Текст книги "Штамм "Ратоньера" (СИ)"

Автор книги: Течение западных ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– О-о, так, может быть… – начал Иван, но вынужден был прерваться на мелодию телефонного звонка:

– Простите…

Выходить из палаты Иван не стал, просто отвернулся к окну:

– Да! Да, в больнице я, в городской. Что? Уже можно вылетать? И где нашли? Ну да, пока погода… Ждите, я подъеду!

Иван дал отбой и широко заулыбался:

– Вот, нашли то место, сейчас летим, – сказал он, демонстрируя экран телефона, будто это подтверждало его слова. – Риф там, оказывается, крошечный островок. Уж найдем, не найдем, я вам сообщу сразу, хотя… Лизавета Михална! А вы не хотите с нами поехать, а?

– Я? – растерялась Лиза. – Но я… даже не знаю, а что надо будет делать, копать, искать… – она быстро, с испугом и надеждой в глазах обернулась на Максима: – я помешаю вам…

– Ну, копать – это вы спешите! Мы даже не знаем, что найдем. Как-никак, вы флешку довезли, вам и честь первооткрывателя, и вдруг мы вправду сразу что-то этакое медицинское обнаружим? Если что, вы не бойтесь, с нами две дамы едут, такие боевые дамы, доложу я вам. Они и в патруле были, и здесь в хосписе дежурят, но вот не врачи они!

– Да разве же в городе больше нет врачей-репродуктологов? – удивилась Лиза.

– Есть, конечно, но не они флешку привезли. Или вы на вертолете боитесь лететь?

– На вертолете? – в глазах Лизы светился только восторг. – Всю жизнь хотелось попробовать… Нет, я не могу, я же не одна.

– Езжай, Лиз, – сказал Максим. – Как раз по тебе дело, развеешься…

– А ты? По-твоему, ты будешь тут больной валяться, а я поеду?

– Ну почему валяться? И что ты будешь делать, рядом сидеть? Зачем при огнестрельном ранении врач-гинеколог?

Иван, до сих пор деликатно помалкивавший, подал голос:

– Вы, конечно, как знаете, но это недолго совсем! На вертолете часа полтора туда, часа полтора обратно, к вечеру вернемся.

– А если не найдем ничего?

– Ну, энтузиасты останутся, вас мы никак задерживать не будем.

– Лиза, езжай, – повторил Максим. – Я же не при смерти.

Она чуть помрачнела:

– Не надо так говорить… – но тут же отмахнулась от неприятной мысли. Видно было, что Лиза готова лететь на поиски хоть без вертолета. Ее деятельная натура просто задыхалась в ожидании.

– Неужели можно вот так просто сесть и полететь, там же граница рядом? Отношения между странами и так никакие были, а уж сейчас…

– Сейчас до правительств, как до Луны, а простые люди между собой всегда договорятся, – заверил Иван. – Пограничники бандитов гоняют сообща, и, если действительно там вакцина, врачей надо будет со всего мира звать! Либо все вместе, либо все пропадем, третьего не дано! С испанцами, кстати, списались… там тоже группа активистов, даже русскоязычные есть. Может, они у себя что найдут.

Лиза присела у койки на корточки, хотя рядом был стул.

– Ты правда не возражаешь? Ты скажи, я останусь…

Иван деликатно вышел в коридор, бормоча, что подождет там.

– Ну как я могу возражать? Мы же действовать ехали, а не сидеть в ожидании. Езжай, хорошо? Хоть нахлебниками нас считать не будут. А пара дней пройдет, и мне дело найдется.

– Какие пара дней? Ты знаешь, сколько еще рукой шевелить не сможешь? – возмутилась Лиза и тут же спохватилась: – Ну, прости. Восстановится рука, не сразу, но заработает. Тогда и… Ты правда не возражаешь?

– Правда.

