Текст книги "Дурак. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Ты не кручинься, дядька! Пристроим, – и уже поспешая от черной башни оглянулся, выкрикнул, – ты кожушок-то одень. Не застудись!

После чего почти сразу скрылся за высокими плетнями, обрамлявшими окраинную улицу. Вон, только красная шапка выныривает на каждом шагу.

Дядька проводил глазами алую попрыгушку, дождался, пока та совсем скроется из виду и, усмехнувшись, сказал по-доброму:

– Ой, дурак.

На кожушок он даже не глянул.

* * *

Снежка открыла глаза и улыбнулась.

Сладко потянулась, медленно, с наслаждением, и долго прислушивалась к тихому завыванию ветра там, снаружи. Сколько себя помнила, девица всегда любила зимнюю пору, то ли потому, что суждено явиться ей было в этот мир во время бушующей метели, как рассказывали родичи, то ли потому, что назвали ее «стужным» именем. А, может, все было иначе.

Легко поднявшись и в один присест ловко вскочив с ложа, она, слегка пританцовывая, пробежала по избе. Босые ноги девушки почти неслышным шагом промчались по деревянным половицам, темным и шершавым. Крутнувшись вокруг себя, разметав белыми крыльями подол ночного сарафана, она негромко хихикнула в кулачок и стала озираться по сторонам. Никто ли не подглядел ее озорство, никто не потешается? Однако ж все это было так наигранно, что она тут же сама себе махнула рукой и быстрой лаской прошмыгнула за скамью. Уселась и по-детски подобрала под себя ноги.

Ловкие пальцы замелькали в черных, как копоть, волосах, умело и сноровисто заплетая косу.

Не отвлекаясь от своего занятия, Снежка лукаво покосилась в дальний угол, где в неверном рассветном сумраке высилась громада тела.

– Не притворяйся, что спишь, тятя! – крикнула она. Голос у девушки был звонкий, высокий, но без той излишней режущей нотки, что заставляет невольно кривиться. Чувствовалась в нем такая смесь жизнерадостности, беззаботности и озорства, что те, кто слышал его, невольно улыбались. Даже суровые стражники, доблестные охранители родного урочища растягивали рты в довольных ухмылках, топорща усы, всякий раз как слышали пробегающую мимо Снежку.

Темная груда в углу осталась недвижной, лишь издав тихий шелест. То ли выдох, то ли шуршание рубахи. Девушка доплела косу и, ловко подвязав ее красивой алой лентой, надула щеки:

– Ну и сопи себе дальше, старый бука! – и тут же заливисто засмеялась. – А я тебе расскажу, что мне приснилось-привиделось.

По лицу ее пробежала тень, а щеки, и без того бледные, подернулись пеплом. Но почти тут же девица вскочила с лавки и вновь закружилась по избе, приземлившись теперь лишь возле небольшого узкого столика, на котором возлежало тусклое, совсем запылившееся зеркальце.

Черная змея косы тут же упала на пол и мягко изогнулась на спине.

Снежка одним движением ухватила резную рукоять, но не стала любоваться на свое отражение, отложила, лишь игриво завертела головой. Была она и впрямь хороша собой. Находясь в той прекрасной поре, когда детская порывистость уже сменилась девичьей грацией, но еще не перешла в женскую размеренность, девица для своих лет была не очень рослой, даже хрупкой. Из-за этого казалась она словно ненастоящей, воздушной. Тронь – и рассыплется в руках, растает. Узкие плечи и гибкий стан были сокрыты белой сорочкой, почти сливающейся с бледной кожей, и от этого водопад угольных волос казался стократ чернее. На милом лице, все еще хранившем следы детской вздорности, под небольшим носиком расположились припухшие губы, которые были всегда чуть приоткрыты. И оттого создавалось впечатление, что Снежка или рассеянна, или удивлена. Но то сразу проходило, стоило заглянуть в ее глаза. Два большущих озера цвета весеннего стылого неба встречали любопытных такой бездонной пустотой, что не каждому суждено было оттуда выплыть. Ох, и немало приходилось гонять тяте кочетов-женихов, с прошлой весны ошивавшихся под окнами терема и не дававших проходу красавице на базаре. Случалось особо горячих юнцов и дубьем охаживать, и в провожатые к девице ставить крепкого родича, дабы неповадно было. Как вошла девка в пору, уже не одно молодецкое сердечко сгубила.

