Текст книги "Штамм "Ратоньера" (СИ)"

Автор книги: Течение западных ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

========== Начало конца ==========

Жить в трехстах километрах от города белых ночей и ни разу эти самые ночи не видеть – обидно. Хотя судьба у Анжелы поводы для обиды давала постоянно. Начать можно прямо с имени – нелепое, вычурное, старомодное, будто из шестидесятых прошлого века. Его можно было бы заменить, возражала Анжела сама себе, если бы у нее была сила воли, пошла бы в паспортный стол и подала заявление, вопрос был бы давно решен. Но не подала, и дуться можно только на себя, а не на маму, придумавшую такое имя.

На маму Анжела обижалась часто. Строго говоря, в своей неудавшейся жизни – почти к тридцати годам у нее не было ни семьи, ни приличной работы – она обвиняла именно мать, и во многом справедливо. Матери было спокойнее, когда Анжела сидела дома на диване. Мать раздражалась, когда дочь ходила на свидания или на собеседования, она тогда бродила вокруг и отпускала ехидные замечания:

– Тебя только позвали, а ты уже бежишь на цырлах, никому ты не нужна, вон, вечером зовет, чтобы тебя никто в темноте не видел. На какое собеседование, никуда тебя не возьмут, а возьмут – не справишься, работу потеряешь, на что будем жить? Цены растут, я получаю копейки, у всех дочери нормальные, а у меня…

Анжела давно поняла, что она ненормальная – ленивая, бестолковая, безынициативная, робкая, чтобы не сказать трусливая, да мало ли… Она это знала давно, и все же тридцать лет – некая веха в жизни, после которой хочется сесть, осмотреться, подвести итог своим достижениям в жизни и продемонстрировать их другим… у женщин еще и биологические часики тикают. Тикают, черт бы их взял. Ни мужа, ни детей, ни карьеры… ладно, карьера – это что-то непредставимое в их захолустье, а в большом городе она бы не справилась, мать права. Но вот семья, но вот ребенок – маленькое существо, которому она была бы нужна. Она ведь никому не нужна, по большому гамбургскому счету. Как представишь себе все эти одинокие серые бессмысленные годы…

Раньше Анжела иногда мечтала, что накопит приличную сумму и станет матерью-одиночкой. Вот накопит, родит, первые несколько лет будет жить на сэкономленное, а там уже и работа (господи, как она надоела, эта работа), и детсад, и все как у всех. Кроме мужа, но полная семья это скорее исключение из правил. В моменты, когда она об этом мечтала, накатывала приятная жалость к себе, от которой горло сжималось. Потом Анжела спускалась из розовых облаков на грешную землю – при ее зарплате на несколько лет жизни с ребенком она не накопит никогда, да и кандидата в биологические отцы среди знакомых не наблюдалось, последний парень бросил ее год назад, и она несколько месяцев выходила из депрессии. Попытки найти свою половинку в сети тоже заканчивались ничем, на сайтах знакомств ей попадались только неадекваты (может, ей просто там не везло, как вообще в жизни?), на форумах по интересам были, конечно, интересные собеседники, но это все было не то, славные ребята, но люди в основном семейные или живущие далеко. Да и какие отношения могут быть с людьми, которых знаешь по сообщениям и по нику. Хотя этого иногда хватает, чтобы человека возненавидеть.

Дело шло к вечеру, воскресенье неумолимо заканчивалось. Анжела посмотрела на телефон – пора идти домой. Она, в принципе, могла и вообще не выходить, но просто привыкла уже гулять, делая при этом занятой вид.

– Христос воскресе! – раздался сзади веселый голос. Подошла Катька, лучшая подруга и бывшая одноклассница, бойкая, красивая, бесшабашная. Одной рукой Катька подносила к уху телефон, другой катила коляску с Максим Максимычем – обстоятельным и серьезным молодым человеком полутора лет от роду.

