Текст книги "Дурак. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Памятуя о недавних своих приключениях, все чаще молодец ловил себя на мысли, что хватит с него всякого рода чудес да дива. Зачем искать Небыль, когда рядом такая Быль. Протяни руку, коснись, улыбнись в ответ.

Так и кружил хоровод дней парня, все больше утягивал на дно милования.

Одно лишь портило тот привычный лад, которым окружил себя Отер – с каждым утром все смурнее да насупленее становился приютивший его десница. Встречал молчаливо, когда молодец с зарей возвращался с дозора. Глядел волком. Почти перестал говорить и добро хоть, что с постоя не гнал. Хотя, чуял парень, что не ровен час и попрут его служки.

И ведь с чего бы? Не гневил молодец Цтибора ни словом, ни делом. Службу нес исправно. А что за всю ту пору ни одного душегуба или мертвяка не повстречалось? Так то не вина Отера, в самом деле! От того, что не мог взять в толк парень причину опалы, было ему тошно.

Пару раз даже не сдержался, пожалился на свиданиях Снежке, хоть и не был охоч до бесед плаксивых. Да и понимал, что нет дела знатной красавице до невзгод простого обходчика, а все же само вырвалось. Девица слушала, кивала и улыбалась. А после ласково проводила ладонью по щеке суженого и шептала лишь:

– Все образумится. Не бери на душу!

Отер кивал и забывал. До следующего рассвета.

А после того, как совсем становилось дурно, то шел он искать утешения к дядьке. Где ж найти опору, как не у крепкого дружеского плеча. Да и знал юнец, с детства знал, что бирюк всегда выслушает, всегда даст высказаться, выпалить, выплеснуть гнев. И потом хмыкнет так, что сразу появятся ответы на все вопросы, а внутри станет покойно.

Вот и в это утро молодой Отер спешил вниз по дороге, что вела к воротам. Оскальзываясь на накатанных многими ногами досках, он прошмыгнул мимо пышущей жаром звонкой кузни и постарался притом, чтобы местный молотобоец не приметил его. Сызмальства побаивался сын купца знатоков тайн металла, с тех самых пор, как сказал ему тятя, что знают они великие секреты, что способны договариваться с пламенем горнила. Маленький Отромунд живо нарисовал у себя в голове страшную картину, где в багряном мраке кузни из тьмы выходил страшный бородатый мужик, весь в копоти. Как играли на его лице алые всполохи, как тянул он руку, берясь за молоток, и высекал искры из податливого металла, выкрикивая жуткие наговоры… И так живо представлял себе он это, что старался лишний раз не встречаться с волшбарями железа. Ну их…

Юноша перемахнул через низкий плетень, нечаянно сбив с того комья снега, после чего припустил в полный шаг по тропинке через пустырь. Меж крыш домов уже виднелось черное зазубренное копье сгоревшей башни.

Дядька оказался тут, на завалинке. Как всегда уселся снаружи, по обыкновению строгая палочку. Юноша вдруг поймал себя на мысли, что ни разу молчаливый бородач не приглашал его внутрь своего нового (не такого уж и нового, выходит) жилища, и неведомо парню, как и что там обустроено. А сам Отер даже как-то и не придавал этому значения. Впрочем, бирюк никогда не был особо радушен.

Поприветствовав привычно друга и получив обычный для такого случая еле заметный кивок в ответ, парень растянулся рядом на завалинке. Распахнул зипун и некоторое время с наслаждением дышал полной грудью, разгоряченный после быстрой ходьбы.

– Цтибор совсем меня невзлюбил, – начал парень, заломив шапку на затылок и почесав спутанные волосы. – Мрачнее тучи ходит. Придираться стал. То ему не то, это не это. Чую, что затаил обиду, а не возьму в толк какую.

Юноша чуть помолчал, ожидая от дядьки ответа, но тот лишь продолжал чиркать ножиком по дереву, снимая слой за слоем.

Чирк. Вжик.