– Спасибо, – прошептала Лиза, счастливая, как девочка, которую отпустили в кино. – Ты мой такой хороший. Я виновата, да… я же знаю, что ты отпустишь, и злиться потом не будешь, и недовольство не будешь показывать. Я там не буду задерживаться, честно. Просто я верю, что не может же это все быть зря. И теперь, в смерти и безнадежности рождается новое человечество… и оно обязательно будет сильным и светлым. Правда ведь? Правда? И пусть я просто в лаборатории работать буду… хоть пробирку подам… я же уже полгода никак не могу быть донором. Мне это важно, понимаешь? Ну вот… я скоро!

Она прижалась к его губам, пригладила волосы, как ребенку, которого у них не было, улыбнулась напоследок и исчезла. Только из коридора донеслись быстро удаляющиеся легкие шаги и – совершенно неожиданно – пение. Хотя не так уж это было неожиданно. Просто ясный весенний день или тень надежды, витавшей в воздухе, наполнили мир чем-то неуловимо радостным и необычным. Сам воздух звенел, и Лиза, уходя, напевала пустяковую песенку, которую и не помнила толком:

– Бессовестно красивая, бессовестно влюбленная, бессовестно счастливая, мечтами окрыленная!

Теперь ожидание предстояло ему. Максим потянулся за телефоном, поглядел на часы, подумав, что время будет тянуться чертовски долго. Его снова стало лихорадить, и в некотором роде это оказалось к лучшему. Сознание ушло в полудрему, потом появилась спиценосая медсестра и разбудила его. Но солнечный квадрат на стене почти не сдвинулся, значит, времени прошло мало и звонить Лизе было рано. Можно было обдумать… похороны, например. В случившееся все равно не верилось, не вязались все эти привычные слова – кладбище, гроб, могила – с живым и ярким образом друга. Сам Кирилл об этом и не думал, говорил:

– Помру лет через пятьдесят где-нибудь в Греции, песком занесет и ладно.

А если на плите высечь то изречение про спартанцев: «Путник, поведай ты гражданам Лакедемона, что, их заветам верны, мертвые здесь мы лежим». Пойдут ли местные навстречу – он же и впрямь пока ни оплатить, ни предложить взамен равноценной услуги не сможет. Разве что заняться нанесением букв самому. В принципе, это несложно.

Заглянула снова ведьма, с ненавистью процедила:

– Обед. Вас просили предупредить отдельно.

Ответного «спасибо» она не услышала – исчезла за дверью быстрее, чем Максим даже голову в ее сторону повернул. Он с минуту поразмыслил, стоит ли кричать и просить принести порцию в палату, или не особо-то он и голоден. Диабетикам нельзя пропускать прием пищи, или это язвенникам? Можно было дотянуться до телефона и проверить это в сети, но заряд стоило поберечь, сколько его там осталось, и когда еще будет возможность его зарядить. Розетку на стене предусмотрительно закрыли дранкой, заклеили скотчем, сверху прикрепили лист, где было от руки написано: «Кипятильниками и электробритвой не пользоваться!!! Телефон не заряжать!!!» – аж с тремя восклицательными знаками для пущей убедительности. Впрочем, если бы Максим вздумал наплевать на запреты, зарядного устройства у него все равно не было, да и электричество, как предупредили, в палаты давали только по вечерам, берегли для операционных.

Сейчас был день, до заката времени оставалось много. Он хотел было попробовать встать и выбраться в коридор, поспрашивать других пациентов о здешних распорядках, но из руки по-прежнему торчала игла, соединенная с трубкой капельницы. Накатила страшная слабость. Черт, сколько же он еще будет беспомощной обузой? Если бы не рана, летел бы сейчас над морем… хорошо, Лизу уговорил отправиться. Она отвлечется от мрачных мыслей, почувствует себя при деле, может, ничего не получится, но хоть какое-то время она будет счастлива. А потом? Он запретил себе мечтать, чтобы не разочаровываться, но Лиза крушения надежд не перенесет. Все должно быть хорошо. Все непременно будет хорошо…

Электричество здесь все же было – снаружи играла еле слышная мелодия, определенно классическая музыка. Она не перекрывала общий больничный шум, но слышалась все же явственно. Неужели с улицы у кого-то из машины? Двадцать лет назад еще подобное случалось, а сейчас такого легкомыслия люди себе не позволяют.

