Текст книги "Дурак. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Мертвячка откинулась назад и прислонилась спиной о валун.

– Однако ж кто-то подсказал вашим Ведающим про Обряд, нашептал, навел на нужные рукописи, набросил угли страха, неведомого врага… – говорила она негромко, прикрыв глаза. – Так появились Лиходеи. Защитники. Богатыри тоже, если разобраться. Разве что изъян у них был другой, скорее всего. Они, как и мы, не были злыми и тоже истово верили, что творят благое дело. Но… против крови не попрешь.

Марья надолго замолчала, будто собираясь с мыслями. Отер и дядька даже не думали поторапливать или окликать ее.

– Да и что вы, после того, как Лес закрылся, ведунов всех поизвели, капища их пожгли, а кого не убили, тех изгнали, так то тоже зря. Ведь они верили, что на благо Руси стараются, что защищают. – Она открыла глаза и слегка улыбнулась. – Как ладно выходит. Все-то, получается, добрые, все хорошие.

И тут же нахмурилась, добавила:

– Не все. Тот, кто напел дурную затею, точно знал, что делает. Вот он-то и зло самое, – дева поля развела руками. – Только кто ж такой властью обладает… Кто знал и мог сделать так, чтобы мир вновь наступил на те же грабли.

Все вновь надолго замолчали. Каждый думал о своем.

Пел тихо костерок, завывал в кронах деревьев неугомонный ветер, силясь нагнать с далекого залива стужу, ухал в ночи потревоженный сыч. Небось, мышку искал. Трое сидели в ложбине у подножья волотовой скалы, и казалось, что сплетались над ними прошлое, настоящее и грядущее. А над всем этим незримой страшной тень застыл некто.

Нечто.

– А вы-то здесь какими судьбами? – спохватившись, спросила вдруг Марья, словно очнулась. – Сели мы с вами прошлое поминать да о мире думать, а за всеми этими передрягами да вызволениями всяких удальцов и позабыла вызнать.

Юноша глянул на дядьку и, получив ободряющий кивок, вдохнул поглубже и начал:

– У нас, славная богатырша, тоже, знаешь ли, сказания удивительные имеются…

И почти до самого рассвета Отромунд с живостью, размахивая то мечом, то руками рассказывал Марье про приключения. И про коварных лембоев, и про мертвяков, и про мавок заложных, и про то, как берендеи-колдуны путь-дорогу им сюда указали, в край волотов.

Лишь про снегурочку-мервячку умолчал молодец, но за то не стал журить его дядька. Все понимал старый бирюк.

– И вот так мы добрались до этих краев. Вызнать про меч-кладенец заветный, сыскать его и возвратиться за Избавой-любавой.

– Красивая сказка, – улыбнулась богатырша, и юноша мельком отметил, что все чаще становится та подвижна лицом, совсем уж не походит на застывшую маску, что была ей личиной там, в лесу возле кургана. Словно оживает. Глупость, конечно, но все же.

– Красивая, – повторила Марья. – Такую можно на торжищах сказывать. Если серебра не отсыпят, то уж накормят от пуза. Жаль, что конец у нее неведом.

– Это как? – насупился Отер. – Вот как-нибудь вызнаем у волотов про кладенец. Коль ты изволишь нам помочь, воительница, то в ножки упадем. Тебя вроде вождь чтит, может подскажет что…

Богатырша задумчиво смотрела на рассветное небо и не отвечала.

– Верно же? – неуверенно спросил молодец, переводя взгляд с мертвячки на дядьку.

– Нет здесь меча, что тебе нужен, – девица перевела белые глаза на Отера и слегка пожала плечами. – Давно нет. Если бы берендеи хоть иногда показывали нос из своего чудо-мира, то, может и знали бы что побольше.

– То есть как нет? – внутри молодца все рухнуло.