– Вчера вновь со Снежкой виделись, – так и не дождавшись ни слова от бирюка, продолжил молодец. Он откинулся чуть назад, облокотился о навал кривых бревен и мечтательно стал глядеть в небо. – Ох, дядька, ты бы знал, какая она…

Такой разговор заходил уже не раз и не два, а потому молчун терпеливо слушал, почти все пропуская мимо ушей. Нынче в ближайшие четверть часа парень будет вздыхать и воспевать красу да ум девки, иногда перемежая все это пасмурными воспоминаниям о деснице. И так по кругу, пока не выговорится. Тогда останется лишь кивнуть, поддержать, и Отер унесется, окрыленный, по своим делам.

Вжик. Чирк.

Он-то умчит, буйная голова, а дядька останется тут. Будет продолжать мастерить очередную непонятную то ли куклу, то ли истукана и думать. Крепко. Потому как все чаще случалось ему размышлять о пребывании в Вересах. И все больше тревожился он о своем подопечном.

Зная Отера с младых ногтей, бирюк успел за эти годы достаточно изучить парня, определять его настроения и привыкнуть к норову. И мог он с уверенностью сказать, что не был молодец ветрогоном, не слыл курощупом[50]. А потому странным казалась такая внезапная увлеченность юноши встреченной особой. Нет, всяко бывает, и сердцу не прикажешь, то дядька разумел. Что говорить, и сам был молод да горяч, но все же… Как не походили чувства Отера к Избаве на мимолетную блажь, так не казалась глубокой страсть юнца к загадочной дворянке. Все же не ради каждой юбки можно ввязаться в свару с владыкой острога, ополчить против себя всю его родню и отправиться на верную гибель в неизвестность, чтобы… потушить пожар любви в ближайшем урочище о первое попавшееся милое личико? А коли и так?

Чирк.

И все же не нравились слова Отера дядьке. То, как баял он про девицу, как описывал ее, как вздыхал. Чем-то недобрым тянуло от этих сказов, чем-то роковым, предрешенным.

О таком молчаливый мужик тоже знал не меньше, чем о пылкости юных лет. А может и больше.

Ножик ловко елозил по податливому дереву, снимая сочные, чуть влажные пласты белесой стружки.

Вжик, вжик.

Чирк.

Соскочило лезвие, запнувшись о невидимый сучок, прыгнуло кузнечиком.

Полоснуло по мозолистому темному пальцу.

Бирюк долго смотрел на руку.

– Самому надо глянуть, – хрипло бросил он, одним движением отправив подведший его резак в ножны за поясом. Покосился по сторонам и легко, без малейшего шума и так привычного Отеру кряхтения поднялся. Повел плечами, разминая спину, и быстрым неслышным шагом охотника двинулся туда, где недавно скрылся молодец.

Снег под чоботами[51] бирюка ни разу не скрипнул.

Здесь, на самой границе, что отделяла безопасную людскую жизнь от страшной неизвестности зимних полей, было по обыкновению пусто. Мало кто забредал к самому кругу частокола, огораживающего урочище. Да и нечего тут было делать, если честно, среди пустырей, отхожих ям и задников изб, что норовили прижаться к самым окраинам.

Однако ж находились и те, кому подобное уединение было в самый раз.

Две фигуры.

Мужская. Рослая, плечистая, но еще не грузная от прожитых лет, стояла прямо, чуть наклонив вперед голову. Неподвижность ее была обманчивой, зыбкой, и казалось, что миг, другой, и незнакомец дернется, не в силах долго удержаться на месте. Но нет.

Вторая, женская, была совсем хрупкой, крохотной, даже щуплой, и это ощущение усиливалось многажды из-за нависающей над ней махины мужчины. Нет, не мужчины. Парня. Голова девицы была запрокинута так, что спадающая до пола коса повисла толстой плетью, волочилась по снегу.

Любой, кто увидел бы такую картину, лишь стыдливо бы отвел взгляд или же, наоборот, завел бы нудную речь о нравах молодежи и былых временах, рискуя получить от рослого парня по шее… Любой.

Но тот, что замер почти неразличимой тенью в копящемся сумраке навеса старого овина, не имел к случайным зевакам никакого отношения. Равно как и не смущался тайком подглядывать за милующимися.

Мужчина пристально следил из своего укрытия, улавливая каждое даже самое крохотное движение влюбленных.

Ждал.