Музыка стала громче. Она доносилась из коридора, и вроде как приближалась. Мелодия звучала спокойно и размеренно, но не усыпляла, а, наоборот, согнала остатки дремоты. Что-то знакомое послышалось в нарастающих скорбных аккордах. Вместе с музыкой усилилась непонятная тревога, может, там похороны, вот и играет…

Реквием. Максим сам не понял, как узнал мелодию, которую слышал один раз, и то давно. Но тогда просто запись проигрывали по радио, а сейчас сложнейшее произведение исполнял всего один музыкальный инструмент. То была дудка.

Торжественные мощные рулады ослабели, им на смену пришли робкие, задыхающиеся переливы. Максим поднялся с кровати, ухватившись здоровой рукой за стойку капельницы, и едва не упал. А музыка снова бурлила, дудка свистела и неистовствовала, перемежая нарастающие мелодичные ноты короткими, резкими звуками.

Voca me! Voca me!

Дверь распахнулась сама, у вошедшего руки были заняты дудкой, и точно так же он не замыкал дверь за собой, она захлопнулась сама по себе. Мелодия свистела, вопила, оглушала. За мрачными аккордами, полными беспредельной тоски, следовали робкие, всхлипывающие ноты.

Voca me! Voca me!

Крысолов остановился у окна. При свете дня он казался менее реальным, чем когда-либо. Зеленая рубаха, слишком просторная для тощего тела, желтые костистые руки, держащие дудку, шапочка с пером на соломенных волосах, черные провалы глазниц без единого проблеска света не могли существовать на самом деле. Этого не может быть. Сон. Бред. Галлюцинация.

Музыка оборвалась внезапно резким, захлебывающимся свистом. По ушам ударила тишина. Тощая фигура повернулась к окну, зеленая рубаха на глазах вытянулась в черный балахон, длинные спутанные волосы вывалились из-под капюшона, голые белые фаланги пальцев перехватили рукоять косы.

– Тебя нет! – выкрикнул Максим. – Ты мне снишься!

От окна снова повернулся Крысолов. В его пустых глазах ничего прочитать было нельзя, но в усмешке тонких губ явно чувствовалось злорадство. Крысолов поднял руку, указывая на небо, и вдруг отрывистым быстрым движением опустил ладонь вниз.

– Ты что? Ты что хочешь…

В крохотной палате уже больше не было никого. Руки тряслись так, что Максим еле нашарил телефон, потом не мог набрать номер Лизы, потом… «Абонент недоступен», – высветилось на экране. Нет, не может быть, просто зона покрытия не берет! Максим попытался вырвать трубку капельницы, но катетер был вставлен в вену здоровой руки, а больная все еще не слушалась.

Он шагнул к двери, перехватив стойку капельницы под мышку, споткнулся о торчавшую из-под кровати утку, едва не упал. «Предусмотрительно, черт!». В коридоре было на удивление мало народу, и вообще не видно персонала. Редкие больные шарахались от странного всклокоченного человека с капельницей наперевес. Максима при ходьбе пошатывало, он свернул за угол, оступился, с грохотом выронил свою ношу. В локте уколола острая боль – вывалился катетер.

Навстречу попался толстый рыхлый старик в неожиданно нарядном ярком спортивном костюме, более уместном на соревнованиях, которые тоже остались в прошлом.

– Кабинет главврача? – прохрипел Максим. Обладатель яркого костюма похлопал глазами и ткнул пальцем себе за плечо:

– Да вот дежурный… Э-э, мужик, у тебя кровь капает!

За стойкой дежурного не было никого, но рядом оказалась дверь административного кабинета с табличкой. Оттуда выглянул старый врач, тот самый, знакомый Ивана, который помог с отдельной палатой.

– Вы что тут делаете? – возмущенно начал он. – Вы зачем капельницу?..

– Ради бога, позвоните Ивану Матвеичу! – еле выговорил Максим. – Не отвечает номер!

На столе задрожала стопка бумаг, послышался гудок скрытого наваленными сверху медицинскими картами и документами телефона. Врач сдвинул бумаги в сторону, вытащил серебристый плоский корпус, покосившись быстро на Максима, поднес телефон к уху:

– Да! Да у меня все… Что?! Как упал? О, боже… мне выехать? У вас бригада, да… Сейчас сообщу.