– Много из чаровного оружия в наше время было в ходу. У каждого богатыря, поди, всегда при себе какая безделица, а была. У кого сапоги-скороходы, у кого копьецо, промаха не знающее, а кого и меч-засечник. Тот, что тебе как раз и нужен. И был меж нами уговор негласный, что каждый потомок волотов исполнял беспрекословно – коль погибал богатырь, обладатель чудо-вещи, то надобно было передать ее отцам-волотам. А уж они бы схоронили, вернули невидаль в недра земли-матушки, откуда они и вышли. Все чаровные предметы – кладенцы. Там им и место.

Парень опустил глаза на почти истлевший костерок. От черных угольков к бледному небо вились кривые струйки сизого дымка.

– Что ж так? – тихо сказал он. – Нельзя было князю передать аль еще кому?

– Нельзя, – пожала плечами богатырша. – Мы, волотовичи, хоть и безумцы, да только нет в нас ничего, кроме жажды битвы. Ни алчности, ни властолюбия. А представь, что достанется какому-нибудь князю… или тому же Осмомыслу твоему такой подарочек? Сколько бед он натворить может?

Парень насупился:

– Я слово дал, я и исполню. А уж что он там делать будет, то не мое дело.

– Твое право, – холодно согласилась богатырша. – Ты человек, тебе личное ближе. Как говорится, спасу родню, а остальной деревне гореть. Мешать я тебе не буду. Отговаривать, вижу, тоже бесполезно. Да и дядька твой вон уже к копьецу своему подбирается незаметно. На всякий случай.

Она с усмешкой кивнула в сторону хмурого бирюка.

– Но и помогать не стану, – она поднялась во весь свой немалый рост, потянулась. – Только знай, мальчик, что послали тебя за сказкой. За небылицей, которой, может, и нет давно вовсе.

– Ты, дева поля, коль внимательно про наши похождения слушала, должна была уразуметь, что мы по самую макушку в сказке. Сам вызнаю…

– Стой, буйная голова, – спокойно окликнула богатырша собравшегося уже было уходить парня. – У волотов можешь не вызнавать. Не знают они, куда делось. Давно было дело. Однако ж, коль ты в самом деле думаешь, что в сказку попал, то держи путь к полканам. Только они сладить с кладенцами могут по уму.

И, поймав недоуменный взгляд молодца, добавила гневно:

– Да, где-то они еще остались. Не всех мы извели в свое время.

С этими словами поляница повернулась и легким шагом пошла прочь. Юноша запоздало окликнул ее:

– Благодарю, дева поля! Только… ты-то куда теперь? И как же твои ответы?

– Я их получила, малец-удалец. Я их получила.

С этими словами они скрылась среди частокола темных деревьев. Лишь еще пару раз мелькнул среди стволов белый погребальный сарафан.

Исчез.

– Все было… напрасно?

Отер обернулся на неподвижного дядьку.

Старый бирюк, который уже умудрился вновь выудить откуда-то деревянный чурбачок и начать строгать, только закусил ус. Хмыкнул:

– Э, не. Идем, пока идется.

Он фыркнул и добавил:

– В сказку!

Где-то в лесу защебетала одинокая птица.

Лист Ведающих: Волоты

Облик.

Могучи великаны волоты. Статью и ростом напоминают дубы исполинские. Выше даже самого крепкого воина людского в несколько раз. К древнему народу, что жили в землях русских издавна, принадлежат они. Одежды носят мало, лишь шкуры да тряпье какое. Стволы деревьев служат им дубинами. Ликом хмуры исполины севера да несговорчивы.

Обиталище.

Издавна обитают волоты на севере, по левую руку от Хладного Океяна. Там их край, там их родина. Не могут волоты ступить на землю мягкую, лишь скалы да камни держат их, оттого и не уходят они дальше своих краев.

Норов.

Нелюдимы великаны, живут обособленно, чтут древний уклад. Когда-то, говорят, волоты помогали людям. Да и богатырей, что Русь много веков назад уберегли от поругания, не без их подмоги сотворили, однако после закрылись они. Никого у себя более не привечают.