Катька, как и Анжела, долго была неустроенной в жизни, и работа не ахти, и в семье черт знает что. У Анжелы хоть мать не пила, как у Катьки, но Катька, яркая и общительная, могла позволить себе перебирать кавалерами, и в итоге остановилась на своем Максе, тоже шумном и бесшабашном. Супруги то громко выясняли отношения, то жили душа в душу, но, в общем-то, Анжеле не должно было быть до этого дела… ведь у каждого своя жизнь, верно?

– Христос воскресе, – повторила Катька громче.

– А-а, воистину, – буркнула Анжела. Ее вера постоянно трассировала от повышенной религиозности до усталого отрицания и сейчас переживала последнюю фазу.

– Максик, не жуй шарф… Ты как? – последняя фраза была обращена уже к Анжеле.

– Лучше всех.

– Мы в соборе были, там хорошо, народу не так много, – Катька тыкала пальцем в телефон. У нее был смартфон или айфон (что точно, Анжела не разбиралась), стоивший уйму денег и купленный в кредит. – Сейчас фотки покажу. Ой, Багира написала, помнишь Багиру?

Конечно, Анжела помнила Багиру, в миру Ольгу – подруга по форуму, которая почти совсем исчезла из виду после того, как вышла замуж. Багира ныне пропадала на сайтах планировщиц, в последнее время рассчитывала сделать ЭКО и общих тем с ней у Анжелы не находилось.

– Она в Минск поехала на подсадку, – сообщила Катька, не отрываясь от экрана, – дешевле, чем в Москве. Говорит, в Беларуси тепловизоров понаставили на границе, какого-то нового гриппа опасаются…

Анжела кивнула, мартовская эпидемия была свежа в ее памяти. Как обычно, в интернете и просто сарафанное радио отчаянно пугало птичьим, свиным, кошачьим и неизвестно какими еще разновидностями оной болезни, но ее с ног свалил обычный старый добрый вирус с головной болью, температурой и ломотой в костях, изматывающий и мерзкий. Она даже больничный брала, хотя на работе после такого обычно смотрели косо. Но в марте переболели практически все, хотя кто-то мужественно перенес грипп на ногах.

– Никогда такого не было, стопроцентная заболеваемость, – приговаривала пожилая терапевт в поликлинике, закрывая Анжелин больничный. Она, конечно, имела большой опыт, но скорее всего преувеличивала, – не могут же в самом деле заразиться абсолютно все, у кого-то да окажется иммунитет.

– А ты когда? – до Анжелы не сразу дошло, что Катька обращается к ней, но вопрос она поняла и привычно быстро ответила:

– А я никогда.

– Да брось ты, еще вся жизнь впереди, – Анжела никогда не могла понять, была ли Катька просто бестактной или осознанно наступала на больную мозоль. – Давай, рожай, будем вместе гулять, пока Максим Максимыч совсем не вырос. Ты что, маленький? – ребенок уже пару минут тщетно пытался вылезти из коляски, при этом не хныкал и не орал, а просто морщил лобик и теребил ремень. С точки зрения Анжелы, Максимка был золотым ребенком, Катька же была в этом не столь уверена.

– Ты повозись с ним двадцать четыре часа в сутки, да накорми его, да уложи, когда он не хочет, да одень, когда он извивается как удав – тогда я посмотрю, как ты взвоешь! – приговаривала она в таких случаях.

– Ну ладно, погуляй, пока папа не подойдет, – Катька вытащила Максимку из коляски и поставила около скамейки. – Что ты? Планшет тебе дать?

Максимка пока что был полностью доволен предоставленной ему свободой, присев на корточки на толстых коротких ножках, он сосредоточенно разглядывал что-то на земле, а потом с восторгом воскликнул:

– И! – и занес лопатку, чтобы хлопнуть это «и».

– Что там, маленький? – Анжела тоже склонилась над землей. – Это муравьи, тепло, конец апреля, они и вылезли. Не надо их обижать.

– Оставь, – махнула рукой Катька, – а то начнет орать, потом его не успокоишь. Меня недавно встретила моя гинеколог из консультации – приходи за вторым, Катерина. А то целый месяц ни одной новой беременной.