Продолжая прихорашиваться, то проводя по точеным серпам бровей, то тут же шаловливо вздергивая пальчиком нос, Снежка заговорила:

– Сладко спала я, тятя. Дивно. Только… – На лицо ее вновь набежала тень. – Под самое утро приснился мне сон странный, сон страшный.

Она умолкла надолго и обвела их нехитрое жилье пространным взглядом. Будто видела в первый раз и бревна стен, и грубые скамьи вдоль них, и темный угол-алтарник, обиталище предков. В сумерках, в робких рассветных лучах, что пробивались сквозь схлопнутые еще ставни, вдруг показалось ей все каким-то чужим, мрачным. Но девушка фыркнула, зажмурилась, и дурное видение пропало.

– Сон, – протянула она и чуть повернулась к тяте. – Будто бегу я босая по лесу зимнему, ночному. Кругом лишь стволы деревьев голых, тянут ко мне лапы кривые, черные. Но не боязно мне и не холодно. Словно как дома я и кругом все родное. Бегу я, быстро бегу. Хрустит под ногами босыми снег, и я даже в ночи кромешной вижу, что белый он, нетронутый.

На миг девушка задумалась, опустила глаза и перекинула через плечо косу. Стала теребить, в руках дергать.

– И бегу я, словно ищу кого-то. Очень, очень мне найти нужно. А впереди только лес. И позади. Со всех сторон лишь снег, ночь и деревья. И нет этому конца-края. А внутри меня, вот здесь, – девица приложила руку к груди, почти у самой шеи. – Будто льдом все сковало.

Тятя, что продолжал сопеть в углу и явно не собирался вставать в такую рань, а тем более отвечать дщери-болтушке, только протяжно присвистнул. Но Снежке и не требовалось ответа. Продолжая крутить в пальцах смоль волос и окончательно растеряв недавнюю свою беззаботность, она добавила тихо:

– И казалось мне, будто смотрит кто-то мне вослед. Злой. Страшный!

Она умолкла совсем, долго-долго глядя перед собой. Даже мять несчастную косу забыла.

– Ой, заболталась я с тобой, лежебока! – вдруг как ни в чем не бывало захохотала она, вспорхнула с лавки и помчала к сундукам. А уже через миг из утробы узорчатых коробов полетели цветастые тряпки и наряды.

На мгновение из этого вороха вынырнуло ее бледное улыбающееся личико. Показав розовый язычок куда-то в сторону темного угла тяти, Снежка произнесла слегка капризно:

– С тобой заболтаешься, все утро красное пропустишь. А там вон какие погоды. Снега с ночи намело, ух. Все кругом белым бело, небось. Побегу ножки разомну да пройдусь по округе, – она хихикнула, выставив перед собой бледно-голубой платок. – Ты только не тревожься!

И вновь юркнула почти целиком в нутро сундука.

Тятя лишь протяжно вздохнул.

[43] Отрадовались – на поминках принято было не только печалиться, но и радоваться, вспоминать светлые и хорошие моменты с усопшим, даже танцевать и петь песни, так как считалось, что излишняя скорбь может «вернуть» покойника в виде упыря.

[44] Поршни – вид обуви. Делались из кожи, по форме похожи на чешки. Крепились веревками к голени.

[45] Казя – уменьшительное от казатель, т.е. наставник.

6. Сказ про Снегурочку-красу и любовь горячую (часть 3)

А Вересы были не такой уж маленькой деревенькой, как могло показаться на первый взгляд.

Еще не острог, и уж тем более не град стольный, но изрядно раскинулось урочище меж полей и лесов, на добрую версту вширь. Оно и понятно, места здесь хожие на торговые пути и бойкие на промысел, да и река не сказать, чтобы далеко. По зиме, понятно, когда лед встал, то не особо в пользу, кроме как рыбу в проруби поудить, а вот в остальное время водный путь с севера на юг. Тут тебе и торговцев приютить уважить, и речным братьям приют сыскать. А уж те в долгу не останутся, понимают ватажники, что с местным населением лучше лад иметь. Укроют, коль беда какая. А потому насчитывали широкие Вересы уже без малого дворов сорок. Обзавелись и крепким частоколом в два мужицких роста, и дозорными башнями, и даже небольшим торговым рядом. Да и избы-домишки простых людей обросли давно где пристройками, а где и вторым этажом – разживался, жирел люд местный. Была в том заслуга покойного головы или же справных торговых дел, не суть важно, но в том, что именно Вересы попались на пути нашим путникам, то оказалось большой удачей. Могли бы зимовье и в каком захолустье коротать на три избы и курятник.