Нет, не случилось ничего такого, о чем можно было б позже воспеть в сказаниях или рассказывать взахлеб в корчме, напрашиваясь на дармовую бражку, но отчего-то все темнее и темнее становились глаза притаившегося наблюдателя.

И когда, вдоволь нацеловавшись, влюбленные двинулись прочь, от овина отделилась крепко сбитая фигура. Только направилась совсем в другую сторону.

Теперь дядька был уверен, что Отера придется уволакивать из Верес силой.

* * *

Снежка сидела у окна и глядела наружу, подперев ладошкой щеку. Занятие это было пустое, поскольку там, за слюдяной преградой, с самого утра бушевала метель. Ничего нельзя было разобрать в молочной непроницаемой пелене, и казалось, будто навесили поверх дома белое полотно, что скрывало мир от любопытных глаз.

Впрочем, девушке это было и не важно.

Она мечтательно вздохнула и слегка улыбнулась, погруженная в свои грезы. В двух серых озерах ее очей, чуть прикрытых длинными ресницами, поблескивало хрусталем томление.

– Ах, тятя, – выдохнула Снежка, чуть не сползая по скамье от окна, будто покинули ее все силы. – Какого молодца я повстречала. Всем пригож, всем ладен. И умен, и красив… Ты не серчай, но растопил он мое сердечко, разбередил нутро.

По обыкновению молчаливый тятя лишь вздохнул. Громада его черным сугробом жалась к самой стенке печи. Вот-вот начнет таять, проседать, стекая грязной лужой на доски пола. Зашелся частым кашлем, больше похожим на скрип рассыхающейся крыши.

В последние дни тятя захворал, и служкам приходил изрядно повозиться, чтобы выходить хозяина. Снежка тоже порывалась было пособить да помочь, однако ж погнали ее прочь всей дворней, да и батя добавил вослед. Мол, нечего тебе еще заразу подхватить. И все это время девица вынуждена была пропадать на улицах Верес. Что, впрочем, было ей не сильно в тягость, потому как скрашивал с ней зимние дни красавец дозорник. Сильно прикипели они друг к другу, проводили немало времени рядом, все больше сближаясь. Рядом с молодцем как-то забывались мигом и печали, и тоска одиночества, и тревоги за тятю. Словно кидалась девица с головой в омут страсти и милования.

С каждым днем, которые были они вместе, что-то разгоралось в ней, и ощущала она тем потайным девичьим чувством, что было то взаимно. Оттого и ждала она каждого утра, жаждала новой встречи. К тому же все больше становились ей в тягость родные стены, с каждым рассветом встречавшие ее после неуклонно преследующего страшного сна.

И смотрела она в темный потолок, дышала часто и робко, и нехотя отпускал ее черный лес и ужасный взгляд позади. Лежа на перине, будто чувствовала она его еще какое-то время.

Сегодня дозволили ей побыть с отцом, хоть и наказали сильно не тревожить да близко не ходить. К тому же и вьюга снежная бушевала снаружи, не гнать же, право чуры, девку в ледяной буран.

– Мне так с ним покойно, тятя, – улыбнулась Снежка и потупила взор. – Как будто одно сердце на двоих. Позвал он меня на гуляния, на проводы зимние. И знаешь что? Пойду! Не перечь только, батюшка, молю! Совсем извелась я. Одна у меня отрада нынче, с молодцем этим рядом быть.

И она вновь подсела к оконцу, выглядывая что-то свое в снежной пелене.

От печи раздалось негромкое сипение, совсем неразборчивое, однако девица встрепенулась. В глазах ее плескалась искренняя радость.

– Привести? Зазнакомиться хочешь? Ах, тятя. Да я… конечно! Милый батюшка, я так счастлива. Ты увидишь, он тебе тоже понравится. Он такой, такой!..

Снежка взметнулась со скамьи, закружилась белой вьюгой, младшей сестрицей той, что бушевала за окном, и хотела было кинуться в объятья отца, но вовремя осеклась. Остановилась.

Лишь поклонилась низко, в пояс, благодаря.

* * *

Когда до прихода весны оставалось не более двух седьмиц, в Вересах стали собираться к очередным гуляниям. На этот раз настала пора празднества по проводам холодов, а потому местные селяне, донельзя взбудораженные грядущим весельем, готовились со всем тщанием. И впрямь радость, а то целый десяток дней не было никакого пиршества, застолья аль просто повода провести какой обряд с непременным последующим возлиянием. Отер, так и не привыкший к этой частой смене размеренных дел и безудержного буйства, тем не менее старался помогать. Да и дело было важное – за каждым кажущимся пустяковым ритуалом стояли тенью вековой уклад и уговор между Былью и Небылью. К тому же когда, как не по грядущей весне вспомнить почивших, поклониться предкам и поблагодарить, что пережили очередную суровую зиму. Те, кто пережил, само собой.

Гуляния назначили на грядущий третейник, о чем с важным видом заявил сам десница Цтибор на соборной площади. Собрал всех селян под строгими очами пращуров-истуканов и огласил. Под подхалимское кивание местного старичка-ворожея, которого притащили для проверки угодливости оного дня. Мол, да, выспрашивал у небыльников, все лично подтвердили.

Отромунд, который уже давно почти все свободное от службы время пропадал где-то вместе со Снежкой, как-то мельком заскочив к дядьке, обронил ненароком, что идет он вместе с девицей на гуляния. Мол, ну и ты заглядывай к ночи, коль пожелаешь. Через костры попрыгать, песни предкам попеть, бражки попить. Но звал он друга как-то холодно, отрешенно, скорее, чтобы приглушить остатки стыда, что еще где-то теплились внутри. Звал, заранее зная, что нелюдимый бирюк нипочем не пойдет на многолюдье.

Так и случилось. Кивнул дядька коротко и продолжил править перевязку копья, с которой мучился, видать, не первый час. Ладно, мол, уважил, позвал. И на том спасибо. Даже не глянул на молодца. И парень сразу понял, что на том их разговор был окончен. Пожал плечами, да и пошел прочь.

В конце концов, не нянька он молчуну, чтобы за ручку таскать аки дитя малое. Не хочет – его дело!

Наступил долгожданный третейник.

К вечеру потянулись со всех концов урочища люди. Стекались с темных окраинных избушек и богатых цветастых теремов, сливались ручейками в бурную реку, чтобы выплеснуться через ворота на поле. Именно там по обычаю и должны были проходить обряды да гуляния. На заранее вытоптанной со всем тщанием большой поляне уже развалились высокие вязанки хвороста и бревен, никак не ниже человеческого роста. По краям широкого круга повтыкали колья с насаженными на них коровьими черепами да вязанками сухой травы, дабы отпугнуть духов злых да мертвяков непрошенных, коли решатся те пожаловать. А для пущего укорота были тут и дружинники оружные ко всему готовые.

Старенький ворожей, донельзя возбужденный и взбудораженный (хотя с чего бы, на его веку, небось, проводы зимы были какие? сотые?) носился по кругу. Он то проверял, ладно ли уложены дрова, то проведывал крепость наговоров, то нашептывал новые обережки куда-то в снежное поле. Выглядел он очень по-праздничному – в длинном шерстяном сарафане цвета прелой листвы, поверх которого была накинута волчья шкура. Шею и плечи украшало неимоверное количество самого разного рода вервей и тряпок, на которые были нанизаны куриные кости, камешки с вырезанными на них черточками, бусы и потемневшие деревянные дощечки. Из последних свисали полуистлевшие нитки со множеством узелков, традиционные завязки-заговорки любого волшбаря. На голове же старика покоился череп оленя, желто-коричневый от времени, с раскидистыми ветвистыми рогами, на которых также болталось неимоверное количество мишуры. Все это бряцало, тарахтело и звенело при каждом движении ворожея, а потому даже в шумной толпе был он приметен издали. То и дело воздевая руки к серому, уже начавшему темнеть небу, колдунец что-то бормотал себе под нос и спешил дальше.

Народ, все больше сбивающийся в широкий круг, гудел встревоженным ульем. О чем-то своем гутарили бабы, негромко переговаривались о делах мужики, игриво хихикали девицы, стараясь до поры не отходить далеко от строгих нянек, и нарочито громко бахвалились друг перед другом юноши. И, конечно же, везде между группками людей носилась детвора, которая была похожа на стайки нахохлившихся снегирей – так они были замотаны в зипуны, платки и напускные шапки.

Вскоре среди люда послышалось волнение, и раздались первые одобрительные возгласы, поскольку самые зоркие приметили, что от ворот служки катят никак не меньше пяти бочек меда. Расщедрился десница Цтибор, подсуетился, растряс с прижимистого корчмаря добра.

Видать, добрый будет праздник.

Недолго пришлось томиться селянам, пока старый ворожей голосил на всю округу блажки местным небыльникам, да просил весну прийти обильной и дольной. Со всем почтением, однако, совершили жители Верес необходимые обряды, понимая, что дело то нужное и важное. Но вот стукнули по крышкам бочек первые топоры, подставились под густую жижу плоские ладьи да чарки, и зазвенел веселее гомон. А там и затянули первые песни.

Пели люди про мир и лад, про долю и недолю, звали поскорее прийти девицу-весну, а зиме говорили спасибо за снежность, да просили идти своей дорогой, не оглядываться. Пели про край родной, про свет белый. Вспоминали родичей, пращуров. Тех, кто давно ушел, и кому посчастливилось в Лес попасть в далекие времена. И тех, кого миновала такая доля… да и наша схожей будет. Про много тянули песни люди, про одно больше не пели почти.

Про богатырей да подвиги.

Нахлебались вдосталь.

Как совсем свечерело так, что с поля уже можно было еле различить темную махину частокола и ворот на фоне багряного неба, так запалили костры. И сразу стало как-то живее, что ли. Пошли первые девичьи визги, шум разлился над округой, хохот. Словно ударил мед в буйны головы, зазвенел в ушах веселыми звуками дудок.

Гуляй, ночь! Гуляй, Вересы, провожай зимушку!

Молодец стоял, прислонившись к шершавому стволу сосны, и глядел на гуляния. Шум от костров доносился порядочный, хоть и было до ближайшего перелеска, где замер юноша, никак не меньше ста шагов. Но то ли народ уже вовсю раззадорился, то ли простор поля легко разносил голоса, однако ж можно было различить даже обрывки фраз и здравиц.

Отромунд слегка улыбался, и было у него на душе тепло и покойно. Сегодня был важный вечер, добрый вечер. И не только потому, что праздник, что холод выпроваживают, а еще и потому, что решил он для себя много. Окончательно и бесповоротно.

Так тому и быть!

– Ты здесь, любый, – раздался за спиной Отера звонкий знакомый голосок, и от этого у юноши перехватило дыхание. Так случалось каждый раз, при каждой их встрече, и казалось, что чувства распалялись все больше. Отромунд был счастлив. Теперь он готов был забыть свое прошлое, оставить старые затеи и стремления. Ушли прочь, растворились в дымке воспоминания об Избаве, о родичах в остроге, о недавних злоключениях. Будто и не были никогда. Даже дядька, верный спутник и опора, чудился сейчас каким-то… ненастоящим. Да и весь мир, огромные просторы всей Руси Сказочной от земель Невидали до Хладного Океяна, от душной Рыжей Степи и до Большого камня виделись ненастоящими, придуманными. Словно вся жизнь, все прошлое, настоящее и грядущее сходились лишь в одно место – в серые широко распахнутые глаза бледной девушки, вышедшей из темноты леса.

– Ты пришла, – шепнул юноша, слегка задыхаясь от волнения. – Я ждал.

– Как я могла не явиться к тебе, – в тон ответила негромко Снежка и, встав рядом, с лаской прислонилась головой к плечу Отера.

И оба надолго замолчали, любуясь яркими всполохами костров в ночи и наслаждаясь друг другом.

– Я остаюсь, – сказал Отер, продолжая слегка улыбаться. – Здесь, с тобой.

Она подняла на него глаза, в которых плескалась радость.

– Я так счастлива, – слегка дрожащим голоском пропела она. – Я говорила о тебе с тятей, с родичами. Сегодня!

Она приобняла его, и на миг юноше показалась эта хватка излишне цепкой. Захочешь вырваться, не разожмешь. Однако почти сразу наваждение схлынуло, и он теснее прижался к крохотной девичьей фигурке.

– Сегодня после гуляний я познакомлю тебя с ними, любый! – шептала она почти беззвучно, и два бездонных серых озера ее глаз были уже так близко, заполняли собой все вокруг и юноша видел лишь их. Тонул в них…

– Эт вряд ли, – раздалось откуда-то сбоку, и из клубящегося мрака ночи шагнул крепкий приземистый мужчина.

Мотнув головой, словно сбивая сон, Отер заслонил собой Снежку и стал пристально вглядываться в незнакомца. Но спустя миг нахмуренное лицо его просветлело, а из горла вырвался радостный возглас:

– Дядька! Пришел таки! Радость-то какая, Снежечка! Вот и зазнакомитесь наконец. – И притворно погрозив пальцем, добавил: – Я тебя и не признал сразу, но повадка, повадка выдает, дядька! А ты…

И замолчал, переводя взгляд с друга на девицу.

Потому как бирюк сделал еще пару шагов и встал как вкопанный. На молодца он даже не посмотрел, буквально вонзившись в испуганную и словно еще более побледневшую Снежку. Та отступала к полю маленькими неверными шажочками, не в силах вырваться из оков цепких глаз дядьки.

– Ты… – с надрывом выдохнула она. – Твои очи виделись мне во снах, били в спину, гнали меня прочь сквозь мрак! Ты…

Голос девицы вдруг показался Отеру каким-то чужим. И помимо испуга разило от него холодом.

Вместо ответа бородатый молчун резко прыгнул и, оттолкнув молодца так, что тот отлетел в сугроб на добрых два саженя, выставил вперед руку, целясь прямо в бледную красавицу. Уже падая, парень с ужасом видел выпад дядьки, стараясь крикнуть, уберечь любаву от обезумевшего мужика и его копья, пока не разглядел в его ладони зажатое…

Зеркальце.

Старое. Дерево оправы уже потемнело, пошло кривыми трещинами, резная рукоять, что удобно устроилась в его кисти, завивалась к самой глади слюды[52].

– Мое… – удивленно вздернула брови девица и невольно глянула на свое отражение.

Еще миг назад все было так чудно, так славно.

Я и мой суженый стояли на кромке леса, смотрели вдаль, и не было нашему счастью предела. Ушли печали, невзгоды, и он готов был остаться навсегда со мной, только со мной.

И вдруг темный лес выплюнул этого страшного человека.

Я никогда не видела его раньше, этого неряшливого, заросшего, словно бродяга, мужика, но суженый его знал. А потом я посмотрела в его глаза…

И узнала их. Каждую ночь меня преследовал один и тот же сон. Мрачный ночной лес, череда деревьев, белое покрывало снега, и чей-то взгляд беспощадной плетью бьет в спину.

Его взгляд.

И я смотрю теперь, не в силах отвести глаз.

Я не знаю, что я сделала дурного этому страшному человеку, но он идет ко мне, он отталкивает желающего защитить меня суженого. Сильно, без сострадания. Так не толкают друзей. Он бьет меня? Нет, протягивает руку, в которой…

Мое зеркальце. Любимый подарок матушки, вечный спутник с тех самых пор, как я научилась сама заплетать косы. И запоздало с испугом удивляясь, где взял мою вещицу злой человек, я невольно смотрю на себя.

Я смотрю…

Мир застыл.

Замер.

Утонул в тишине.

И я, будто камень, брошенный на дно пруда, медленно погружаюсь в темную бездну.

Нет больше людей, там, за спиной пляшущих у нестерпимо ярких и таких пугающих огней. Нет шума ветвей, раскачиваемых ночным ветром, и я краем глаза вижу, как с черных стволов деревьев обрываются струпья коры, но не падают, а повисают в воздухе. Они похожи на взметнувшийся пепел, на миг застывший в выборе упорхнуть к небу или медленно осесть. Нет больше хруста снега под ногами жуткого бородача и нет больше ничего.

И нет биения сердца.

Оно замерло в испуге, спряталось потревоженным зайчишкой, а я все жду, когда оно ударит вновь. Стук! Молю, еще один стук!

Пожалуйста!

Тишина.

Я уже знаю ответ. Он смотрит на меня из мутного, едва различимого в ночи отражения из маминого зеркальца. И я не в силах отвести взгляда, прикованная к слюдяному овалу ужасом.

Оттуда на меня смотрит та, кто я есть.

И облетают, словно струпья коры, мои воспоминания, моя жизнь.

Жизнь, которой нет.

Вот я вновь дома, в родных хоромах. Но облупляются краски, тускнеют. Опрятность уступает место запустению и тлену, и нет больше расписной печи, откуда я еще утром доставала пышущую жаром кашу, нет узорчатых ставен на окнах, да и самих окон не прорублено в глухой темной стене. Исчезают покрывающие лавки шкуры, перила с ложа, да и само ложе, сундуки, столики, прялка… Все растворяется, уплывает белесым ледяным дымом, и вокруг меня теперь только черный короб без входа и выхода. Сочатся тусклые лучи в узкие прорехи, гоняют стоячую пыль. Из убранства в странной избе теперь лишь полати. Идут они вкруг, вдоль стен, а на них…

Мертвецы.

Страшные, осунувшиеся, неподвижные. Кто-то совсем свежий, будто только недавно отправившийся искать путь в Лес, а кто-то уже темный, ссохшийся, похожий больше на старую корягу, чем на человека.

Отчего-то я вижу их ясно, словно и не мешает мне темень.

В ужасе я бросаюсь к дальнему углу, растолкать тятю, увести из страшного места. Я трогаю его плечо, покрытое темной, траченой тленом тряпицей, и груда праха рассыпается под лавку, прямо мне под ноги.

Кажется я кричу, рву на себе волосы, кружусь, словно безумная ведьма по черной избе, а передо мной на скамьях лежат мертвецы.

Матушка. Сестрицы…

И суженые, суженые, суженые…

Сегодня на полатях должно было добавиться еще одно тело.

Я зажмуриваюсь, а когда вновь решаюсь открыть их, то вокруг меня тьма, беспросветная тьма. И лишь часто бьет прямо в лицо ледяной снег, больно иссекая щеки и лоб. Я стараюсь сильнее закутаться в шкуры, но нестерпимый холод змеей пролазит внутрь, располагается, поселяется в самом сердце. Ужасно хочется спать, и уже почти проваливаясь в вечную дрему, я слышу слабый, заглушаемый гулом метели крик тяти:

– Скоро, девочки, скоро Вересы, родненькие! Скоро дом…

Темнота.

Я открываю глаза.

Из мутного отражения на меня глядит когда-то красивое молодое лицо, но теперь оно изрядно потемневшее, скорченное. Сухая кожа страшной маской стянула гримасу. Местами пергамент потрескался, но из ран уже не течет кровь. Провалы щек уже подчеркивают череп, а во впалых черных глазницах полыхают два ледяных бельма. И только волна черных густых волос все также волной льется на плечо, каскадом спадая вниз.

Из зеркала на меня смотрит мертвячка.

И только теперь, за миг до того, как меня погребает под собой волна дикого ужаса, я окончательно и бесповоротно понимаю.

Это я.

Мне… надо… домой…

А дальше были лишь ночь, белое поле снега и жуткий взгляд, бьющий в спину…

Люди на гуляниях так и не поняли, что случилось.

Просто вдруг посреди шумного веселья из мрака поля вынырнула босая девка в белом сарафане, рванула вперед, не разбирая дороги. Не в силах пробиться через толпу, она металась загнанной рысью и вдруг сиганула прямиком через один из костров.

Люди охнули от яркой вспышки, и по ту сторону огненной преграды опала на утоптанный сотнями ног снег лишь алая лента. Такими девки любят подвязывать косу.

Над кругом опустилась немое недоумение, которое сменилось сначала испуганным ропотом, а там и ужасным гомоном:

– Пропала!

– Сгорела! Вся!

– Да что ж творится, люди!

– Глазища, глазища видел льдистые? Жуть!

– Нежить? Да как так-то? Ворожей же все укороты возводил. Да и в такую ночь разве ж можно?

– Не дочку старшую головы-покойника похоже!

– Чтобы тебя чуры забрали, дурень!

– Правду бают, ни один мертвяк через огонь перескочить не может!

– Страшная… словно в саване.

– Детей, детей уводите!

В спешке бежали люди к отворяемым воротам, разом забыв и про праздник, и про недопитые бочки с медом. Гомонили, толкались, стараясь лишь скорее оказаться под защитой родного урочища, запереться по домам и не спать до самой зари, прислушиваясь к шорохам снаружи.

Лишь один человек стоял недвижно среди мельтешащего вокруг люда, не сводя глаз с костра. Того самого, где мгновение назад растворилась мертвячка.

Десница Цтибор был очень недоволен. Лицо его искажала гримаса гнева и досады. Не в силах совладать с собой и не особо обращая внимания на попятившихся прочь охранцов-ратников, он шипел сквозь зубы себе под нос:

– Как же так! Дура!

Невольно ладонь его нырнула за отворот богатого кафтана, нащупала что-то и почти сразу вернулась обратно. В пальцах лучший дружинник славного князя Омерда, да примут его пращуры, сжимал небольшой медный поднос. Старенький и гнутый.

Десница немного повертел его в руках и с силой зашвырнул далеко-далеко во тьму. Медяшка, пролетев крутой дугой, скрылась во мраке и утонула где-то в глубоких сугробах.

С силой зажмурившись, Цтибор попытался собраться с мыслями

Ведь так все было славно!

Ведь сработала вещица. Не обманул странный чаклун, встреченный прошлым годом в подворотне за торговыми рядами при визите в Ишем-град. Не соврал. Медный поднос, выкупленный у этого проходимца за добрый отщип серебра, гостинец с могилы мертвеца, находил укорот против нежити. Целый год ждал десница удобной смерти, строил планы, вынашивал, а когда так удачно сгинула в метели вся семья старосты, то сердце его возликовало. Вот оно! Не стоило больших трудов приказать ратнику не упокаивать девку в первую ночь, не рубить на куски, слова десницы и власти для того хватало. А тех, кто приказ исполнил, потом одарили как надо. Чтоб не сболтнули чего лишнего. И оставалось ждать, когда снесут покойников в домовину. Вот тогда-то и пошел в ночь темную Цтибор к покойницкой избе на окраине леса. Достал трясущимися руками чудо-поднос и стал бормотать слова верные, которым чаклун научил.

То, что молодая девка, у которой на уме лишь любовь горячая да мечты, обернется мертвячкой, сомневаться не приходилось. Да и смерть преждевременная, страшная, тому была хорошим подспорьем. Все те пылкие чувства, что дочка старосты недолюбила, не выплеснула, в ней темную силу пробудить должны были. Все одно к одному складывалось, и оставалось потом лишь подсовывать дохлой девке «женишков». Говорил странный проходимец, шепча развесившему уши Цтибору, что заберет девка мертвая, хозяину подноса послушная, суженых. Тех, на кого укажут. Да наказал, что не след ее дергать, пока пятерых на уведет за собой. Только тогда все они вернутся могучими воинами. Они-то ей во всем будут послушные, ее волю в посмертии исполнят, любую прихоть. Цтибор же силой чудо-подносика на нее управу иметь будет. Куда направит – туда и пойдут… Вот тогда-то его власть и придет! Всех к ногтю! Под ним ходить будут от реки до реки!

Сопляк правда этот пришлый уж больно долго противился чарам, крепкий оказался, немало нервов потрепал деснице, но сегодня таки сломался бы, заглянул к дочке старосты на огонек.

В домовину.

И стало бы у Снежки вдосталь женихов.

А ему, Цтибору, верная дружина. Отряд нежити!

Но почему, почему эта безумная девка…

Как так-то?

Десница глухо зарычал и, так и не справившись с собой, с силой ударил ближайшего охранца в лицо. И спешно зашагал прочь, к воротам.

На опустевшей поляне сиротливо полыхали костры.

* * *

В путь решили выдвигаться почти сразу, не дожидаясь оттепели. Тому причиной то, что десница совсем уж вызверился на Отера и не ровен час мог приказать бы бросить парня в подвалы (с него станется, самодура). Да и тяжкие мысли теперь не оставляли молодца. Здравый рассудок брал свое, а дурман мертвячьей ворожбы рассеивался, и возвращались к нему прежние чаяния и стремления. Возвращалась и любовь к Избаве.