Текст книги "Дурак. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Уходили из города тихо, стараясь не привлекать к себе внимания. Покидали Вересы посреди дня, а потому дозорные на воротах не особо и распрашивали, куда да зачем. Мало ли решили мужики поохотиться или рыбу побить, пока лед не двинулся на реке. Пусть себе идут.

Пока шли через снежное поле, оба путника старались не глядеть ни на видневшийся поодаль вытоптанный круг с черными пятнами от костров, ни на растворяющееся в морозной дымке урочище.

На сердце было муторно.

Лишь когда селение окончательно исчезло из виду, а странники миновали лесок и вышли на знакомый уже тракт, Отер заговорил:

– Мертвячка, значит?

Дядька, идущий чуть впереди, кивнул.

Помолчали.

– Охмурила? – вновь подал голос Отромунд. Он чувствовал себя виноватым, и кошки скребли на душе. Получается, предал он и любимую свою, и отчий дом, и клятву, и… и дядьку! Тошно было парню, хоть вой.

– А то, – буркнул бирюк, не останавливаясь.

– А как… как ты догадался? – вдруг выпалил молодец. – Выходит, все те пропавшие, то… ее рук дело?

Дядька ничего не ответил, но спина его выражалась яснее ясного.

– Ты, ты прости меня, – еле слышно пробормотал Отер, понурив голову.

Его спутник остановился, развернулся и, подойдя почти вплотную к присмиревшему разом парню, внимательно посмотрел в глаза.

И вдруг улыбнулся, добро, по-отечески.

Бывает, мол. Да и нет еще такой силы, которая бы сумела уберечь мужика от чар мертвячки, коль она того в суженные выбрала. Не вешай нос, малой!

Парень робко улыбнулся в ответ и, почувствовав как в глазах предательски защипало, а в носу засвербило, поспешил отвернуться. Спешно зашагал вперед. Только бросил хрипло через плечо:

– Значится, на север?

Дядька, продолжая улыбаться и с хитрецой следить за юнцом, крякнул и перехватил половчее копьецо.

Значит, на север.

Лист Ведающих: Снегурочка

Облик.

Обликом эта нежить ничем не отличается от себя той, что была при жизни. Может она выглядеть молодой и румяной, но только в отражении зеркала различим ее истинный облик. Говорят, что коль найти домовину этой мертвячки, то там будет истинное ее тело – мертвое, холодное, словно навсегда вмерзшее в лед.

Лист Ведающих: Снегурочка

Обиталище.

Чаще всего сказания про снегурочек встречаются на севере Руси, там, где зимы более долгие и холодные. Нет у этой нечисти каких-то излюбленных мест, однако ж и отходить далеко от места своего упокоения мертвая девица не может. Потому и промышляет обычно в том же селении, где жила.

Норов.

Люди по праву считают снегурочку злой нечистью, потому как нежить эта губит молодцев в поисках своего возлюбленного, однако среди ведающих когда-то ходили измышления, что, как и другие мертвячки, не ведает она, что творит зло. Запертая в своем кружении, думает она, что жива.

Вняти.

Снегурочка схожа по желаниям с другими мертвячками. Также, как и другие, движет ей ненайденная или же неразделенная любовь и стремление в посмертии наверстать упущенное, заполучить суженого. Также, как и другие, утаскивает она жертву свою в домовину. Но кое-кто говорит, что отличается эта нежить тем, что не просто упокаивает рядом молодцев – могут они восставать могучими мертвыми воинами и на все готовы ради своей любимой. А еще баят, будто только из тех девиц, что от холода погибли, возвращаются снегурочками, но то точно неведомо.

Борение.

Как и любую другую мертвячку, отогнать снегурочку можно, показав ей самой ее отражение. Рушится тогда на время кружение, понимает нежить, кем является на самом деле и в ужасе спешит прочь в домовину. Забыться сном. Но недолга открывшаяся ей правда, и скоро вновь идет она на поиски суженого. Отогнав же мертвячку, стоит выискать место ее упокоения и изорвать тело в клочья. Говорят, когда-то ведуны проводили нужные обряды, чтобы забылась снегурочка вечным сном, да только когда-то было…

[49] Полавочник – узкая деревянная полка в избе. Располагались под самым потолком. На них расставлялась утварь и развешивались инструменты.