Такая жизнь, почти острожная, шумная, суетная была близка Отеру и освоился он быстро. По нраву пришелся он и боярину Цтибору, а потому в свободные часы пропадал в хоромах последнего, сиживая за столами со знатными селянами да с военными мужами. Стал он в урочище своим, но и спрос был как со всех. Впервые, наверное, к Отромунду относились как к мужу, хоть и молодому, но порядком уже повидавшему. И лестно, конечно, парню было то необычайно. С головой ушел он в выполнение дозорных обязанностей, которые, надо сказать, оказались не такими уж и обременительными – знай себе, как звякнет у ворот колокол, иди в окрест вдоль частокола да высматривай, чтобы какая погань или подозрительные людишки не пробрались. Чтобы тати в мирное селение не лазали. Тут уж не нужно было особой ловкости иметь.

Прошло уж больше месяца с тех пор, как путники прибились на постой в урочище, и как-то сама собой жизнь вошла в размеренную колею. Молодец, с усердием и тщанием блюдящий свои обязанности по ночному дозору, днем или отсыпался в выделенном ему углу, или же сиживал за братиной у Цтибора.

Бирюк же, по обыкновению своему сторонящийся всяких сборищ, подался в охотники. Пропадал почти все время в окрестных чащах. То ли силки проверял, то ли зверя загонял.

Виделись они редко, каждый занят своим делом. И напоминало это их прежнюю жизнь в Опашь-остроге, когда лишь иногда в вечерние часы или же после какой досады прибегал юноша к развалине на болотных окраинах в гости к дядьке. Только теперь вместо покосившейся хижины была сгоревшая башенка. Такие же руины, если разобраться.

Дни текли, становясь похожими один на другой.

Отгуляли всем селом зимний карачун, шумно и весело прогоняя холод. Ох и набегался тогда Отер. Носился как молодой петух по всем улицам с зажженным факелом, размахивал им и по обычаю приговаривал: «Пусть зима будет снежной, чтоб земля была щедрой!» И пока мимо него мелькали яркие всполохи огней, силуэты людей, пока слышались вокруг укладные песни да «добрилки», жалел юноша, что так не любит дядька подобных гуляний. Часто не хватало парню родной души рядом, но все понимал он. Как говаривал тятя – у каждого свое нутро, и под себя другого не переделать. Да и чего уж, взрослые мужики все же, каждый своим занят. Один в темных лесах на охоте, а другой вот… бегает с факелом, причиталки выкрикивает.

Тоже, между прочим, дело нужное.

Лес Лесом, раскол расколом, а все же с Небылью в ладу хоть как стараться надо быть. Разобидятся духи, станет сухая да ветреная погода, а там и отзимок[46] пожалует. А уж коли неурожай оттого случится, то вообще беда. Так что уж лучше и с огнями побегаем, и по углам домов еловые ветки развесим, и к истуканам предков гостинцы поднесем. Пусть приглядят за урочищем.

В среду, за два дня до праздника Обсыпа (юноша все еще не устал удивляться обилию разного рода гуляний в этих краях и даже не пытался их запомнить), Отер сидел на завалинке подле ворот у подворья дружинника Цтибора и коротал время до дозора, слушая рассевшихся тут же мужиков. Большая часть домашних и ремесленных дел уже слажена, а потому можно было и языком почесать, пока не докричатся бабы на вечерю[47].

Юношу слегка клонило в сон, а потому на бормотание селян он обращал внимание вполуха. Все больше глазел на расписные ставни в тереме напротив.

Гомон голосов обволакивал, баюкал.