Вняти.

Волоты есть народ, что из камня вышел, в камень и обратится. Почитают они лишь свою Мать-Скалу. Нет у этого племени ни женщин, ни детей малых – сразу из недр выходит взрослый волот, когда пора его приходит. Обратно же постепенно оборачивается великан, пока не застынет, не замрет глыбой неподвижной.

Борение.

Мало чем получится одолеть исполинов, мало что берет твердую плоть. Говорят, что возможно изрубить великана лишь волшебными мечами, да только байки все это, пустое балабольство скоморохов.

Предел

Мальчишка жался к шершавому стволу сосны. Сухая кора острыми краями царапала щуплую спину, оставляла глубокие алые борозды на коже, но сейчас это совсем не заботило его. Юнец часто и бестолково перебирал ногами, уже пропахав порядочную борозду в сырой земле, и все не мог сообразить свернуть, обползти проклятое дерево. Вскочить на ноги, дать деру в густую чащу, не разбирая дороги, чтобы…

Но босые пятки продолжали месить грязь, спина раз за разом глупо билась о сосну, и вновь в прорехах рваной рубахи появлялись алые ссадины.

В широко распахнутых глазищах мальчонки плескался ужас.

Старик был тут, рядом, но хмурый северянин и при жизни-то не очень жаловал парнишку заботой, не оберегая ни от лихих людей, ни от стужи, что уж говорить теперь… Лежит вон, глядит мутным взором в серое небо.

Молчит.

Измазались в стылой еще весенней жиже седые косы, повязанные на варяжский манер, замарался новехонький зипун, выторгованный на прошлом торжище за немалую цену.

Жалко.

Хотя, и мальца тогда не обделил скряга, расщедрился, приобрел пару лаптей, темных и подгнивших. Да только стоптались те уж к седьмому дню хода, и вновь босыми ногами в слякоть.

Мальчик между приступами испуга прислушался к себе. Нет, ничего не вызывала гибель старика, ни толики боли, ни капли грусти. Хотя, казалось бы, не одно лето провели вместе, не одно урочище прошли, голося сказания, не одну плошку каши вместе едали… Нет, тут как раз в основном занимался этим старик. Мальчишке же или удавалось подъесть остатки или же добывать пропитание самому. Благо, сердобольных баб в каждой деревне немало, краюхой хлеба не обделят сиротку.

Колотилось в щуплой груди сердечко, трепетало пойманной птахой, а горя не было. Совсем.

Не в силах отвести глаз от стоящего перед ним ужаса и даже забывая моргать, мальчик невольно подбирал к себе одной рукой тряпицу с завернутыми в нее гуслями. Пальцы судорожно и часто перебирали по промасленному кожуху, придвигая к себе поклажу.

«Лишь бы не сломала музыку, – пришла в голову неожиданная и дурацкая мысль. – Жалко!»

И он все же подобрал к себе сверток, крепко прижал к себе. Как ни странно, но это успокоило, словно спрятанный внутри инструмент мог защитить, оборонить от нависшей над ним гибели.

Хотя… старика, вон, не спасло.

Гибель, между тем, медлила.

Гибель потягивалась, громко хрустела длинными пальцами, поводила плечами, как после тяжелой и нудной работы. Она оправляла взъерошенный пук сена, что служил ей подобием сарафана, бряцала колокольцами-погонками и вертелась на месте. В общем, гибель вела себя так, словно и не случилось ничего, да и не было вокруг никого. Стоит вот себе на поляне среди голого весеннего леска, озирается.

А, нет, вот приметила мальчишку, всплеснула ручищами, словно только сейчас с ним повстречалась и совсем не ожидала увидеться. Широкий рот растянулся в страшной улыбке, и с уродливого лица блеснул большой, навыкате, глаз:

– Ой, маленький! Что ж ты перепугался так?

