни, Сыч, чтобы попавший сюда оказался вдруг просто камушком в сапоге?

– Что ты предлагаешь? – вместо ответа спросил Сыч, чуть помедлив.

– Поглядим, – усмехнулся Вран. В голосе его чувствовалось довольство. – И впрямь, братец, ты всегда успеешь превратить беднягу в медведя, но лучше уж прощупать судьбу. К тому же, это просто весело.

И обладатель мягкого голоса не удержался, залился неожиданно звонким смехом, да так, что на миг перекрыл гомон птиц.

Сыч, не нашелся что ответить и лишь что-то невнятно проворчал.

По поляне скакало вечное солнце. Плескалось в благоухании лесных цветов

Радовалось.

* * *

– Говорю тебе, дядька, это морок!

Отромунд шел по широкой тропинке, гладкой и вытоптанной, словно пролегала она не посреди глубокого леса, а вела от родного крыльца до колодца. Ни корешка торчащего, ни камушка скользкого. Не тропинка, а путь-дорога к хоромам князя, разве что не хватает какого служки с помелом.

С досады юноша хотел было сплюнуть, но в последний момент передумал, поостерегся. И впрямь, они и так уж всю чащу на уши поставили, дел натворили, не хватало еще и духов прогневить. Плюнешь на тропку, осерчает попутник, броди потом три дня и три ночи кругами. Хотя, если так покумекать, то чем нынче их положение лучше?

Идут вот. Бредут.

– Морок как есть! – прошипел Отер позже, так и не дождавшись ответа от дядьки. – Девица эта и навела. Вот так и спасай их! Мое тебе слово, друже, коль встретим еще в беде девку красную, то нипочем не пособлю. Пальцем не пошевелю!

Молодец в гневе махнул мечом по ближайшей ветке и остановился, недоуменно глядя то на свою руку с зажатым в ней оружием, то на тонкий прутик, раскачивающийся почти перед глазами.

Целый.

Дядька, который шел следом, также встал у него за спиной и воззрился вопросительно. Чего стряслось, мол? Уже битый час бредем, недосуг красотами окрестными любоваться.

– Эка дичь, – задумчиво протянул Отромунд. – Глянь-ка!

С этими словами юноша резко замахнулся и с лихим, молодецким гиком рубанул ветку. Хорошо рубанул, надо сказать, ладно. Как учили, резко, наотмашь и… промахнулся. Точнее не так – железная лента клинка прошла как надо, не съехала, не соскочила, просто прутик в последний момент прогнулся, словно пропуская мимо себя булатную сталь. После чего тут же распрямился, вернулся на место.

– Тьфу ты! – в сердцах все же сплюнул Отер. – Замороковала совсем девка!

И тут вдруг глаза его расширились от страшной догадки. Побледнел так, что стало видно даже в солнечный день, повернулся к ожидавшему позади дядьке и, брызжа слюной, зашептал:

– А что, если… Ты посмотри, дядь, лето вокруг, солнышко! И это в то время, когда уже на зимовье лодки в амбары затаскивают, когда по ночам вода в кадке пленкой ледяной покрыться может, а тут… птички соловушки, дядька! Что, если сгубила нас девка лесная? Стрелами достала…

– Нет, – коротко бросил бородатый спутник Отера. Деловито так, спокойно. Убедительно. Как кистенем пригрел.

И парень как-то сразу угомонился, расслабился. Только кивнул в ответ, будто того и надо было.

– Ну, тогда пошли выход искать, – легко сказал он, развернувшись обратно к тропе. Меч, впрочем, за пояс не убрал, все же дикие места, чужие. – Из одних зачарованных дебрей прямиком в другие угодили.

И зашагал дальше.

На коварный прутик он старался не смотреть, да и оружием больше не размахивал.

Не прошло и получаса, как они вышли на небольшую прогалину, вокруг которой, куда ни глянь, простирался дивный лес, полный щебетом птиц и ласковым шелестом листвы. Одно лишь портило чудесную волшебную картину – черный провал волчьей ямы прямо посреди лужайки. Здоровенной, надо сказать, ямы.

Даже не крепко знакомый с охотничьими заковырками Отер не мог взять в толк, кто мог выкопать ловушку прямо посреди голого, открытого со всех сторон, пустыря, где и схорониться-то было разве что в траве. Любой зверь такую дырку обойдет и даже не почешется. И ладно бы укрыли ее как, ветвями какими аль из листвы и веток ложь-крышку смастерили, так нет же – вот, зияет.