– … Как пить дать нечистая! – проворчал Емя, крепкий плечистый мужик с бородой-лопатой. Конюх десницы. Он поелозил на завалинке, сложенной из нескольких древних бревен и подался вперед, зашептал: – Пращуры, видал, слезами изошлись…

– Баба твоя слезами изошлась, когда ты портки снял, – отмахнулся здоровенный русый детина, сидевший на колоде напротив Еми. Отер видел его пару раз на народных гуляниях, и был он самым знатным кулачным бойцом в округе. Да вот только имени юноша все никак не мог упомнить. То ли Сцебр, то ли Сверг.

Мужики взорвались хохотом, и обиженный Емя, который явно побаивался молодого нахала, только пробормотал:

– Зря смеешься. Настаська, которая у хозяина при кухне обитается, давеча говорила, что у колодца судачили, будто по утру на идолах пращуров видели слезы, льдом схватившиеся. Прямо по ликам деревянным! – И он провел короткими кривыми пальцами по щекам, показывая, где именно текли слезы на идолах.

Многие из собравшихся притихли. Хохмы хохмами, а коль знамения дурные пошли, то явно дело нечисто. И только русый здоровяк не сдавался:

– Небось с ночи ветром с реки нанесло капель, они на морозе и застыли, а ты, лошадник, сразу с бабами ко-ко-ко. Этак, глядишь, и чепец тебе надо будет носить. А там и до свадебки дело дойдет. Жениха тебе сыщем!

В этот раз хохот был изрядно пожиже, а нахмуренный Емя только бросил злой взгляд и спросил ехидно:

– Да я бы, может, и пошел за кого, коль был бы молодец достойный. Может твой друг Хляся согласился бы? Только где он?

Наступила тяжелая тишина. Все смотрели на поверженного здоровяка, на котором не было лица. Меткий, жестокий удар конюха попал точно в цель. Дело в том, что тот самый приятель русого верзилы пропал уж три дня как, и не было от него ни слуху, ни духу. Всю округу истоптали, все закоулки да овраги осмотрели. Даже прошлись баграми в полыньях на реке, может по ночи угодил туда, но нет. Все было тщетно. Пропал Хляся. Однако ж и мертвяком не возвращался, не оборачивался.

И то было втройне страннее.

Меж тем Емя, довольный своей победой, продолжал:

– И ведь припомните, люди добрые, что не один такой был Хлясь, уж прости мне такие слова друг Свабр, – русый детина только коротко кивнул, совсем скиснув, а Отер про себя отметил, что точно, Свабр. Ох и имена здесь, конечно. Конюх же подался вперед еще больше и продолжил: – За последний месяц троих не досчитались из наших уже. Да все молодые, крепкие. Хоть сейчас в дружину! А сгинули без следа.

– Может, счастья пошли искать или в ватажники лесные подались? Нашли какую сарынь[48] да прибились к ней, – пробормотал кто-то, но вышло то так неуверенно, что Емя лишь отмахнулся. Не довод, мол.

– Помяните мое слово, – страшным свистящим полушепотом заговорил он вновь. – Недоброе это дело. Нечисто здесь что-то, ох, нечисто!

Мужики подавленно умолкли. Слышно было только, как похрустывает наст под лаптями да шумно дышит поверженный Свабр. Давящее, гнетущее чувство незримой беды опустилось к воротам у хором десницы Цтибора.

И в голове каждого роились тревожные мысли. Кто следующий? Не мой ли старшой?

Ох, чуры, спасите да уберегите!

– Тьфу, нагнали тоски на ночь глядя, – зевнул и потянулся Отер, соскакивая со своего насеста, большой старой бочки, невесть когда и зачем поставленной тут. – Теперь с такими мыслями в дозор идти.

Он дернул полы зипуна, поправил свою замечательную алую шапку, проверил меч и гордо прошествовал мимо совсем раскисших мужиков. Прихватив ладонью горсть снега с ближайшего плетня, юноша с силой растер белую крошку по лицу, чтобы очнуться. Радостно взвизгнул и, отфыркиваясь, добавил:

– Нечего вам себя домыслами изводить. Вот придет беда, тогда ее и мечом. Хрясь! – И молодец сделал рукой резкий рубящий удар, видимо, показывая тот самый хрясь. После чего засмеялся и пошел вниз по улице, к воротам.