[50] Курощуп – бабник, волокита.

[51] Чоботы – вид кожаной обуви. Низкие сапоги.

[52] Зеркала часто делались не только из металлов, но и из слюды.

7. Сказ про мавок, злато-серебро и глупость несусветную

Дорога путников пролегала через дремучие леса, что раскинулись до самых берегов Хладного Океяна. Если верить сказаниям стариков, то когда-то все эти края были покрыты вечной изморозью, и не было здесь ничего, кроме льда и холода. Безлюдными были те земли, и даже нечисть обходила стороной снежные пустоши. Одни только волоты, древний народ, что помнил, наверное, еще сотворение мира, вечно обитал далеко среди скал. Сам Отер мало что знал про великанов, только всякое, что баяли былинники-мудрецы или местные острожные деды. Да и то было скорее всего наполовину выдумка, наполовину домыслы самих рассказчиков. Никто уж давно не видел волотов, поди с самых богатырских времен. И неизвестно было, чего ждать от хмурых гигантов севера. Хотя, коль так покумекать, а когда было вообще на пути юноши и дядьки известно, чем встретит их следующий поворот. Вот уж и впрямь как в сказке – шагу ступить нельзя, чтобы со всего маху не вляпаться в какую-нибудь небылицу. Да так, что брызги во все стороны. И три дня после благоухать недавним приключением. Порой Отромунд, топая по снежному тракту, размышлял, что теперь-то понятно, почему простой люд без нужды из урочищ да острогов носа не кажет, отчего отгородились острыми частоколами да копьями от мира. Еще бы не попрятаться, коль куда ни ступи, везде какая напасть, а что не тропинка, то сразу к чудесам. Этак и в кусты не сходить по нужде – сразу очутишься в сказании, которое потом будут воспевать бродячие гусляры. Кому ж охота, чтобы про него начиналось что-то навроде: «И снял он порты, чтобы справить нужду, как, глядь, пред ним жаба сидит на пруду…» Тьфу ты, пропасть!

Вот так в размышлениях о неизбежной своей доле да коротких разговорах и проходил их путь. Очень быстро хоть как-то обжитые места кончились. Тракт сменился сначала ухабистой дорогой, потом тропинкой, а там уж и просто просекой. Даже столбики-дорожники, верные помощники любого странника, сначала попадались реже, а там и совсем пропали.

Так вот постепенно путники уходили в глушь.

– Благо, что камней указательных не попадается, – проворчал Отер, с шумом прокладывая себе дорогу через снежные заносы. Зима хоть и отступала, однако ж в глубине лесов еще долго держала она оборону. Навалы здесь были много где по колено, а то и выше. Это порядком замедляло путь, но к такому было не привыкать. Редко когда доводилось налегке да с сытым брюхом прогуливаться.

Дядька, который шел след в след, только согласно крякнул.

– Говорят, каменюки эти, что раньше служили подмогой в дороге, нынче так и норовят случайного бедолагу завести-увести в дикие дали или вообще в иные миры перекинуть, – на последних словах молодец понизил голос до свистящего шепота, будто сказывал страшную байку.

Бирюк позади лишь хмыкнул, что стоило истолковать как: прямо-таки в другие миры? Это в какие же?

– А ко мне ты чего пристал? – отмахнулся парень. – Я за что купил, за то и продаю. В далекие! Может даже дальше Сартополя. А? Как тебе? Достаточно далече, ворчун?

И оба они засмеялись. Точнее сказать, что хохотал как раз парень. Дядька же по обыкновению ограничился лишь легкой улыбкой, спрятанной в усищах. После чего оба, отфыркиваясь и сопя от борьбы с сугробами, двинулись дальше.

С недавнего их злоключения в Вересах не прошло и нескольких дней, однако ж оба старались быстро забыть дурное и почти не поднимали больную тему. Перезимовали и ладно, а что случилось такое… так то пусть местный ворожей разбирается. К слову, мертвячку-то дядькиными стараниями одолели. Выходит, вообще молодцы-удальцы! Хоть грудь колесом и хвастайся по корчмам.