Врач, чье имя Максим так и не вспомнил, опустил телефон на стол. Потянулся к рычажку селектора на стене, отдернул руку:

– Ах, да, электричества нет, – пробормотал он извиняющимся тоном, – все время забываю.

– Авария? – хрипло прошептал Максим. Его охватило жуткое чувство узнавания, так двадцать лет назад он не мог дозвониться до матери, а потом ее телефон ответил чужим голосом.

Врач поглядел на Максима так, будто только вспомнил о его существовании:

– Вы что стоите, – строго начал он и добавил мягче: – вы сядьте…

========== Долиной смертной тени. Окончание ==========

Комментарий к Долиной смертной тени. Окончание

Мрачная глава. Но самая темная ночь перед рассветом.

Сам – это коротенькое слово из трех букв поселилось внутри и зажило отдельной жизнью. Лежал ли он, уставившись в стену, подходил к окну, бродил по своей крохотной палате – три шага от двери до койки, три шага от койки до окна. Сам виноват. Сам послал ее на смерть. Должен был включить интуицию, вспомнить, сколько лет этим вертолетам и обслуживающим их техникам! Если бы она села в другой вертолет, если бы Кирилл пробежал удачно те несколько метров по насыпи…

Рухнул в море только один из трех вертолетов. При не таком уж сильном ветре, не очень далеко от берега, да и не изношен он особенно был… Рассказывал об этом Максиму один из уцелевших активистов, худощавый, моложавый человек, которому нельзя было дать больше тридцати. Он постоянно в своем рассказе возвращался к этим обстоятельствам – шторма не было, вертолет в нормальном состоянии, пилот опытный, – словно оправдывался или доказывал сам себе и Максиму заодно, что трагедии просто не должно было случиться.

Но она случилась. А активист пришел только два раза, потом появляться перестал. Скорее всего, просто не мог выбрать время, ведь и его близкие погибли. В больнице о Максиме бы позаботились – она превратилась в нечто вроде лагеря беженцев, туда, помимо действительно больных, постоянно поступали еще старые, бездомные, приехавшие из других мест и не нашедшие родственников, к которым ехали. Документы были не у всех, кто-то в новую эпоху безвременья лишился бумаг, кто-то рассудка, кто-то сразу всего. Единственное, что могли еще сделать городские власти вкупе с добровольцами, это приютить таких бедолаг, подлечить и подкормить.

Конечно, не совсем безвозмездно. Уже дня через три после прибытия врач ненавязчиво так поинтересовался у Максима, кто тот по профессии. Это означало – как начнешь поправляться, так сразу пора бы и пользу начинать приносить. Ему сочувствовали, конечно, но здесь, в водовороте общей гибели и горя одна чья-то беда была всего лишь еще одной бедой. Максим не единственный, кто потерял близких.

Выздоровление затянулось. Повредил ли он себе сам, когда шел по коридору, потеряв капельницу, или же дело было в качестве лекарств, только рана снова воспалилась, вернулась лихорадка. Дня через три ему стало немного лучше, но рана продолжала пульсировать болью и температура задержалась на тридцати восьми. А в голове постоянно прокручивалось: если бы Лиза села в другой вертолет…

Все же он начал выходить. Навестившего его активиста он не нашел, и не знал, кого расспросить о поисковых работах на месте падения вертолета или о поездке к железнодорожной станции. Встречные пожимали плечами, однажды врач дал ему свой телефон, чтобы позвонить, но номер не ответил. Максим потихоньку бродил по территории больницы, зашел на станцию скорой помощи. Там узнали о его профессии и обрадовались, как родному. Он даже поговорил с санитарами совершенно спокойно, обменялся парой шуток. Все они тоже пережили трагедии, каждый день из чистого энтузиазма выезжали хоть чуточку отсрочить окончательный финал для людского рода, рискуя собственной жизнью, ибо не все больные были безобидны и адекватны, и не стоило нагружать их еще и своей болью.