– Так ведь… – еле слышно подал голос Свабр, глядя себе под ноги. – Уже пришла, выходит.

Вечер потихоньку уступал место ночи.

По обыкновению ранние зимние сумерки уже копились по углам, таились меж избами и амбарами, копошились под опорами частокола. Небо нынче было чистое, и на сереющем небосклоне уже зажигались первые блестки звезд. Отер, невольно засмотрелся на них и чуть было не угодил в канаву. Негромко выругавшись, не хватало еще измараться по самые уши, юноша дал себе наказ быть внимательнее и не отвлекаться по пустякам. Все же не на гуляниях праздных – службу несет! Так он и двинулся дальше, насупившись, сведя сурово брови почти к самой переносице и грозно зыркая по сторонам. Ни дать, ни взять – гроза татей.

Правда невольно юноша поймал себя на мысли, что за все то время, что ходит он обороной вдоль границ урочища, за все вечера-ночевья его дозора ни разу он не встречал не то что душегубов, а даже завалящих воришек или хмельных молодцев, охочих до драки.

Тихо было, ладно кругом.

И то было очень странно молодцу, поскольку, как житель острожный, знал он не понаслышке, что в любом селении, что больше трех домов, уже обязательно найдется кто со своей корыстью. Не бывает так, чтобы целая деревня, и все как на подбор славные люди. Даже до раскола такого не было. Старик Гахрен, помнится, так и говаривал, мол, мир-то поменялся, а народ нет. А то, что в сердцах чуть больше злобы да недоверия стало, так то всегда такое в тяжкие времена. Понимать надо.

Юноша расправил плечи и важно продолжил дозор. После таких размышлений чувствовал он себя зело умным. Вон как завернул, не хуже какого мыслителя. Помнится, видел он однажды, приезжал в Опашь такой из стран далеких. Долго и нудно баял что-то на соборной площади, да только Отромунд совсем младой тогда был, не понял ничего. К тому же сильно отвлекала от заумных речей крапчатая утка, что постоянно ходила под ногами и прямо-таки напрашивалась на хороший пинок. А потом уж не до того было, потому как сволочная птица в последний момент увернулась из-под ноги с гневным кряканьем, а вот та самая нога угодила прямиком по пухлому заду бабы Галены, известной склочницы. В общем, не удалось дослушать мыслителя тогда юному Отеру, бежать надо было. Но осталось вот в памяти, как говорил умный человек – длинно, кручено, как пальцем важно в небо тыкал.

Остановившись, молодец попробовал несколько раз повторить жест мудреца. Вертел рукой, надувал щеки и воздевал длань. Даже глаза пучил для пущей важности.

Пока неподалеку не раздался звонкий смех.

Смешавшись и не зная, то ли выхватывать меч, то ли прыгать в укрытие, Отер громко крикнул. При этом он постарался придать голосу самые угрожающие интонации:

– А ну, кто там балует? Покажись! – И добавил для важности: – Дозор Верес, выходи из сумрака!

Смех смолк, как показалось молодцу, испуганно, но вскоре из-за бревенчатой стены ближайшего овина показалось девичье личико. Весьма милое личико, на котором не было и тени страха. В неверном уже свете парень смог разглядеть хохотушку. Сразу в ней узнавалась та неуловимая стать, что в один миг отличает девчушку простолюдинку от помещичьей или, тем более княжеской дочки. Отер не знал, то ли от породы, то ли от науки как себя подать, которой сызмальства учили многочисленные няньки и пестуны любую знатную девку, но хватало одного взгляда, чтобы все понять. К тому же на незнакомке были очень богатые одежды – длинный, в пол, сарафан на меху, шитый чудными узорами. Такой дивной работы парень не видал даже на нарядах Избавы. Широкая, в серебро, накидка струилась с узких плеч. На голове покоился небольшой чепец, возвышаясь серпом над черными как вороново крыло волосами. Длинная коса ниспадала до самой земли и даже слегка волочилась по снегу, отчего самый кончик ее был покрыт ледяной коркой. Крохотные ладошки девушка прижала к груди, притворно смущаясь, а на парня в упор смотрели ясные серые глазища. И не было в них скромности да испуга ни на грош.