Ни того, ни другого отчего-то не хотелось. Да и воспоминания были давящими, тяжелыми. Наверное, Отер в глубине души так и не простил себя ни за предательство любви к Избаве, ни за ослушание дядьки. Попытки убедить себя в мороке да ворожбе мертвячьей работали плохо.

Ах, прочь, прочь дурные мысли. Не до вас, когда пот льет со лба и, несмотря на холода, так и подмывает расстегнуть зипун. Трудно пробираться через снега.

Путь лесами оба выбрали сразу, как только стала кончаться езженная дорога. Хоть и можно было попробовать пробраться вдоль реки, что шла на север, но знаменита была она порогами и крутыми берегами. Да и в любой момент мог начаться ледоход, а уж оказаться рядом с водой в такую пору даже врагу не пожелаешь. Улепетывать от лезущих на берег острых глыб мало удовольствия. К тому же сказывали, что по весне водяные злющие донельзя. Со сна зимнего хуже медведя шатуна. А потому было принято разом решение идти глухоманью – коль доведется связываться с небыльниками, то лучше уж с лесными.

На счастье путников мертвяков почти не попадалось. Оно и понятно – места дикие, до ближайшего погоста, поди, верст двадцать. Откуда ж тут бродячей падали взяться. Впрочем, одного костомаха в страшно линялых и грязных шкурах они повстречали. Видать, какой охотник сгинул давным давно, да вот теперь и бродил тут нежитью. Упокоили его походя, да и двинули дальше.

Ночевать старались в оврагах, выискав некие подобия землянок, так как рассчитывать на случайную удачу наткнуться на заимку не приходилось. Не откуда им взяться. Спали по очереди, потому как по весне зверь голодный, неровен час какая стая серых или мишка бредун выскочат. Лучше уж поберечься…

К трясинам они вышли на утро пятого дня.

Болота, что спрятаны в лесных чащах, обычно бывали заросшими, густыми. Больше напоминали повал после бури, нежели равнинные топи. Да и были они зачастую много меньше, а потому и обойти их можно было по кромке, не делать большой крюк. Хотя водилось в таких местах пакости разной небыльной невиданное множество.

Отер стоял у незримой границы трясины и вглядывался вдаль. Сейчас, все еще порядком припорошенное снегом, не выглядело болото таким страшным, но было притом стократ опаснее. Не видно под белым покрывалом ни кочки, ни тропинки. Да и корка хрупкого льда может прикинуться верным путем. А под ним… черная холодная жижа.

– По левой кромке пойдем? – негромко спросил юноша, внимательно рыща взглядом меж кривых веток и торчащих прямо из снега сучьев. – Или по правой?

Дядька нахмурился и стал озираться. По обеим сторонам трясины высились крутые овраги, никак не меньше двух саженей в высоту, и забраться на них не представлялось возможным. Повернуть бы, конечно, назад, потратить время, чтобы выискать обход по верху да поглядеть, где они с ночного привала не туда свернули, чтобы прямиком в болота упереться, но…

Дядька хмыкнул и кивнул себе за плечо, предлагая здравую идею развернуться, но парень уперся:

– Ой, ладно тебе! Что ж мы заводь мелкую не пройдем? Вон из конца в конец бока видно. Да и кто тебе сказал, что не выбредем мы и там на другую трясину? Сам знаешь, эти земли топкие.

Тут молодец был прав – славились крайние берега на севере обилием озер, речушек, трясин и болот. Так что, может, и самый верный путь был тот, что перед глазами. Бирюк вздохнул, соглашаясь, и ткнул копьем направо.

Давай, мол, вдоль оврага под насыпью и пойдем. Там и потверже должно быть, и с одного боку вал. Какая-никакая, а защита.

Парень кивнул, ободряюще осклабился и хлопнул спутника по плечу.

– Не боись, дядька! Нечисть болотная в спячке еще. Рано им вылазить из своих донных нор. Пройдем тихо да шустро, как богатыри в Ржавую Степь!

Бородач хотел было сказать, что даже по самым веселым сказаниям тот поход волотовичей был ни разу не шустрым, а обернулся полугодовой погоней по бескрайнему разнотравью за остатками псоглавцев, то и дело разбавляемых битвами. И уж тем более не тихим… Подумал, да и не стал ничего говорить.