– Может, такая гинеколог? Может, к ней не хотят ходить? – Анжела осторожно отвела лопатку, которой Максимка хотел пристукнуть пару муравьев. Крошечные насекомые деловито сновали, не подозревая о всемогущих гигантах над головами, которые могли казнить и миловать их по своему капризу.

– Нет, во всей консультации ни одной за весь месяц… Так, а вот и Макс.

Макс-старший вышел из припарковавшегося неподалеку автомобиля. Машина тоже была куплена в кредит, Катька частенько причитала по поводу неумеренных расходов на нее. Тем более, что своего жилья у супругов не было, Катькина мать квартиру банально пропила, Максова родительница считала себя молодой, строила личную жизнь, в которой не было места для взрослого женатого сына. На ипотеку ни Катька, ни Макс, все никак не могли решиться, хотя оба постоянно приговаривали, что надо бы. Анжела считала в такой ситуации неразумным брать машину в кредит, но свое мнение держала при себе – это ведь она была неудачницей, это у нее постоянно не было денег.

– Привет, – Макс-старший, такой же упитанный и серьезный, как его сынишка, подошел к скамейке. – Что вы тут? Секретничаете?

– Да мы расходимся уже, – сказала Анжела. – Мне домой.

– Куда ты? Рано еще, седьмой час, – удивилась Катька. – Ой, Макс, квартирная хозяйка звонила, говорила, что какой-то прогрессивный счет на этаж собираются вводить, а у нас же восьмой этаж. Плату хочет нам поднять, коза драная. Найти бы что дешевле, да съехать.

– Конечно, плату хочет, – кивнул Макс, – а про налог на этаж я всегда говорю – девочки, следите за руками! Когда всякая ерунда муссируется про налог на бездетных или безработных, значит, отвлекают. Вот вы будете обсуждать, а они в это время что-то такое примут, что вы не заметите, а потом взвоете. Или деньги вбухают куда угодно, но не в народ.

Макс считал себя докой в политике и пускался в разъяснения даже тогда, когда его об этом не просили.

– Ты посмотрел кресло для Максимки? А то опять на штраф нарвемся, – сердито сказала Катька.

– Ой, забыл. Ладно, вон «Три кита», – Макс кивнул на расположенный через дорогу торговый центр. – Можно там.

Катька умоляюще глянула на Анжелу.

– Ангел, солнце, посмотришь за Максим Максимычем? – и, получив утвердительный ответ, просияла, взяла мужа под руку и они вместе поспешили к пешеходному переходу.

Анжела беспокоилась, что Максимка заревет, но он только протянул разочарованно:

– Ма-ама…

– Маленький, мама сейчас придет, – Анжела присела рядом на корточки и взяла прутик. – А мы с тобой сейчас порисуем.

Конечно, Катька устала за полтора года и рада возможности хотя бы сходить в магазин вдвоем с мужем. Хорошо, что есть возможность ей помочь. Неужели она, Анжела, если ей все же удастся родить своего ребенка, тоже будет от него уставать?

Максимка увлеченно чирикал прутиком по земле, и Анжела вытащила из сумки звякнувший телефон. Так, очередная эсэмэска о какой-то акции, глянем-ка по быстрому интернет. Ну вот он Яндекс – «Тысячи паломников со всего мира все еще ждут схождения Благодатного огня», так, дальше…

«Хакеры вскрыли шокирующие факты о мифическом штамме «Гамельнский крысолов».

«Московскую студентку подозревают в вербовке в террористическую группировку «Саранча».

«Человека, совершившего терракт в Мельбурне, подозревают в причастности к саранчистам».

«Саранча» была новой запугивающей весь мир организацией, по сравнению с которой меркли все известные. Она появилась внезапно и начала свою деятельность под барабанный бой, совершая чудовищные по абсурдности террористические акты как в крупных городах, так и в захолустье, как в Европе, так и в странах третьего мира. Саранчисты татуировали у себя на груди знаки всех религий – на телах смертников крест соседствовал с полумесяцем, а менора пересекалась с колесом. Саранчисты не выдвигали никаких требований, просто собирали кровавую жатву, ибо ориентировались на книгу Аппокалипсиса и считали, что им дана власть над людьми.

Анжела хотела пробежаться по любимым сайтам, но заметила входящее письмо. От одного взгляда на адрес она досадливо поморщилась – Семен. Все никак не угомонится, придурок. Ведь когда-то они были чуть ли не друзьями, он называл ее по нику – «Ангелочек», а теперь вот уже пять лет не общались, но Семен регулярно (хорошо, что редко), писал на ее адрес очередную порцию ругательств. То на одном форуме, то на другом, то в соцсети – теперь вот до почты добрался. Удалить или почитать его отборный мат?

Анжела письмо все-таки открыла – ну, как обычно, сука, тварь, чтоб ты сдохла со своим… Ответить ему? Если ее разозлить, она тоже классно матерится.

Вдруг среди нецензурных слов промелкнуло несколько, имеющих смысл – что? У него сын погиб? Господи…

Анжела, торопясь и не попадая пальцами в буквы, настукивала ответ:

«Семен, соболезную, я понимаю, что ничем не помочь, но…»

Максимка шлепнулся на асфальт и заорал. Анжела кинулась поднимать и утешать ребенка, мысленно упрекая себя – она считала Катьку неважной матерью и вот, пожалуйста, сама через пару минут отвлеклась на телефон. Никого нельзя осуждать, и Семена жалко – как несправедлив мир…

Грохот раздался совсем рядом, дрогнула земля, зазвенели стекла, рассыпаясь тысячью осколков. Где-то завизжали люди, где-то, словно раненое животное, взвыла автомобильная сирена. В небо из крыши торгового центра выплеснулся столб дыма. Покореженные стены разваливались, как кокон куколки гигантского насекомого. По улице с криками бежали люди, и от места взрыва, и наоборот, к центру. Рядом с Анжелой, сжимающей в объятиях кричащего навзрыд ребенка, остановился человек и снимал взрыв на камеру.

– Что, что там?

– «Скорую»! Скорее вызовите кто-нибудь!

– Господи, да там живых не осталось…

– Теракт!

– У нас же провинция, какой теракт, ну какой!

Стоя среди всего этого хаоса Анжела крепко прижимала к себе Максимку, шепча:

– Все будет хорошо, маленький, все…

Она не пыталась отойти в безопасное место, не могла думать о судьбе Катьки, о террористах, она только знала неизвестно откуда явившимся откровением – это ее, в горниле страданий и смерти обретенный ребенок, она никому и ни за что его не отдаст!

Благодатный огонь в тот день не снизошел в Иерусалим.

========== Закат ==========

Анжела проверила сумку перед выходом, когда в дверь позвонили. Она заглянула в глазок и досадливо поморщилась – соседка Анна Степановна. Активистка, сплетница, пенсионерка – гремучее сочетание. К тому же Анжела знала, зачем приперлась соседка: требовать сдать деньги на новую дверь в подъезд. Можно было бы сделать вид, что никого нет дома, но соседка так просто не уйдет, и за Максом в школу уже пора, и вообще надо давать отпор, а не прятаться. Анжела ведь почти научилась показывать зубы, жизнь заставила. Она глубоко вздохнула, будто собираясь нырять, и щелкнула замком.

Предчувствия не обманули. Соседка немедленно завела:

– Анжела, а я-то тебя давно дожидаюсь! Вход в подъезд нам надо укрепить, решили же на общем собрании…

Она попыталась войти в прихожую, но Анжела решительно вытолкала Анну Степановну в общий коридор, вышла следом и заперла дверь.

– Надо – укрепляйте. В подъезде нормальная дверь, в прошлом году только ставили.

– Ты мне не груби, – соседка поджала губы, – ты прямо говори – что, отказываешься деньги сдавать?

– Нет. Я не отказываюсь. Просто у меня нет денег.

– У меня, пенсионерки, есть, а у тебя нет! Ты молодая, работаешь…

– На работе платят неаккуратно, а я одна ребенка поднимаю, – Анжела выдернула ключ из замка. – Извините, я спешу.

– Ребенок не твой! Ты на него опекунские получаешь! – Анна Степановна про всех знала все и пользовалась этими сведениями, как оружием. Но на Анжелу такие уколы давно не действовали, она с каменным лицом прошла мимо соседки к лестнице и начала спускаться вниз.

– Конечно, если вдруг подъезд взорвут или квартиры обчистят, тебе все равно! – крикнула Анна Степановна, перегнувшись через перила. – Все равно придется сдать, вот увидишь! Стыдно в такое время детьми прикрываться, Анжела, стыдно!

Вот сука, устало подумала Анжела неизвестно в какой раз. Такое время, такое время… Анне Степановне на новое время было наплевать, ее сыновья давно выросли и работали один в Москве, другой в Питере, никаких внуков от них соседка особо и не ждала, громогласно высказывая свою точку зрения во дворе:

– Женятся, да. А мне плевать, на ком, пусть хоть на козе, я все равно ее и знать не желаю. Лишь бы прописать не просила, никогда не пропишу, ни ее, ни ребенка. Ребенок неизвестно еще, чей будет, а такая вот захочет вселиться и жилье оттяпать, потом не выселишь! Ребенком будет шантажировать, так что и не нужно мне тех детей никаких, сами не заработают, нарожают и норовят жилье оттяпать. Как это – жильем поделиться? Самое главное в жизни – жилье.

Анжела подозревала, что Анна Степановна высказывала свои взгляды на весь двор в расчете ознакомить с ними окрестных молодых девушек, несомненных хищниц и охотниц до чужого жилья. На саму Анжелу соседка тоже поглядывала косо. Анжелу всегда так и подмывало сказать, что толстомордые соседские сыновья ничего, кроме отвращения, не вызывают, но на такую открытую конфронтацию трудно было решиться.

Соседка и так могла сильно испортить жизнь. Когда Максимке было года три-четыре, Анна Степановна при каждой встрече громко, не стесняясь Анжелы, интересовалась:

– А как тебе живется, мальчик? А не обижает ли тебя тетя? Тетя твой опекун, денежки на тебе зарабатывает, а твоя настоящая мама погибла!

Максимка прижимался к Анжеле и упрямо говорил:

– Неправда. Мама.

Не выжав ни слез, ни ругани, ни скандалов, соседка постепенно отстала. Не то чтобы она ненавидела конкретно Анжелу, она просто считала окружающих ленивыми беспринципными халявщиками, норовящими урвать чужой кусок, и страшно огорчалась, если это оказывалось не так.

Анжеле до сих пор жутко было вспоминать, сколько нервов ей стоило установление опекунства, бесчисленные справки, чиновничьи кабинеты. В ее пользу сыграло то, что ее собственная мать неожиданно поддержала ее в решении забрать Максимку, и что мамаши Макса и Катьки вовсе не горели желанием заботиться о внуке.

Подписывая окончательный акт, дама из органов опеки, сказала:

– Вам повезло, проскочили.

Что именно Анжела проскочила, она поняла довольно скоро. Новая эпоха имела один плюс – детей-сирот усыновляли или брали в приемные семьи так активно, что детские дома практически опустели. Люди, лишенные возможности родить своего ребенка, готовы были заботиться о чужих, пока те еще оставались… как скоропортящийся товар. Дети-то взрослели. И новых не предвиделось из-за врага, одержавшего победу без единого выстрела и уложившего человечество на обе лопатки.

У врага было имя, красивое имя, напоминающее о танцах, сверкающих улыбках, ярком латинском солнце. Оно выговаривалось легко и певуче, только на третьем слоге язык прищелкивал, как кастаньеты – ра-тонь-е-ра. Ратоньера. Крыса – рат, ратоньеро-кабальеро – крысолов. Как тот хромоногий демон, что явился в город Гамельн, избавил его от крыс и утопил детей, штамм «Ратоньера» обрек на смерть от старости весь мир, лишив людей потомства.

Новый вирус не особо стремился раскрывать свои секреты. Его выделили, его всесторонне изучили, опробовать его действие, правда, было уже не на ком. Ратоньера обладала необычайно высокой вирулентностью – в считанные недели ею переболело все человечество. В остальном же это был обычный вирус гриппа. Как и почему он навсегда отключал репродуктивную систему, установить не удалось. Просто ни единой беременности в мире вот уже восемь лет не наступало, ни обычным путем, ни искусственным. Вспомнили о замороженном биоматериале в ЭКО-центрах, но оплодотворенные яйцеклетки, подсаженные суррогатным матерям, не приживались. Ни одна. Пытались создать для них инкубатор, и все параметры в нем поддерживались, как положено, но крошечные крупинки, заключавшие в себе последнюю надежду человечества, не развивались и там.

Так и не определили, откуда взялась ратоньера, лишь приблизительно можно было сказать, что вирус-мутант появился где-то в районе Черноморского побережья, потому что эпидемия началась оттуда. Вирус молниеносно расплескался волнами по Европе, перепрыгнул через Урал, в считанные недели распространился по всей Азии, вместе с пассажирами авиарейсов перелетел в Северную и Южную Америки, перебрался в Африку и Австралию. Безжалостней испанки, неотвратимей чумы, вирус поразил даже вернувшихся с антарктических станций полярников и спустившихся с орбиты космонавтов – попытки изолировать их ни к чему не привели, все переболели гриппом и получили абсолютное мужское бесплодие.

Виновных в появлении вируса не было, хотя по старой человеческой привычке их начали искать. Из-за места возникновения вируса на Россию наложили очередные санкции, преимущественно в сфере медицинского сотрудничества – это было бы очень чувствительно, если бы лекарство от ратоньеры было найдено на Западе, но лекарства не существовало. Разумеется, это вызвало склоку на дипломатическом уровне, в итоге которой знаменитая фраза «дебил, бл…» была произнесена рекордное количество раз со всех сторон в разных вариациях. В сети появилось огромное количество демотиваторов, иногда смешных, иногда не очень, создатели мультфильмов о Кантриболз выпустили порядка тысячи новых серий, британские ученые сделали несколько открытий, подробно освещенных желтой прессой – и вот, когда вся эта мышиная возня сошла на нет, за деревьями начал вырисовываться лес. Человечество осознало, что столкнулось с главной проблемой за все время своего существования.

На ее решение были брошены все высвободившиеся ресурсы. Расходы на здравоохранение несколько сократились – новых беременных не было, через девять месяцев закрылись роддома, вскоре должны были сократиться траты на дошкольное образование. Но увы, никакие исследования не помогали вернуть фертильность. Была надежда, что дети, перенесшие заболевание до наступления половой зрелости, смогут избежать последствий в виде бесплодия, но они не оправдались. Становились взрослыми те, кому в год ратоньеры исполнилось десять, девять, восемь лет, но ни одной беременности не наблюдалось. Родители давно перестали подсовывать презервативы выросшим сыновьям и угрожать дочерям: «Вот посмей принести в подоле!» Периодически находились женщины, объявлявшие себя беременными, но все они оказывались либо шарлатанками, либо истеричками.

Ученые со страниц солидных журналов напоминали, что около ста тысяч лет назад мир уже пережил вымирание, когда из всей популяции людей осталась всего тысяча человек. Следовательно, рано или поздно должны найтись люди, обладающие устойчивостью к ратоньере, необходимо только подождать. Особые надежды возлагались на детей, которые в год эпидемии находились в материнской утробе. Сейчас этим детям было семь-восемь лет, и человечеству еще оставалось столько же до выхода из тупика или последней лопаты земли на свою могилу.

К религии в это страшное время обращались девяносто пять процентов человечества, остальные глушили ужас алкоголем. Резко выросло число самоубийств, потом оно немного снизилось, но к обычному не вернулось. Наступил настоящий рай для террористических организаций – особенно неистовствовала Саранча, но и прочие не отставали, с какой-то необъяснимой ненавистью преследуя религиозные объекты. Лишилась обеих рук статуя Христа в Рио-де-Жанейро, прямо во время богослужения обрушилась кровля Нотр-Дама, взлетела на воздух прекрасная пагода в Северном храме. Различные секты появлялись и росли, как грибы, успокоения не давала ни одна.

Люди шарахались в своих эмоциях от надежды к отчаянию, в изменившемся мире находились примеры как величайшей подлости, так и героической жертвенности. Какие-то государственные границы стерлись, кто-то, наоборот, укреплял свои. Германия вдруг вспомнила свое милитаристское прошлое и ввела у себя строжайшую военную диктатуру – зато в ней практически не случалось терактов. Белорусы в интернете страдали и жаловались на сурового Батьку, но страну покидать не хотели. Северная Корея окончательно превратилась в замкнутый мир, тем не менее, Саранча ухитрилась устроить взрыв на главной площади Пхеньяна. Маленькая страна заявила протест южной соседке, в конфликт втянулись другие страны, началось демонстративное бряцанье ядерным оружием – и мир лишь с большим трудом откатился на прежние позиции, от мгновенной огненной смерти к медленному умиранию от старости.

В России государственные службы не справлялись с выросшей преступностью, люди объединялись для патрулирования своих домов сами. Не все соседи были такими, как Анна Степановна. Например, со старичком с лестничной клетки Анжеле определенно повезло. Познакомились они на похоронах ее матери, та умерла в прошлом году, внезапно – пришла с работы, села на диван и уже не встала. Приехавший на вызов врач лишь плечами пожал. Инфаркт, их столько сейчас.

Дед Леонид из соседней квартиры, как выяснилось, знал мать, и даже когда-то вместе с ней работал. Он предложил Анжеле иногда оставлять у него Максимку. Старик был одинок, прежде с ним жили сын и сноха, но в год ратоньеры они развелись, сноха уехала, а сын пустился во все тяжкие, объявив, что мир гибнет и нужно теперь брать от жизни лучшее.

Дед Леонид старался никого не напрягать, отказываясь от помощи, но Анжела видела, что ему все тяжелее выходить из дома, и сама вызывалась сходить за покупками. Одним из немногих развлечений оставался просмотр телевизора, старик смотрел только новости, комментировал их редко, но метко.

– Я знаешь, чего хочу, Анжела, – говорил он. – Чтобы нашли, конечно, лекарство от этой напасти, но попозже. Чтобы научились детей ценить. А то что это – на войну даже сейчас деньги есть. Да и сами мамаши, трехлетке в руки этот свой планшет, а сама с пивом языком трещать.

– Сейчас давно трехлеток нет, – вздыхала Анжела.

– Раньше были. Что имеем, не храним. Бежали мы со всех ног, вот и остановили нас лбом об бетонную стену. Видишь, скоро шестьдесят лет, как американцы на Луну высадились. У нас тут все здания рассыплются в пыль, а там и через миллион лет останется след вездехода…

– Что, правда? – Максимка испуганно расширил глаза. Дед сразу взял другой тон:

– Ну что ты, это я так, не слушай старого дурака. Вам что в школе говорят?

– Что скоро ученые узнают, почему дети не рождаются, и всех вылечат, надо только учиться хорошо, – с готовностью ответил Максимка.

– Во-от! – закивал дед Леонид. – Учиться и дела добрые делать… ну, там последнее желание чье-то выполнить… – он уже явно думал о своем. Брошенный отец страстно мечтал в последний раз увидеть сына.

– Как Элли, что ли? – несколько снисходительно уточнил Максимка. – «Волшебник изумрудного города» был его любимой книгой еще пару лет назад, сейчас мальчик всячески подчеркивал, что вырос из таких детских книжек.

– Ну да… заветных три желания.

Анжела свернула к школе. Она шла долгой дорогой, не напрямик, через пустырь – в прошлом месяце там обнаружили повесившегося. На той неделе у соседнего подъезда стояла скорая – там отравилась пожилая женщина, воспитатель детского сада. Анжела ее никогда даже не видела, а вот теперь нервы шалят. Говорят, смерть приходит трижды.

У школы она остановилась, не заходя внутрь. В прошлый раз ей пришлось застать не самую приятную картину – молодая учительница, всхлипывая, снимала со стенда объявление о наборе первоклассников. Объявление провисело ненужным, нынешний последний звонок для первоклассников был последним во всех смыслах.

Настроение улучшилось при одном взгляде на сбежавшего с крыльца Максимку. Он был радостным, светлым ребенком, практически не доставлял хлопот с учебой, сам читал книги запоем, ходил во все кружки, куда приемная мать его записала – правда, не скрывал, что сердце его отдано технике.

– В понедельник классный час и все, – сообщил Максимка, вертя головой. – Ой, Лизу уводят… я думал, еще здесь на площадке поиграть…

– Не огорчайся, видно, ее родители спешат, а время сейчас такое, детей одних на улице не оставляют.

Максимка повиновался, хоть и не без сожаления. За поворотом собралась небольшая толпа, люди указывали вверх. Сигналя, подъехала пожарная машина. На карнизе дома напротив на высоте шестого этажа прижалась к стенке человеческая фигура – растрепанные волосы и бесформенный балахон позволял догадаться, что это женщина.

– Не делайте глупостей, оставайтесь на месте, – воззвал трубный глас из рупора. – Сейчас вам окажут помощь…

Женщина, не слушая, вскинула руки над головой и сделала шаг в пропасть. Анжела прижала к себе голову ребенка:

– Не смотри туда, сынок… Не смотри!

…Вот она, третья смерть, думала она, когда раздался удар оземь и рядом заголосили люди. Сколько сейчас суицидников, боже, как это страшно – лететь с высоты, никогда она сама этого не сделает.

Численность населения земного шара на десятый год ратоньеры составляла шесть миллиардов человек.

========== Сумерки. Начало ==========

Максим сидел на перроне, поглядывая то на небо, то на здание вокзала, то на телефон. До прихода поезда время еще оставалось, немного, но достаточно, чтобы начинать нервничать. Конечно, у них провинция, но Саранче-то пофиг. Тем более, рейсы из Москвы взрывают частенько. Лиза именно из Москвы возвращается.

Максим вытащил телефон, разыскал в списке контактов знакомую фотку и еще раз обернулся на привокзальную площадь. Встречающие-провожающие, отъезжающие с багажом и без, черные фигуры охранников. Сканеры, перила, турникеты. Все равно, если террорист захочет, он пройдет.

Телефон выдал гудков десять, не меньше, Максим уже начал беспокоиться, но тут раздался знакомый звонкий голос Лизы:

– Привет! Я подъезжаю, уже даже Никитовку в окно видно, ты где?

– На вокзале, жду.

– Мои тоже ждут, они на машине, давай с нами?

– Нет-нет, я так. Просто хочу убедиться, что ты доехала.

Семья Лизы была обеспеченной по прежним меркам, и оставалась такой. Все же существовавшие тысячу лет основы пока еще скрепляли цивилизацию, человечество не сползло окончательно в безумие и мародерство. Работали предприятия, коммунальные и административные службы – с перебоями, но работали, действовал общественный транспорт, выплачивались зарплаты и пособия. Мир напоминал часы, завод которых вот-вот остановится, и все же стрелки тикали.

Не случись ратоньеры, Максима с Лизой давно бы развела судьба. Она бы училась где-то за границей, родители и сейчас не теряли надежды отправить дочь в Германию, где жизнь была наиболее безопасной. Но увы, Берлин полностью закрыл государственные границы, в том числе и для беженцев из арабских стран, которых все еще было немало. Журнал «Шарли Эбдо» опубликовал собственную же карикатуру двадцатипятилетней давности с утонувшим ребенком и разместил рядом новую, с утонувшим стариком, сопроводив ее подписью, что все, дескать, течет и меняется. Над карикатурой не смеялись, вообще все улыбки последнее время тускнели рядом с оскалом черепа ратоньеры.

Это был странный мир, мир без детей и подростков. Мир без школ и роддомов, детских садов и площадок, мир без будущего и стимула жить дальше. Последним детям ратоньеры исполнилось шестнадцать-семнадцать лет, это были красивые юноши и девушки, многие из них вели уже вполне взрослую жизнь, но их красота тоже оказалась бесплодной, как пустоцвет.