Голос у гибели был пляшущий, игривый, с искрами насмешки. Так часто баят скоморохи площадные, кривляясь и юродствуя, что не поймешь, где они серьезно, а где озорничают. Было в нем даже что-то участливое, доброжелательное… словно не она еще недавно спокойно и даже буднично зарезала старика его же собственным ножом. И даже не поморщилась.

А теперь вот стоит, зубоскалит.

– Ну-у-у, чего вжался в дерево, дитятко? – блеснул заботой глаз. – Гусли спасаешь? Дело нужное! Музыка она ж добро пробуждает… Нет, правда же! Я вот никак взять в толк не могу, в чем ворожба, в чем таинство, а она хоп! И что-то трогает внутри. То в пляс бросает, то в печаль-тоску. Волшба!

Гибель присела на корточки и тут же стала напоминать гигантский стог сена, из которого торчали рогатая голова и руки. Тряхнула молочно-седыми патлами, на миг приоткрыв страшный провал на месте второго глаза, дернула крючковатым носом и вдруг заговорила задумчиво. Словно опять разом забыла про обмершего от ужаса мальчишку:

– Я ж вот чего думаю… Все как-то наперекосяк пошло. Уж я и так и этак старалась, а все мимо. Все не то. Даже такие как вы, – она лениво кивнула в сторону распластавшегося старика, – не вносят сумятицы. Скоро, ох скоро люди привыкли к новому ладу. Обжились, ощетинились частоколами. Стало просто… по-другому, но нет, понимаешь, непредсказуемости. Да, дрязги. Да, грызня. Да, Быль с Небылью сильнее разошлись тропинками… Но только превратилось это в новые уклады и все. Даже то, что Лес заперт оказался, не опрокинуло мир в безумие. Как там ваши старики говорят. Значит, будем жить! У-у-у!

Тут она вновь воззрилась на мальца, как будто опять только увидала его.

– Знал бы ты, как это меня бесит, мой мальчик, – вздохнула она и тут же хохотнула. – Хотя, нет, ты как раз не мой мальчик. Мой мальчик ушел куда-то. Натворил делов, что ему были уготованы и пропал. Даже я сыскать не смогла, а, каково? Чтобы я, Лихо, не ведало, где мое собственное чадо? Кровиночка. Наследок!

Стог сена придвинулся поближе к почти впавшему в обморок мальчику, навис рогатой башкой. И вновь в голосе той, что называлась самой страшной, наверное, во всей Руси, нечистью, запрыгали озорные нотки:

– Остальные-то ладно, то ведунов отпрыски-задумки. А этот… – Вдруг она звонко хлопнула в ладони, и мальчик успел разглядеть, что обе руки твари были шестипалые. Точно, Лихо! – Ну да ладно. Пропал и чур с ним. Я вот, что думаю…

Мальчишка, все еще не в силах отвести глаз от страшилища, прижимал к себе сверток с гуслями и перебирал в голове, как же все так обернулось.

Ведь шли себе шли, никого не трогали, зла никому не чинили. Сменялись дороги, урочища, остроги и города. Он играл, старик сказывал былины да предания, и все чаще просили люди сыграть «слово» про былое. То самое, что приснилось мальцу с полгода назад и было наспех записано на куске мокрой коры. Старику понравилось. Нравилось и людям.

Месили ноги грязь, поворот сменялся поворотом, пока вдруг на одном привале, на этой самой полянке, из-за кустов не вышла к ним баба.

Словно из ниоткуда шагнула.

Мальчик узнал ее сразу, хоть и видел давно.