Кивнул только.

И оба путника двинулись в обход, осторожно ступая и прощупывая перед собой дорогу подобранными корягами.

Вокруг замер немой лес, словно ждал чего-то.

Шел без малого седьмой час, как путники углубились в топи.

Против их ожидания, болотце не кончилось за ближайшими кочками, а лишь раз за разом ширилось, словно разливаясь в разные стороны. Вал, вдоль которого так хотел пойти дядька, дабы и с пути не сбиться, и по кромке пройти, очень быстро оборвался, оказавшись лишь частью не очень крупного островка. И внезапно для себя странники оказались прямо посреди бескрайних болот. Вокруг них теперь насколько хватало взгляда были лишь заснеженные кочки, из которых торчали темно-желтые жухлые прошлогодние камыши да корявые полусгнившие деревья, голые и влажные. И кругом припорошенная настом черная топкая жижа. Один неверный шаг, треск тонкой корки, и распахнут тебе цепкие объятия сестрицы-болотницы. Спячка не спячка, а дорогого гостя уважат.

Очень быстро потеряв всякие приметы, парень и дядька просто шли вперед. По крайней мере им так казалось, но кто знает, куда вели их извилистые петли неверных тропинок. Но и выбора особо не было – здесь где твердо, туда и ступаешь, сильно не разгуляешься.

Брели медленно, прощупывая каждый холмик, каждый сугроб.

Очень скоро начало смеркаться. Хоть дни и шли уже в рост, а все же поздняя зима, север, и лес, подобно сварливым старухам, так и норовил не пропустить лишнего света. Будто кто-то злой всем сердцем жаждал сохранить здесь вечную стужу.

– Вот напасть, – зло выругался Отер, едва не соскользнув с очередной кочки в темную воду. Нога его поехала на снегу и на добрую ступню нырнула в жижу. На миг юноше даже показалось, что черная слизь жадно потянулась к нему, норовя обхватить обувку, вцепиться в порты, потянуть, завлечь. Парень с испугом отпрянул, налетел на ойкнувшего дядьку и повторил: – Вот… угораздило!

И вдруг замер, стал взглядываться в суматоху мрачных деревьев.

Ему почудилось там, впереди, будто мелькнул огонек. Костер? Оконце охотничьей заимки?

Отер продолжал всматриваться под настороженное молчание дядьки. Неужто показалось? Но нет, вот вновь дернулась среди шершавых стволов желтая искра, задрожала.

Скрылась.

И вот вновь появилась, затрепетала.

– Глянь, дядька, – радостно указал молодец в ту сторону, где плясало вдали пламя. Юноша, увидев огонь и возможное присутствие людей, вдруг разом понял, насколько он голоден, устал и продрог. – Факелок что ли? Или в схроне очаг коптит? Авось удастся среди этих проклятущих болот ночкой обогреться у костра.

Однако ж бирюк не разделял воодушевления спутника. Крепко ухватив рукой за плечо юноши, он пристально посмотрел тому в глаза. Опасно, мол! Сам подумай, кто ж в таком месте будет ночлег устраивать. Неужто ничему тебя не учили, сколько разного дурмана да обмана посреди трясин можно повстречать. Обойдем!

Но парень лишь скривился:

– Везде-то ты видишь напасть, ворчун! Я ж не совсем скудоумный, помню наставления. Коль были б болотные огоньки или какие еще манки, то непременно бледным волшебным огнем светились. А там, гляди сам, родной огонь. Человечий. Теплый!

При последних словах парень невольно поежился.

Однако и дядька уперся не на шутку. Ладонь его сжалась крепче, мигом превратилась в железные клещи. Он нахмурился, кивнул себе через плечо, указывая туда, откуда они пришли, и хрипло сказал с нажимом:

– В Вересах. Я был прав!

Парень некоторое время смотрел на спутника. Губы Отера сжались в узкую полоску, побледнели. В глазах полыхнул гнев.

– Подло! – процедил он сквозь зубы. – Думаешь, мне мало своей вины на сердце? Будешь теперь меня каждый раз попрекать, когда надобно по твоему сделать?

Он резко дернул плечо, вырвавшись так, что зипун затрещал и отвернулся.