Но у него еще и не болело по-настоящему. Осознание еще не пришло, мозг отказывался принимать и верить. Внутри все словно замерло в неподвижности, иногда ему казалось, что он видит в больнице женщину, похожую на Лизу, и сердце мгновенно заходилось от радости: то известие ошибка, она на самом деле жива! Всякий раз к нему оборачивалось чужое лицо, но уже за следующим поворотом вдруг мелькала такая же прическа, и снова сердце останавливалось: на этот раз точно она! Если бы Лиза села в другой вертолет… а вдруг так и было?

После визита к санитарам рана заново воспалилась. Это признала и спиценосая медсестра, признание выразилось в том, что она принесла обед в палату. А ведь Максим слышал, что на такую же просьбу из соседней комнатушки ведьма реагировала так:

– Дойти не можешь – не голоден.

Максим молча разглядывал жидкую рисовую кашу, морально готовясь приступить к трапезе. Все это время, несмотря на сосущее чувство под ложечкой и даже легкую тошноту от голода, у него не было аппетита. Он заставлял себя есть, потому что так надо, и еще потому, что вспоминал рассказы Лизы, как в ее больнице отказывающихся от еды кормили насильно, чтобы те не вздумали таким образом покончить с собой.

Дверь в палату приоткрылась без стука, и вошел старик Семен. Максим узнал его, хотя разбойничья борода была аккуратно подстрижена, и одежду Семену тоже выдали цивильную и неношенную. Специальные бригады шарили по всем заброшенным магазинам в поисках годных для применения вещей, и раздавали найденное нуждающимся.

Семен с минуту молчал, возможно, дожидаясь приглашения сесть. Не дождался, опустился на край кровати и сказал просто:

– Соболезную.

Максим молча кивнул. Ему и самому не раз приходилось говорить что-то похожее, и всегда слова казались дежурными и бессмысленными. Тем более от малознакомого человека, о существовании которого он и не подозревал две недели назад.Их объединяли путь и общая опасность, а еще друзья, которых больше не было. Кто был ему Семен? Попутчик? Но дорога закончилась. Товарищ, спасший жизнь? Но сначала они спасли его, так что теперь они ничего друг другу должны не были. Семен, видимо, думал так же. Но все же повздыхал и добавил:

– Я тоже жену потерял.

– Я – всех, – буркнул Максим. Скорей бы старик перестал вымучивать вежливые слова и оставил его в покое. Но Семен с мрачным удовлетворением человека, которому есть чем парировать словесный выпад, заметил:

– И я – всех.

– Сочувствую, – машинально сказал уже Максим, надеясь, что старик перестанет меряться, кому хуже, и уйдет.

– Жену недавно, два месяца назад, – продолжал Семен. – В нашем возрасте пора бы своей смертью, а так вышло, что нет. Мы вот в таком же общаке жили, как здесь. Только он из бывшей гостиницы… Наш дом сгорел, замкнуло проводку. С ней тогда был первый инфаркт. Ну, в тот раз оклемалась. А вот гостиница начала гореть, тут у нее сердце не выдержало.

– Тоже проводка?

– Может, поджог. А может, свеча опрокинулась или керосин. Нам тоже электричество по часам давали.

– Понятно.

– А перед этим, – Семен помедлил немного и заговорил быстро, будто решившись открыть что-то важное, – дочь перестала на связь выходить. Уже пять лет. Мы-то ее в Европу успели отправить, родня там… Во Франции задержалась. Мы радовались, что хоть за нее душа не болит, потом, конечно, везде херня началась… Тоже неспокойно было, помнишь?

Максим покачал головой.

– Она говорила – да ерунда все это… В их городке все тихо. А потом пропала, просто абонент не абонент.

– Так может не могла связаться? Живет где-то? Там не было терактов или еще чего, где она жила?

Семен молча смотрел на него, потом сказал:

– Вашему поколению в чем повезло, у вас детей нету. За них больше переживаешь. А теракт не единственное, от чего можно… – он запнулся, закашлялся. – С сыном я давно рассорился, сказал ему еще, что он для меня умер. Давно, очень давно. А тут этот грипп…

Максим снова машинально кивнул.