Сарафан цвета мокрого сена с вышитыми на нем невиданными узорами, височные кольца, высокая кика, больше напоминавшая рога… Рослая баба с плывущим взглядом и мерещащимся бельмом. На миг мальчишке показалось, что он видел ее не раз, будто то там, то здесь малькала приметная кика в задних рядах собравшейся толпы. Узнал ее и старик. Поднялся, отбил земной поклон, стал бубнить что-то про то, что негоже знатным особам в одиночестве по лесам бродить, мол, всякие лихие людишки попадаются…

Молчала барыня, шла через полянку, глядела на притихшего юнца и улыбалась. Молчала, когда походя выхватила у продолжавшего бубнить старика его ножик и полоснула того по горлу. Аккурат под бороду. Лихо так, умело. Словно только этим знатные боярыни и занимаются. И прямиком к парню…

– Я так разумею, – стог сена меж тем продолжал рассуждать, и мальчик вдруг вынырнул из мутных дум. Вслушался боязливо. Мало ли, перед расправой чудище решило поболтать. Кто ж ему запретит. – Просчиталась я. От одного порядка к другому перескочила и все. Да только еще хуже стало. Для меня. Оно ведь как, малец, когда мирно да ладно кругом, то беда внезапная гораздо острее принимается. Случайная гроза посреди солнечного неба больнее бьет. А когда вот такой вот мрак кругом да ужас, то еще одна напасть чередой становится. Коль у тебя мертвецы в Лес не уходят, чернокнижники да умруны погосты разоряют, нечисть добрая голову теряет, а князья друг другу глотки рвут, то как придет мор какой или поветрие поганое, то лишь хмыкнет человек, пожмет плечами. Подумаешь, одной бедой больше, одной меньше. Понимаешь, козявочка, к чему я?

Мальчишка, каким-то внутренним чутьем поняв, что от него ждут ответа, судорожно замотал головой.

– О том, – сокрушенно вздохнула Лихо, – что не внушаю я более ужаса и трепета… Дело мое из нежданной гибели превратилось в одно из череды несчастий, не более. А ведь какая была задумка! Какой я себя считала коварной и хитрой – обратить весь мир, всю Русь от края до края в пучину сумасбродства, в чехарду невзгод… Ан нет, вышло все наоборот. Теперь я среди всех горестей стала простым… несчастьем.

Ненадолго чудище замолко и понурилось, опустило голову. На миг мальчишке стало даже жалко эту страшную тварь, но почти тут же это чувство уступило вновь место ужасу.

– Ах да, – встрепенулась Лихо также внезапно, как и погасла. – Я ж чего к тебе явилась, малец! Думала я, думала и решила, что надобно все как-то назад возвертать. Да только как? Наследка моего и след простыл. Я уж было отчаялась, давай волосы рвать на голове, вон, смотри, как мало осталось…

С этими словами она ткнула пальцем в редкие белесые пряди и рассмеялась.

– А потом прикинула, порыскала по свету белому, повызнавала у живых и мертвых, что да как. – В глазе чудище блеснул хитрый огонек. – Есть, есть тропиночка, нужной кровью вымазанная, которая выведет назад. Вернет все, как встарь! И вновь пойдут покойнички в Лес ваш заветный, будут становиться в ряд пращуров, засветит солнышко, запоют птички… Мир да счастье будет. Наступит так нужный мне солнечный день, где я буду черной тенью неизбежности.

Лихо запрокинула голову и залилась хохотом, от которого, казалось, задрожала сама земля. Мальчик, сидя ни жив, ни мертв, только и мог, что смотреть на безумную нечисть. Даже взывать к пращурам забыл.

– Так вот, – отсмеявшись, вновь заговорила одноглазая. – Ты и поможешь мне в том, чтобы найти кое-кого. Наш ключик, что откроет ларчик былого. Для того я и здесь, малец!

Она откинулась как-то назад, распластавшись прямо напротив, и добавила с ленцой:

– А теперь сыграй мне мою любимую!

Гусли словно сами выбрались из свертка, нырнули на колени мальчишке, и трясущиеся пальчики легли на жилы.

…Сказ я вам молвлю, внемлите же добрые люди.

Притчу о том, как наш мир погрузился в пучину

Страха и боли. Как Лес, как приют для покойных,

Захлопнул проходы, отринув себя от живого…

Лихо прикрыла глаз, мурлыкала в такт ритму и приговаривала негромко:

– Это до поры, до поры…