– Я иду туда. А ты поступай как знаешь. Можешь тут обождать.

И с этими словами парень с силой ткнул корягой в ближайшую кочку, убедился в ее крепости и скакнул вперед.

Дядька только покачал головой, вздохнул и двинулся следом.

Куда ж я тебя оставлю, мол, пропадешь ведь.

До огня они добрались уже, когда на болота упали плотные густые сумерки, грозящие вот-вот обернуться непроглядной ночью. Холодный лес вокруг молчал, копил меж корявых стволов мрачные тени, а потому теплые рыжие отблески, плясавшие впереди, манили с каждым шагом все больше.

На крохотной, не более десяти саженей в поперечнике, прогалинке и впрямь полыхал костер. Потрескивали сжираемые пламенем куцые дровишки, взмывали к низкому небу снопы шустрых искр. Круг света окрашивал снежные кочки и коряги уютными домашними оттенками, и сразу приходило спокойствие, умиротворение. Пусть вокруг все мрачно, но здесь, под защитой огня, ничего дурного не может приключиться.

Путники порядком уже вымотались, а потому ввалились на прогалину без предупреждения, словно голодные шатуны. Отдышались, замерли, разглядывая хозяина костра.

По другую сторону пляшущих языков пламени сидел сухонький мужичок. Закутан он был во множество одежд. Из самых разных мест его наряда торчали клочками пуки шерсти, видать, напялил сверху шкуру и перевязал кое-как веревками да ремнями. Больше всего напоминал он неразборчивую груду тряпья, сваленную у огня. Нельзя было разобрать ни во что обут человек, ни как подпоясан, ни насколько знатен. Да и оружия было не разглядеть – под таким ворохом можно было и палицу спрятать, и топор. И над всем этим месивом торчала голова. Темное, изможденное лицо. Впалые щеки и крупные мешки под глазами говорили о непростых днях, если не неделях, выпавших на долю бедняги. Грубая кожа была порядком перемазана то ли копотью, то ли грязью. Небось извозился, пока костер разводил. И на все это падали длинные черные волосы, свалявшиеся и слипшиеся, больше похожие на сосульки.

Человек услышал шум и поднял взгляд. Долго, непонимающе пялился на выпавших к его постою бродяг. Мутные глаза его словно смотрели куда-то мимо путников, за спину. И не выражали ничего. Хотя обычным как раз в таком случае были бы испуг, удивление или воинственность. В самом деле к тебе из мрака посреди болот вываливаются два чудища, грязных и всклокоченных – вору за кистень хвататься или бежать. А тут нет. Спокойствие.

Чувствуя повисшую в воздухе неловкость, Отер приветливо улыбнулся, сделал небольшой шажок вперед и заговорил:

– Гой еси, добрый человек. Прости, коль потревожили твой отдых. Странники мы. Идем в северные земли, да вот заплутали в болотах. Увидели в потемках твой огонек и решили заглянуть. Звать меня Отромунд, сын купца Вала, что из Опашь-острога, а то дядька мой. Не гони в ночь, дай обогреться.

И молодец низко поклонился, искоса поглядывая на человека у костра.

Стал ждать.

Незнакомец однако не спешил ни браниться, ни приглашать к костру. Лишь продолжал безучастно смотреть мутными глазами. Так и застыли трое вокруг огня посреди бескрайней ночи.

Спиной Отер чувствовал, как растет тревога дядьки. В повисшей тишине слышал он хриплое дыхание спутника, скрип сжимающегося кулака, который крепче охватывал древко копья, подбирающуюся для броска ногу. Парню и самому странно было происходящее, и с каждым мигом все подозрительнее казался человек у костра. И вот когда уже оба друга готовы были сорваться с места, дабы накинуться на чудного мужичка, тот вдруг открыл рот.

– А-а-а, ребятушки, – он как-то странно вдруг вздрогнул, часто-часто заморгал, будто только очнулся от дремы. И Отер со стыдом подумал, что тот и впрямь мог спросонья не понять, кто пожаловал к нему, а они сразу в колья. – Подсаживайтесь, обогрейтесь. Эко вас занесло. Хорошо, хорошо, что ко мне выбрели, а то ночи здесь, знаете ли, ох ночи. Недобрые.