– Жена когда умерла, я сам копал яму, – продолжал Семен. – Ты не видел, как земля на тело сыплется, понимаешь? Тебе в этом тоже повезло.

– Хватит, а? Повезло, повезло…

– Ты слушай старика. Я в ту комнатушку пришел, что нам дали, гляжу – в потолке крюк. А у меня галстук остался. Смешно, да? Хороший такой, крепкий. Я и повесился.

– А как же ты со мной теперь разговариваешь?

– Из петли сосед вынул. Услышал, что я хриплю. Мне уже не больно было, ничего, а как я на этого дурака разозлился… Потом подумал – если так получилось, значит, это зачем-то было надо. Решил хоть сына попробовать разыскать.

– И что?

– Не найду, это понятно.

– Домой собираешься?

– Дома? – Семен поглядел в окно. – Дома то же самое. Смерть, тоска, бардак. Здесь из завода одного общежитие сробили, кто может работать и с глузду не съехал – милости просим. Вот там пристроился, а дальше видно будет.

– Я того мужика не могу найти, что приходил ко мне, – сказал Максим. – Он знал Ивана, в другом вертолете был. Такой моложавый с виду, худой, высокий, черный – армянин или азербайджанец. Я хотел у него спросить, тела после крушения искали…

Семен сжал его руку.

– Ты уж пойми… Да, они искали. Но аппаратура сейчас понимаешь, в каком состоянии. Не вышло. Только людьми рисковать зря.

– Понятно.

Если бы Лиза села в другой вертолет, если бы Кирилл добежал…

– К железнодорожной станции, значит, тоже не поехали? Без Ивана?

– А туда ездили, ты уж прости, без тебя, я дорогу показывал, – оживился Семен. – Мне тогда сказали, что ты с температурой под сорок два. А ребята эти собрались, они тут и впрямь боевые, повезло. Где такие организованные находятся, там все намного лучше. Сейчас в городе рейд готовят против тех бандюков.

– Так тело привезли?

– Тело… ты уж пойми. Ехали просто на внедорожниках, закопали там. Но место приметное. Там насыпь чуть поднимается. Холмик насыпали, как положено. А вот где машины перевернулись, уже не полезли. Хотя тут энтузиасты есть, очень упертые, все рвутся землю очистить от старых машин, мусора, вообще от всего. Ну пускай. Когда цель есть, легче.

Максим молча кивнул. Возможность нормально похоронить близких у него тоже отняли.

Семен подождал чуть, понял, что ответа не будет, неловко протянул сухую смуглую руку, покрытую пигментными пятнами:

– Ну, бывай. Приду еще. Жаль очень, душевная была девка. Как она рвалась этот чудо-препарат сделать мировым достоянием.

Максим поднял голову. Да! Это была ее цель. Как он не подумал?

– Семен! А не знаешь, нашли там чего? На том рифе? Не забросили поиски?

Семен остановился в дверях, лицо у него просветлело.

– А я думал, ты в курсе. Нашли, нашли. Только пока исследуют, но это не розыгрыш и не шутка. Еще один набор бактерий.

– И?.. – пересохшими губами спросил Максим.

– Это я не скажу, я в медицине не шарю. Исследуют. Народу съехалось, врачей с ближайших мест – тьма. Все надеются, – Семен слабо улыбнулся. – На ваше поколение надежда. Остальным уже поздно.

– Нам тоже поздно, многим. Лиза разбиралась, она говорила, уже больше половины женщин моложе сорока пережили климакс. Так что особо я не надеюсь.

– Хоть тысяча останется, и то, знаешь, достаточно. С испанцами связались, где там еще? – с Израилем. В общем, лучшие умы копают… Да ты сам в интернете-то погляди!

– У меня зарядки нет, – Максим вытащил из крохотной прикроватной тумбочки, этого обязательного больничного атрибута, безжизненный черный корпус телефона. – Тем более, розетка заколочена.

– Да попроси у кого или я тебе принесу! Найду уж, где. Сейчас всяких гаджетов больше, чем людей. А эту фанерку на стене ногтем сколупнуть можно. Ты что ж такой законопослушный?