Отер почесал в затылке и вопросительно покосился на стоявшего рядом дядьку. По последнему, впрочем, как всегда было трудно понять, что у него на уме. То ли озадаченный, то ли хмурый, то ли сонный.

– Глянем? – нерешительно бросил молодец и почти сразу же отскочил на добрых два шага, потому как из темной глубины ловушки вдруг донесся слабый стон.

– Кто здесь? – голосок, приглушенный землей ловушки, был совсем тих, и трудно было разобрать, кто там. – Ау? Люди добрые, помогите!

Отромунд пару мгновений напряженно молчал и вслушивался, но быстро взял себя в руки и сказал твердо:

– Если русскую речь знает, значит разумное! Значит можно уговориться!

– Угу, – буркнул дядька. – Как с лембоями давеча.

Юноша решил не обращать внимания на язвительные замечания спутника. Привык. Вот так часто бывало у бородатого бирюка, может молчать три дня, а потом брякнет что, и ведь непременно колкость какую или гадость. Ну его, своим умом сладим!

С этими словами молодец, обойдя мужика, с опаской двинулся к яме. Приблизился к самому краю. Осторожно, держа меч на изготовку, он медленно заглянул внутрь. И, конечно же, ничего не смог рассмотреть – от слепящего летнего солнца провал ловушки казался полным мрака. Разве что удалось приметить несколько кольев да какое-то шевеление на самом дне. Но больше было не разобрать.

– Эй, – крикнул юноша в черную дыру. При этом он постарался придать голосу властности, богатырства, но получилось это скверно. – Помощь нужна?

И замер, вслушиваясь.

– Нет, чуры тебя задери, – вдруг отозвались из глубины. – Я здесь отдохнуть прилег, а то наверху солнышко припекало сильно. А подмогу зову от скуки!

Отер на миг задумался, решая, обидеться ли ему и оставить ли наглого незнакомца в яме или все же помочь. В итоге парень пришел к выводу, что скверный характер не повод бросать человека на верную погибель. И он недовольно прокричал:

– А вот как развернусь, да и уйду, будешь остроты острить птахам-дурехам. Что тогда делать станешь?

Внизу раздалось копошение и невнятное чавканье, словно кто-то жевал толстыми губищами, после чего раздалось:

– Не серчай, добрый молодец! Сам понимаешь, коль посидишь на дне сырого провала среди кольев пару дней, так и не такое ляпнешь. Ты прости дурня Чепотлю. Это меня, значит. И это, – голос совсем уже сник, замялся. – Пособи, а?

Только теперь Отер запоздало с ужасом сообразил, что несчастный, угодивший в охотничий капкан, мог быть ранен, потому как обычно на дне таких ловушек натыканы вострые клинья да палки заточенные. Хотя почти сразу юноша успокоился и здраво рассудил, что коль провалился бы Чепотля два дня назад да напоролся на кол, то давно бы уже кровью изошел и всех делов.

Проведя таким образом личные умозаключения и оставшись весьма доволен собой, молодец положил в траву меч и припал к земле. Он постарался хоть что-то высмотреть внизу, дабы понять, как глубоко до дна.

Стал вглядываться.

– Может пособишь чем, дядь? – крикнул он после нескольких попыток и повернул голову к уже присевшему на подвернувшийся пенек спутнику. Тот уже весьма вольготно расположился, достал чурбачок и стал строгать.

– Не, – только бросил в ответ мужик, даже не собираясь отрываться от своего занятия.

– Ты кому? – раздалось встревоженно со дна ямы.

– Да так, – зло проворчал юноша и крикнул вниз, – до тебя, мил человек, сколько? Дотянуться смогу?

– Не! – ответил Чепотля и вздохнул приглушенно. – Тут локтя четыре, даже не допрыгнуть.

– Эх, – пробормотал Отер, продолжая лежать на сочной траве. – Какого б огнива, а то ни зги не видно. Хоть понять, какую подмогу ладить или глаз тебе не выколоть палкой спущенной.

– Огниво это можно. Ты только того… этого… – донеслось из волчьей ямы и почти тут же в темноте что-то звякнуло, скрежетнуло, и во мраке полыхнул огонек.

В тот же момент юношу как подбросило. Чуть ли не подлетев с земли, он отпрыгнул прочь от черного провала, запнулся о свою же ногу, завалился назад и покатился кубарем. Так, часто суча и взрывая землю руками и ногами, он добрался до дядьки. Тот даже не обратил внимание на перепуганного парня, который пытался трясущейся рукой наугад нащупать прислоненное неподалеку копье мужичка. Хмыкнул только.