Молодец, расслабившись и чувствуя неловкость, широким шагом поспешил к огню. Неуклюже плюхнулся на валявшееся прямо тут бревно и нарочито громко заговорил:

– Благодарю, хозяин радушный, что приютил. За место у костра, за слова любезные. – Отер повернул голову и шикнул на дядьку, который так и продолжал стоять на самой границе полянки, между светом и тьмой. Просипел так, чтобы не расслышал мужичок. – Уважь! Подсядь!

Дядька по широкому кругу обошел потрескивающий костерок и замер за спиной юноши. Садиться не стал.

Мужичок у костра поглядел на бирюка, кивнул и усмехнулся:

– Годно. Ушлый у тебя пестун, Отромунд. Сразу видно, дело свое разумеет. – Он стал копошиться под ворохом тряпья и наконец выудил оттуда две руки. Воздел сухими узкими ладонями к небу, слегка протянув вперед. – Добра вам обоим. Меня же звать Блеко. Блеко торговец.

Он меленько вздохнул и добавил:

– Был.

Отер посмотрел на протянутые ладони и повторил жест. Помнил он, как сказывал Гахрен, что раньше при встрече в диких местах путники протягивали друг другу ладони, дабы показать, что нет в них сокрытого оружия и дурных помыслов. У некоторых князей вроде до сих пор такие порядки были заведены. Видать старых обычаев мужичок.

– Почему был-то? – брякнул юноша, пытаясь подсесть к огню поближе. То ли пламя уже чахло, то ли был он сильно продрогший, но все никак не мог отогреться.

Вместо ответа Блеко лишь слабо кивнул куда-то вбок, в темноту. И лишь теперь, вглядевшись, парень увидел черную покореженную громаду телеги. Была она перекошена, наполовину провалилась в болото, плотно увязла. Настила на ней давно не было, и вся гора скарба внутри порядком была завалена снегом. Судя по виду повозки, провалилась она никак не позже осени.

– Это как же? – только и выдохнул парень.

И тут в ухо ему ударило дыхание дядьки:

– Недобро здесь, паря! Чую. Уходить надо!

Но тот лишь отмахнулся и обратился к грустно улыбающемуся мужичку:

– То ж ты когда так врюхался-то?

Блеко перевел взгляд обратно с останков телеги на юношу и ничего не ответил. Порядком смутившись чудаковатому поведению мужичка, парень потупил глаза и протянул руки к огню. Почти сунул в пламя.

Потер ладони друг о друга раз, другой.

– Никак не могу согреться, – озадаченно протянул Отер. – Совсем пальцы одеревенели, тепло не чуют.

Поднял взгляд и наткнулся на хищную улыбку Блеко. Мужичок таращился теперь без прежнего отстраненного дружелюбия. Жадно смотрел, страшно.

– Г-говорю, – добавил молодец, чуя неладное и уже готовый согласиться с дядькой. – как случилась-то беда с телегой?

– А-а-а, тележка? – певуче протянул мужичок, еще шире растягивая рот в усмешке. – Ехали мы с дел торговых, богатый куш везли. Во-о-он там сундучок, до отказа набит златом да серебром. Такого хватит, чтобы в достатке долго жить-поживать. Ехали, ехали, да чуем, что не поспеваем к родному острогу до распутицы. Дожди уже пошли, со дня на день все дороги развезет…

Мужичок чуть придвинулся и облизал сухие губы темным языком.

– Вычик, главный у охранцов сопровождения, и говорит: «Есть тут окольная тропа, обоз пройдет. Коль срежем, то дня три скоротаем!». Покумекали мы с братьями, кто со мной на торговлю поехал, да и согласились. Оно ж и к лучшему, раньше к родному двору вернуться, к родне. – Блеко начал то и дело негромко хихикать. Глаза его подернулись дымкой безумия. – А Вычик… ох, ловкач. Сговорился он с побратимами. Ждали нас, Отерчик, прямо тут и ждали. Засаду устроили. С луками, с кистенями.

Молодец сидел, замерев и забыв опустить руки от негреющего костра. Смотрел на юродивого мужичка, слушал чудной рассказ и старался ни в коем случае не отвести взгляд. Каким-то тайным, нутряным чувством понимал, что стоит такому случиться, то все.