– Не знаю. Не думал пока об этом.

– Ладно, зарядку найду. Да, я же так и не спросил, где вы такую информацию добыли? Про этот риф?

Максим впервые за последние дни почувствовал, что грызущий сердце изнутри червь затих. Хотелось не то улыбнуться, не то заплакать.

– Я тебе расскажу, потом. Когда все будет, – голос у Максима задрожал, он просто неопределенно махнул рукой, но Семен понял, и, пробормотав: «Увидимся», вышел.

Жизнь не то чтобы приобрела смысл. Жертва во имя выживания людей оказалась не напрасной. То есть, конечно, еще много было работы, которую предстояло совершить не ему.

Максим боялся верить, и нарочно не расспрашивал никого – ни персонал в больнице, ни новых товарищей. Только с яростным упорством самостоятельно разрабатывал руку, надеясь быть полезным, когда это понадобится. Лечащий врач его за это отругал, но, в общем, был доволен результатом. Физиоотделение в больнице работало на последнем издыхании, не справляясь с огромным потоком больных, а Максим обошелся своими силами.

Из палаты его пока не выселяли. Договорились, что после выздоровления он сможет работать на станции скорой помощи. В прежнем городе-миллионнике никто не доверил бы машину ни водителю, ни ремонтнику только с одной здоровой рукой, но теперь движение на улицах было и в четверть не такое оживленное, как раньше, слишком большую скорость из-за скверного состояния асфальта развивать было запрещено, и Максима взяли. Людей с техническими специальностями не хватало отчаянно. К тому же каждая бригада на случай неадекватного поведения больных должна была состоять минимум из четырех мужчин.

Первый вызов, на который ему пришлось ехать, оказался трагикомическим. Какой-то бомж (в городе, лишившемся большей части населения, жилья было предостаточно, бродяги ухитрялись преодолевать преграду в виде домофонов и ночевать то здесь, то там) нашел в опустевшей квартире тайник с консервами. Помимо пролетарских тушенок и разной рыбы в томате, там имелось несколько баночек черной икры, и бедняга не устоял, устроив себе пир желудка. Его не остановил даже давно истекший срок годности. Грех чревоугодия оказался наказуем, соседи услышали хрипение злополучного гурмана и вызвали скорую, но пока та приехала, бомж умер.

– Хоть поел напоследок, – философски заметили санитары, вызвали труповозку и отправились на следующий вызов.

Этот больной был глубокий старик с онкологией. В скорую позвонила лишь чуть более молодая соседка с распухшими ногами, передвигалась она по стеночке и еле смогла открыть дверь. Врач с тяжким вздохом пощупал пульс и махнул рукой:

– Зачем звонила, бабка? Полчаса он еще протянет, как умрет, труповозку вызывай.

– Так страшно же, – запричитала старуха, но врач просто отрезал:

– Всем страшно, все умрем.

Поехали на вызов в доме через две улицы. Пострадавший глотнул уксусной кислоты, нарочно или случайно, сказать было трудно. Заплаканная сестра, сухощавая женщина средних лет, еле открыв дверь, унеслась в туалет с криком: «Плохо, тошнит». Больной лежал на полу, практически не дыша, в комнате стоял резкий кислый запах.

– Труповозку вызываем? – спросил Максим.

– Зачем? – удивился врач. – Промоем, в больницу отвезем, может и оклемается. Тем более, – врач потянулся за лежащими на столе документами, – ему всего пятьдесят и он электрик, полезная профессия.

Потом был полубезумный бродяга, которого порвали бродячие собаки, потом свой же товарищ-санитар, которому проломил голову неадекватный пьянчуга… Неудавшихся самоубийц было больше всего. Их откачивали, от многих выслушивали потом гневные упреки, но редко кто повторял попытку. Большинство, словно очнувшись, продолжало тянуть лямку дальше.

Максиму предложили перебраться в полуподвальное помещение, ближе к скорым. Он отказался, хотя там и было удобнее. В своей палате он в последний раз видел Лизу живой, помолодевшей от радости, счастливой, и в душе жила тень безумной надежды – если не покидать палату, Лиза сюда вернется.

В автомобильный парк скорой неожиданно привезли мини-комбайн. Дежурный механик, вытирая руки промасленной тряпкой, проследил за недоуменным взглядом Максима и сказал:

– Сечешь в таком? Посередине, между корпусами, места сколько, надо под посевы приспособить, а то лапу сосать придется. Будем рис выращивать.

– Почему рис?

– Он дольше всего хранится, – объяснил механик. – А что?

– Мне рис сказали не есть особо.

– А-а, диабетик. Да и гречу посадим, жалко, что ли. Правда, она плохо хранится.

Работа горя не приглушила, но помогала убить время. Новые товарищи держались с Максимом как обычно, не вспоминая лишний раз о его несчастье. Лишь однажды дежурный врач положил руку ему на плечо и сказал:

– Сорок дней пройдет, легче будет.

– Уже прошли, – ответил Максим.

Они действительно казались вечностью, а прошли внезапно. Он побывал в храме Екатерины и поставил свечку, подумав, поставил свечку и за Кирилла, – если кому-то там это будет неугодно, свечку он может не принимать. Максим побродил по церкви, постоял под иконой Екатерины, поставил еще три свечи – родителям и приемной матери. Ради этой скромной покупки ему пришлось вытряхнуть все наличные деньги. Воска не хватало, свечи лепили заново из огарков, и стоили они много.

Настоящая цель у Максима теперь была одна – дождаться исполнения Лизиной мечты. Подобно Эдмону Дантесу, желавшему увидеть клад сразу и целиком, он не пытался узнать подробности раньше времени. Но все же подтверждения замечал везде. У областной больницы стояло несколько автобусов, в которых раньше возили туристов, пролетал над городом вертолет («Ого! Что-то они разлетались!» – удивлялись местные). Сердце замирало, потому что означать это могло только одно – сюда съезжаются ученые. Старый террорист не обманул. Эх, знал бы он, чем обернется путешествие… но, с другой стороны, если он безвылазно торчал в какой-нибудь деревушке на берегу балтийского моря, откуда ему было это знать?

Однажды мимо него по коридору прошли два врача, незнакомых, пожилых, с виду профессоров, и один громко сказал:

– Гипоталамус! Понимаешь, это влияет на гипоталамус!

Обсуждают, понял он, бестолково улыбаясь. Лиза тоже говорила про гипоталамус.

Рука ныла по вечерам, но боль была вполне терпимой. Главврач появился на работе после перерыва и спросил, как у Максима дела, тот заверил, что нормально. Просить номер телефона и созваниваться с друзьями покойного Ивана он не стал. Пусть исследования проводят, пусть ставят опыты, он пока все равно ничем не может помочь.

Привезли оперировать работника бензоколонки, расположенной километров на сто севернее города. На заправку напали бандиты, из заправщиков и охранников выжило двое. Операция прошла удачно, и раненый выздоровел. Вся больница радовалась, ибо травма была сложнейшая. Только это все равно была омраченная, половинчатая радость доживающих последние годы людей.

Максим ждал радости настоящей. Ждал, что товарищи по работе хлопнут его по плечу и спросят: «Ты ничего не слышал?». Ждал, что начнут ремонтировать здание роддома, которое, несмотря на относительно приличное состояние, всем своим видом выдавало, что в нем живут глубокие старики. Но все оставалось прежним. Вызовы, умирающие старики, суицидники, рассыпающийся под колесами асфальт («Дорстрой» остановился в прошлом году» – «Да? Это он долго еще продержался!»), электричество по вечерам, серые лица окружающих и грызущая тоска в сердце.

Дни становились короче, хотя жара и не спадала. Шло к концу душное южное лето. Семен заходил в гости несколько раз. Старик теперь был в составе патрульной бригады и, похоже, новое дело пришлось ему по душе. Он всякий раз с удовлетворением рассказывал, как они шуганули несколько атакующих заправки сволочей. Максим слушал, кивал. Он чувствовал себя страусом, прячущим голову в песок, но не мог заставить себя спросить о ходе исследований. Если бы они дали результат, Семен бы и так сказал, ведь верно?