Отер совсем растерялся, что-то стал мямлить, постукивать себя кулаком по бедру, не в силах оторвать взгляда от девицы. Весь мир вокруг него стал каким-то однообразным, слипся в общий сумрачный ком, растворялся. И лишь посреди этой мешанины стояла она. Светлая, крохотная, ладная, словно лебедь.

– К-красавица, – неимоверным усилием молодец собрал невнятные звуки в слова и хрипло просипел, – ты бы…

– Снежка, – кивнула девица и, слегка потупившись, вновь хихикнула.

– И это тоже, – невпопад сказал юноша, совершенно не понимая, что несет. – Ходить здесь не след!

– Отчего? – искренне удивилась та и вздернула бровки.

Отер опять замялся. В голове крутился вихрь обрывков мыслей, нескладных фраз и слов. Попутно из этого хоровода выныривали некие куски, чтобы тут же быть увлеченными обратно. Молодец замотал головой, не понимая, что происходит. Что за морок такой, чуры вас всех подери. Будто браги перебрал.

Взяв себя в руки и для того даже пребольно ущипнув себя украдкой за ногу, Отер подбоченился, насупился и пробасил:

– Оттого, что подле частокола могут всякие душегубы да тати таиться!

Девица игриво уперла руки в бока, явно передразнивая юношу:

– Навроде тебя?

– Навроде ме… – важно начал Отромунд, но вовремя спохватился, задохнулся от негодования и чуть не прокричал. – Нет! Я тут для укорота поставлен. Самим десницей! Ясно?

И только теперь в его голове возникла запоздалая мысль, что вряд ли бы знатная девица так запросто бродила бы по окраинам на ночь глядя. Не отпустили бы родичи. А потому велика была вероятность, что где-то неподалеку обитаются братья, дядья. Те за недозволенную беседу с красавицей могут и кистенем аль дубьем приложить. И будут в своем праве. А уж потом разбираться станут, кто там где дозором ходил. И впрямь – поставили тебя обходить кругом селение, так и топай себе, на беседы не отвлекайся.

Совсем уже внутренне распалив себя, Отер угрожающе прорычал:

– Час поздний. Домой иди, девка!

Сам себе он в этот момент казался очень грозным.

Илья-богатырь против орды псоглавцев, не меньше.

Однако на Снежку это не произвело должного впечатления. Она лишь пуще прежнего развеселилась и, обойдя плетень, встала прямо на пути молодца. Тряхнула головой так, что черная коса промела по тропинке след.

– А ты мне не старший братец и не тятя, чтобы указывать! – В звонком ее голосе промелькнули властные нотки. – Ишь какой! Думаешь, раз статный молодец, то все можно?

Юноша вновь смешался и опустил глаза. Стал что-то разглядывать на черных ледяных досках. Вот кликнет сейчас дядьев, наябедничает… Но девица быстро сменила гнев на милость, и над частоколом да ближайшими избами разлетелся знакомый звонкий смех.

– Ладно, храбрец, – наклонила она голову чуть набок и оценивающе оглядела парня. – Не серчай, не хотела я тебя смущать. Ты, как я посмотрю, в наших краях новый, пришлый. Не видала я тебя тут по осени.

Отер украдкой зыркнул на Снежку и промямлил:

– С месяц мы здесь с дядькой, на зимовье прибились.

И он подумал, что тоже раньше не видал эту девицу. Точно не видал, потому как непременно б запомнил такую красу. Вересы хоть и крупное селение, да все же за то время, что обитались здесь, уже всех местных повидал. Хоть не со всеми ручкался, но в лицо знал. А девка, небось, недавно возвернулась. Может в град ездила с родней, вот и не довелось встречаться.

Отер поймал себя на мысли, что уже продолжительное время молчит и совершенно нагло разглядывает девицу. Та, впрочем, совсем не стеснялась и, кажется, даже слегка вертелась, будто показывала себя со всех сторон.

Ох, лиса.

– Прибились – это хорошо, – кокетливо промурлыкала она. – Места у нас добрые, люди приветливые.

Девушка двинулась мягкой, плывущей походкой прямиком к молодцу. Прошла мимо, совсем рядом, так, что парень ощутил ее легкое дыхание. Глаза девушки неотрывно смотрели прямо на несчастного Отера, искрились легкой насмешкой.

– Может и останетесь, – ласково шепнула она почти на ухо, привстав на цыпочки. Оказалась она ниже рослого юношу на целую голову. – Рада была повстречать тебя, безымянный молодец. Надеюсь, доведется еще свидеться. Очень надеюсь.

Ошарашенный юноша, совсем сбитый с толку, глядел в никуда, но вдруг спохватился и обернулся:

– Отромунд! – выкрикнул он запоздало, однако девицы уже и след простыл. Только виднелись на припорошенных снежком досках следы крохотных узких сапожек. Просеменили цепочкой прочь и скрылись за поворотом.

Парень еще долго стоял посреди околицы под нависающей стеной частокола, и на лице его бродила глупая улыбка.

В груди, несмотря на вечерний мороз, разгорался пожар.

[46] Отзимок – поздняя холодная весна.

[47] Вечеря – ужин.

[48] Сарынь – сброд, ватага.

6. Сказ про Снегурочку-красу и любовь горячую (часть 4)

* * *

Девица распахнула глаза и долго глядела на темный, рассеченный добрым десятком полавочников[49], слушала протяжное завывание ветра.

Сегодня ей опять снился этот странный сон. Все тот же черный лес, частокол голых деревьев и чей-то пристальный взгляд в спину. К чему бы?

– Ах, как жалко, что матушка к родичам в Орь до самой оттепели поехала за хворой сестрицей приглядеть. Уж она бы растолковала, она бы успокоила, – негромко прошептала Снежка и грустно, с легкой дрожью, вздохнула. – Маменька хоть и не знахарка, не ворожея, но всегда в снах толк находить умела.

Впрочем, девица явно не могла кручиниться подолгу, а потому уже спустя миг была на ногах, бодрая и озорная, буквально переполненная утренним задором. Она пробежалась по избе и заглянула в печь, из которой в лицо ей пахнуло ароматным жаром свежей стряпни. Дворня, знавшая привычки хозяев, уже давно расправилась с домашними делами и оставила еду, тихо удалившись.

– Когда-нибудь я изловлю вас, хитренькие, – притворно погрозила девушка пальчиком двери, ведущей на сторону служек. И прикрыла заслонкой жерло. Нечего жару выходить.

Решив обождать к завтраку тятю, большого любителя понежиться на полатях у печи чуть не до полудня, девица начала совершать привычный каждой молодке ритуал. Прихорашиваться да наряжаться. Не все ж в ночной сорочке бегать.

Пальцы привычно стали плести узор косы, то и дело утопая в черных волосах.

– Вчера ходила я по Вересам, – начала девушка издалека. Она смотрела в потолок, но все же нет-нет да и бросала мимолетный взгляд в дальний угол на сопящего тятю. И выходило так, что вроде и сама с собой она беседу ведет, но только для чьих надо ушей то было. – Истосковалась по родным краям. Всякое люди болтают. Вот, например, бают, будто добрые молодцы по округе пропадают и никто не знает, не ведает, куда. Страх жуткий.

Девица покачала головой, поохала, попричитала, но почти сразу переменилась вновь в лице и сказала с ленцой, будто между делом:

– Кстати, коль речи повели об удальцах… Встретила там, у околицы одного молодца. Ты не серчай только, но заговорила я с ним. Очень милым мне показался тот юноша. И сам весь видный, и при службе. Дело важное творит – дозором ходит.

От печи раздался тяжкий вздох, и девица тут же вскинулась, всплеснула руками, затараторила горячо:

– А что? Мне, может, тоже хочется как все на гуляния бегать да витязям глазки строить. Я тоже хочу быть… – Снежка погасла также быстро как и зажглась. Понурила голову. – Хочу быть как все. А то что за жизнь? В граде стольном этом проклятущем у иноземных наперсников науки постигать, как ходить важно, как бровью соболиной поводить. Тьфу, пропасть!

Девушка в сердцах топнула босой ножкой, но тут же спохватилась, зашептала наговор супротив гнева домового. И то верно, нечего в избе браниться, не любит батюшка запечник такого, крепко не любит.

– А коль из дому, то ненадолго да под надзором. Аль думаешь, что я твоего верного Есеню не примечу, что следом таскается, орясина? Такого бугая из-за крыш видно, из-за домов слышно. Хорошо хоть вчера изловчилась, убегла от няньки этого.

Темная махина, накрытая меховым плащом, только качнулась. Не любил тятя споров пустых, и Снежка это знала. Равно как и то, что не убедить строгого родителя ни в чем. Так и будет подсылать соглядатаев да охранцов. И ведь было б для чего – в Вересах все знакомые, все свои. Кто ж обидеть-то может?

Девица встала и сделала несколько робких шажков. Замерла, прислушалась к затихающему скрипу половиц.

– Твои костоломы лучше бы меня от Цтибора уберегали, раз такие бойкие. – негромко вздохнула она и съежилась в испуге, ожидая отцовского гнева.

Нет, миновало.

Только дыхание, похожее на порыв ветра снаружи.

Знала Снежка о крепкой и давней дружбе тяти с десницей, да только и молчать уже мочи не было.

– Совсем мне проходу не дает, – продолжила девица уже чуть смелее. – И так, и этак находит. Ты, тятя, сразу мне скажи, коль удумал что. Только знай, что не мил он мне, совсем не мил.

Она вдруг улыбнулась и мечтательно закатила глаза:

– То ли дело приблуда вчерашний, дозорник. Уж какой хорошенький, какой неуклюжий.

Из темного угла вновь прокатился вздох, да такой, будто весь дом содрогнулся, заходил ходуном. Скрипнули бревна, осыпалась пылью пакля, гулко ухнула где-то над крышей труба. На миг показалось девице, что слетела с родных стен привычная ухоженность, подернулась темнотой да тленом. И еще отчего-то вспомнился разом сон давешний, страшный. Шатнувшись в испуге от наваждения, Снежка прижалась к стене.

– А ты не гневись! – выкрикнула она. – Так и знай, коль придет тот молодец свататься, то пойду за него. И дозволения отцовского не спрошу!

Красавица вновь преобразилась в лице, изменчивая в настроении как порыв ветра, ласково улыбнулась.

– Не будем ссориться. Лучше садись завтракать, пока все не застыло.

И девица, веселая и беззаботная, словно и не было только что перепалки, волчком заскакала к печи. Но пока Снежка хлопотала, выставляя на стол горшки да плошки, с ее бледного личика не сходила загадочная улыбка.

«А к частоколу на околицу все равно схожу!» – дала себе зарок девица и распахнула крышку ближайшего котелка.

Под потолок повалил густой пар.

* * *

Зима шла своим чередом.

Отгуляли всеми Вересами Щедреца-посула, рассыпав по избам зерна да без малого три дня объедаясь всем, что только можно было выставить на столы. Студеные дни нехотя, с боями, отходили, пядь за пядью уступая близкой весне. Не пройдет и нескольких седьмиц, и зажурчат по улицам веселые ручьи, пробьют себе путь в талых снегах. Вот-вот уж начнет пригревать солнышко. Но пока…

Отромунд все чаще проводил время со смешливой Снежкой, как-то ладно и легко сблизившись с ней. Все чаще променивал он шумные застолья в доме Цтибора на тихие и душевные прогулки с милой девицей. Опасения юноши оказались напрасны – ни на вторую, ни на последующие встречи не выпрыгнули на молодца крепкие братья-дядья, не поколотили. То ли дозволяли родичи смелой красавице бродить одной по урочищу, то ли ускользала хитрая чернавка от опекунов. Отеру было это и не важно.

Почти каждый вечер встречались они у той же околицы, ведущей вдоль частокола. Выглядывало из-за угла приметной уже избы улыбчивое бледное лицо, блестели озорством серые глазищи и…

Сам того не замечая, молодец стал забывать и про родной Опашь, и про Избаву. Все чаще его посещали мысли, а не остаться ли в этих краях, не осесть ли? Обживется, быт сладит. А там и родню можно перевезти. Не ровен час и к Снежке сосвататься можно будет, ведь с каждым днем от одной лишь мысли о белокожей красавице сердце его стучало все сильнее, а в груди полыхало все жарче. Хоть и не сводила его пока девица с родней знаться, но оно и понятно было – коль строгого нрава те, то уж лучше обождать, поберечься. Чтобы не пришлось потом через высокие заборы да крепкие запоры красу похищать, как в сказках.