Блеко же уже порядком взбудоражился и слегка подпрыгивал на своем бревне. С каждым разом понемногу подскакивая ближе к парню. Невзначай.

– Одного, ох одного не учел умный, хитрый Вычик, что торговцы хоть и ратному делу не обучены, а все ж разумеют, как свое в обиду не дать, – он зашелся меленьким визгливым смехом. – Чуял я неладное, а потому перед самым выездом с торжища нашел я одного колдуна. Щедро заплатил я чернокнижнику, но и затребовал немало. Зачаровал он сундучок заветный, да-да во-о-он тот, где злато-серебро, на проклятия моровое. Коль откроет кто его без слов заветных, к тому тут же девки мертвые, мавки-навки и явятся, разорвут! Не ведал про то умный-хитрый Вычик. Перебил он с ватагой своей всех, кто с обозом был. Служек, братьев моих. Меня одного оставил на потеху, чтобы я сам поглядел, как он богатства мои заберет.

Блеко захохотал пуще прежнего и чуть ли не закричал, брызжа слюной и закатывая глаза:

– Забрал, значит! Ха-ха! Лишь коснулся он крышки ларца, тут-то и началось страшное. Немало, ох не мало привязал мавок тот колдун к сокровищу. Заложные покойники дело сложное, да, видать, силен зело был волшбарь. Со всех сторон прямо из топей повылезали девицы-утопленницы. Все синюшные, на коже темной вены проступают, что давно кровь уж не гонят. Глазищи горят огнем мертвенным, и спины, спины в клочья разодраны, раками да гнилью выедены так, что хребты видно. Ох и страшно мне тогда было, Отерчик! Но я лишь ужаса натерпелся, а вот душегубы Вычиковы… тем куда как меньше повезло. Ох и рвали их, скажу я тебе, ох и драли. Не спасли удальцов ни топоры, ни копья, ни луки. Всех, всех в клочья! Никто не ушел! Ха-ха!

Мужичок вдруг перестал дергаться, замер. Взгляд его потемнел.

– Только вот… – заговорил он негромко, – чернокнижник тот большой, видать, любитель повеселиться был. Или же решил и плату взять, и меня сгубить. Потому как слово заветное, что мне он нашептал, которое снять должно было проклятье… Не то он словцо сказал.

Блеко уставился себе под ноги и долго-долго глядел широко распахнутыми глазами в пламя костра.

– Я вот тут сколько сижу, думаю, – пробормотал он. – А что если бы я по приезду так сундук открыть попытался, в тереме родном, среди семьи? Меня мавки не трогают, Отерчик, потому как на меня сундук завязан, проклятье это, чуры бы его побрали. Меня бы не тронули, а вот всех домочадцев бы у меня на глазах бы… Да-а-а, и впрямь недурственно умел пошутковать чернокнижник.

Он вдруг подался вперед так резко, что Отер отпрянул, свалился с бревна и отполз на несколько шагов. В руках юноша уже сжимал верный меч. Да и дядька, что все это время стоял будто натянутая тетива, уже пригнулся чуть поодаль, выставив вперед копье и беззвучно скалясь.

– Да-да! – причитал обезумевший мужичок. – Долго думал. А как не думать. Времени-то тьма. Туча времени-то! Мавки… они ж от сундучка меня не отпускают. Ох не отпускают.

Только сейчас юноша с ужасом понял, что Блеко стоит наполовину войдя в трепещущее пламя костра. И что огонь не трогает его тряпья, не палит кожу, не пожирает плоть. Оттого и не грел жар, не давал тепла живого. Потому как и не было живого огня.

– Т-ты! – шипел мужичок. Он постепенно как будто увеличивался в размерах, удлинялся, рос. – Ты откроешь мой сундучок! Одолеешь мавок и отдашь мои сокровища!

Отер уже был на ногах, и лишь короткого взгляда на дядьку хватило, чтобы понять все. Немало ходило сказаний про заложных покойников, что охраняют клады. Кого-то насильно приставляют к сокровищам, как тех же мавок или же мертвяков, а кто-то… Как несчастный Блеко, что так пекся о своем богатстве, так его лелеял, что и после смерти остался при нем. Остался в вечной жажде обрести свое злато-серебро и не в силах получить его. Ужасна участь таким покойников, но и опасны чрезвычайно. Скорее всего и впрямь не отпускали мавки, что к сундучку были привязаны, хозяина ларца прочь. Ведь он им порукой был. Здесь и погиб бедняга от голода иль от безумия. Да и сам от страсти своей до богатства заветного стал заложным покойником.

Слышал про такое немало молодец, а вот самому встречать не доводилось. Хотя откуда в Опашь-остроге такому и взяться-то.

Но размышлять было уже недосуг, потому как купец-мертвец уже перешагнул через призрачный костер и теперь надвигался на путников, выставив из груды лохмотьев жилистые когтистые ручищи.

Не дожидаясь, пока черные кривые пальцы достанут его, молодец отскочил влево и пошел кругом, отведя меч для удара. Сквозь ночь и пламя костра он видел, как дядька, умница, двинулся в обратную сторону. Оно так хорошо, развести противника, разбередить внимание, чтобы не знал куда кинуться, откуда удара ждать. Однако, против ожидания парня, Блеко, а точнее то, во что он нынче превратился, даже не покосился в сторону бирюка. Заложного покойника интересовал лишь Отер.

– Т-ты! – облизывал сухие губы длинным черным языком купец, стараясь схватить юношу. – Откро-о-ешь! Со-окровища-а-а!

Несколько раз молодцу удалось зацепить тянувшиеся к нему лапы, и железная лента от души полосовала мертвую плоть. не причиняя совершенно никакого вреда. Нет, меч исправно сек темную кожу, сухое, почти бурое мясо, желтоватые жилы, но раны эти затягивались почти сразу же после того, как сталь проходила сквозь них.

– И как сладить с заложным покойником? – крикнул юноша, уворачиваясь от очередной попытки схватить себя и продолжая рубить наотмашь. – Этак рано или поздно мы выдохнемся, и возьмет нас готовых. Дядька, уж ты-то всякое повидал, присоветуй что!

Бирюк, который все это время продолжал неистово орудовать копьем, лишь неразборчиво выругался. А Блеко меж тем продолжал наседать, становился все настырнее и уже пару раз чуть было не скрутил парня. Кружась по прогалине вокруг костра и отмахиваясь от мертвеца, Отер лихорадочно думал, как же сладить с тварью. То, что бежать бесполезно, было понятно сразу – несмотря на свои громоздкость и немалый рост покойник двигался резво и шустро. Такой в два прыжка настигнет и пикнуть не успеешь. Но и рубиться здесь до самого утра было парню не под силу. Да и знать бы заранее, что свет дневной укротит гадину, а так…

– Это ж как свезло мужику, – часто дыша, хохотнул Отер, слегка повернувшись к дядьке. – При нем живом целый выводок мавок, готовых порвать всех вокруг ради его же сокровища и…

Вдруг дурная, шальная затея всполохом сверкнула в голове молодца. Живой! Живой! Живого его не трогали мавки, пока рвали ватажников засадных на части. Живого его бы не коснулись, коль открыл бы он в доме ларец, растерзав всю семью, но… Но теперь Блеко сидит сиднем на болоте, откуда его не выпускают мавки, хотя казалось бы – открывай ларец, забирай сокровище свое да и все. Не тронут хозяина ларца мавки, а больше тут и некого губить. Не тронули бы они живого купца, а коль мертвец он теперь, да не простой, а на свое же сокровище заложный. Прямой им соперник. Это что ж получается?

– Дядька! – выкрикнул Отер, вновь рубанув приставучую руку и уворачиваясь от второй. – Это что ж получается, кружение одной нежити супротив кружения другой? Авось сладится? Хуже не будет.

Бирюк нырнул под мах лапы, ткнул копьем куда-то в подбрюшье мертвецу и выдохнул:

– Ой ли?

Но парень уже не слышал его, он мчал вперед, к телеге. Туда, где среди груды пожитков и снега покоился заветный ларец. Чудище, которое решило, что парень хочет все же добыть ему сокровище, рвануло следом со страшным ревом: