Текст книги "Штамм "Ратоньера" (СИ)"

Автор книги: Течение западных ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Вперед выступил вожак. Он уже не скалил клыки; карие, не по-звериному умные глаза смотрели на противников со снисходительным превосходством. Почему-то казалось, что именно этот пес уже не раз грыз людей. Был он крупный, с массивной грудью и широкими плечами, Максим не был уверен, что собьет его веслом, но ухватил свое единственное оружие и приготовился.

Пес оттолкнулся мощными задними лапами и взлетел с коротким рыком. Одновременно раздался хлопок. Вожак, не допрыгнув до людей какого-то метра, хлопнулся на песок.

Собаки растерялись. Максим замахнулся на них, и они отбежали прочь, кто-то пятился, кто-то сразу прижал уши и пустился наутек. Максим развернулся – старик сжимал в руке пистолет и улыбался, хоть и был бледен, как смерть.

– Попал, – сказал он просто.

Пуля угодила вожаку прямо в лоб с близкого расстояния. Глаза огромного пса уже стекленели, на зубах выступила пена.

– У меня разряд был, – Семен обошел мертвую зверюгу, будто сам удивляясь, как он попал твари прямо в морду, да еще в прыжке. – По стрельбе.

– Молоток, Семеныч. Я думал, все. Только лодка наша…

Солнце превратилось в огромный алый шар, море – в сияющее красноватое зеркало, по которому протянулась светлая дорожка. И на этой дорожке вдалеке виднелся черный мазок.

– Как она так быстро, ветра вроде не было. Теперь назад не уплывем, – Максим подобрал оба рюкзака. Ноша была ему не по силам, он подтолкнул один к Семёну. – Надо идти скорей, вдруг они вернутся?

Старик, наклонившись, рассматривал правую штанину внизу, у щиколотки.

– Кажется, не прокусила. А ты? тебе ж руку хватал?

– Разорвал рукав, рука цела, – успокоил Максим.

– Не бешеный ли, – старик, охая, поднял рюкзак на плечо, и кивнул: – Пошли.

Максим зябко вздрогнул:

– Да вряд ли. Он бы тогда один был, не в стае.

– Промой руку, – велел старик. – Только не здесь, отойдем. Надо забраться от них на высоту. Почему они здесь? Что они жрут?

– Тех, кто сюда переплывает, они жрут… Может, свалка была, сейчас там нет съедобного, но они по привычке. Или рядом у них водопой.

========== Над водой. Праведник Тавриды ==========

Заночевали, забравшись на крышу длинного административного одноэтажного здания, стоявшего на краю села. Уходить дальше не было ни сил, ни времени: мгновенный южный закат уже сменился ночью. Максим рассмотрел свой локоть, насколько это было возможно, убедился, что одежда надорвана, но царапин на коже нет, обтер руку, плеснув на ладонь немного спирта из их скудных запасов. Спирт выдохся, но это было лучше, чем ничего. В свое последнее путешествие они взяли собственные же спальные мешки, давным-давно позаимствованные в спортивном магазине. В общине такие спальники приобрели себе практически все, кто мог самостоятельно передвигаться и забираться туда. Это экономило тепло.

Ночью дежурили по очереди. Все прошло спокойно, хотя где-то вдали и раздавался вой. Возможно, псы вернулись на место боя и растерзали труп своего вожака… надо же им что-то есть?

Утро настало неожиданно прохладное и туманное. Со всеми предосторожностями спустились вниз, посмотрели на скудный запас воды в бутылке, искать пруд возле поселка не рискнули и побрели на запад, надеясь найти там ручей или озерцо. Шли, оглядываясь и вздрагивая от каждого шороха, но вчерашних знакомцев не было.

Туман вскоре рассеялся. Утреннее море, спокойное, золотистое, предстало во всей красе, только оценить эту красу мешали ноющая спина, гудящая голова, сухость во рту и дискомфорт во всем теле. Максим ловил себя на том, что зря позволил уговорить себя и пуститься в эту авантюру, не все ли равно, где дожидаться конца? Но что-то заставляло идти вперёд – может, память о друзьях, за которых теперь он обязан был совершить последнее путешествие, а может, инстинкт, который гонит умирающее старое животное прочь от стаи…

Местность стала повышаться. Полоса диких песчаных пляжей сменилась холмами, которые все высились и превратились в настоящее плоскогорье. От побережья далеко уходить они не рискнули, но все же прошли немного вглубь этого горного края и нашли бьющий из-под скал источник – настоящее сокровище. Воды напились впрок, наполнили обе бутылки, здесь же задевали несколько сухарей. Семён вдруг забеспокоился:

– А можно тебе их, Макс? У тебя ж этот, как его?

– Это у тебя склероз, – беззлобно огрызнулся Максим. – Если другого нет, то что? Ну, сдохну. Потихоньку, я ж не сахар ем.

– В степи птицы, зайцы, – пообещал старик. – Пройдем…

Вокруг царила тишина, вдалеке плескалось о скалы море. За холмами видна была цветущая степь. Но от всей захватывающей дух красоты лишь тяжелее становилось на сердце. Возможно, эту чудесную картину больше не увидят ничьи глаза. Только животные, не способные ни понять, ни оценить, ни восхититься, будут карабкаться по скалам и жевать цветы. Да еще хлопать крыльями птицы, которых тут невидимо… Лиза любила птиц…

– Пошли, что ли? – резко сказал Максим, поднимаясь на ноги. Вот оно, путешествие, вон сколько тут всего, смотри – не хочу, а ему хочется только повеситься. Ладно, такой роскоши себе позволять нельзя. Взялся доставить деда Семена на родину – доставит.

– У тебя что, сахар подскочил? – допытывался Семен. – Так ты выпей, чего тебе Любка с собой насовала? Это же таблетки, они сухие, хоть какие-то свойства сохранились?

– Нормально все, – соврал Максим. – Кстати, хорошо, что напомнил…

Таблетки полетели вниз и закатились под жесткий темно-зеленый куст.

– Вот так вот, думаешь, они уже отрава?

– Конечно.

– Да и отрава бы пригодилась! – вдруг вспылил старик. – Мало ли, боли страшные или паралич, они бы и пригодились.

– Есть у меня, есть, – заверил его Максим. – Нормальное снотворное, без боли, без рвоты.

– Откуда?

– Места надо знать. Если что, поделюсь, не переживай. Если положение совсем уж безвыходное будет.

За плоскогорьем шла узкая длинная песчаная коса. Яркие краски степи и темная почва плоскогорья сменились сплошным золотисто-бежевым цветом. Здесь надо было смотреть вокруг, впитывая каждый атом воздуха и каждый солнечный луч, восхищенно окликать спутников, фотографировать, жалея, что неподвижная картинка не сохранит ни плеска волн, ни прозрачного ароматного воздуха, ни птичьего пения…

Они просто шли, думая лишь о том, чтобы не сбиться с темпа. Максим спросил старика, не пора ли углубиться в степь, но Семен шагал вдоль побережья, как одержимый, и словно не слышал вопроса.

Дальше за косой лежало невероятно красивое озеро, чистое, с лишенными растительности берегами. В море виднелись обточенные ветром скалы, напоминавшие паруса. Наверное, это место имело название, раньше такую красоту посещали туристы… Максим решил проверить воду на вкус, зачерпнул пригоршню и долго отплевывался. Озеро было едва ли не солонее моря.

– Это лиман?

Старик, не оборачиваясь, буркнул:

– А то сам не видишь. Целебное оно. Якобы. Хочешь – проверь.

Солнце поднялось в зенит. Эта удивительная розовая (да, на просвет она казалась именно такой!) вода не могла охладить, но хоть немного освежила, хоть и пришлось потом одеваться обратно в свою грязную одежду. Семен купаться не захотел:

– Стар я – чудить.

Облака закрыли половину неба, подразнили близостью прохлады и снова рассеялись. Здесь была череда диких пляжей, казалось, раньше людей здесь не было никогда. И больше не будет, напомнил себе Максим. Почему судьба пощадила его? Если бы в это путешествие отправился Кирилл, он бы спокойно осматривал все, что мог, и восхищался бы! Его жизнелюбивая натура просто не позволила бы ему поступить по-другому. Или девять лет жизни без надежды и трудности пути поломали бы и его?

Они углубились в степь и подбили пару птиц, некрупных и не особо вкусных, но – терпимо. Ратоньера отучила людей и от брезгливости, и от сентиментальности. Костер развели с помощью увеличительного стекла, спички стоило поберечь. Остатки мяса завернули в фольгу. Максим надеялся, что они теперь пойдут на север, но Семен снова свернул к берегу моря, и осталось только следовать за ним, на ходу отцепляя от одежды клещей.

– Семеныч, идти тяжело. Или тень искать, или что, но привал надо делать, я еле ползу, а ты?

Старик шагал, как заговоренный, хоть и медленно, но упорно. Максим несколько раз окликнул его, потом швырнул рюкзак и поклялся с места не сходить. Только тогда дед, поворчав, согласился искать место для привала.

Остановились они у холма, дававшего хоть какую-то тень; солнце, хоть и успело переползти в западную часть неба, жарило нещадно, а на горизонте не было ни облачка. Утроились просто на жёсткой траве у холма, Максим пытался завести разговор, но дед отвечал односложно, и беседы не получилось. В конце концов, оба задремали. Семён проснулся первым и начал причитать, как они были беспечны, охрану не выставили. Максим вяло отругивался:

– Никого же нет и ничего не случилось.

Побрели дальше, когда опустилось солнце и спала жара. Море вздыхало и переливалось, степь цвела. Среди травы и обычных полевых цветов все чаще попадались тюльпаны. Это были гордые, хрупкие растения, непохожие на тюльпаны городских клумб из Максимова детства. После никому уже не было дела до украшения улиц.

– Ты, кстати, знаешь, что их луковицы можно есть? – спросил Семён неожиданно. – Так вот, знай. И одуванчики едят. Целиком.

Максим просто молча кивнул. Интересно, если бы он сейчас шел в последнее путешествие с Лизой и Кириллом? Много бы они напутешествовали при тюльпаново-одуванчиковой диете, если бы не встретили на берегу Балтийского моря бывшего террориста?

В этот день тоже много пройти не удалось. Семен, несмотря на полуденный отдых, устал, начал спотыкаться, и решено было искать место для ночлега. Вдоль побережья все тянулся дикий пляж, пустой, необорудованный. Дальше местность опять немного повышалась, спуск к воде стал круче. Впереди показались какие-то постройки, и оба прибавили шагу. За вымершим разрушающимся поселком открылись какие-то военные сооружения, вышки, ангары, заборы. У поселка нашелся полузаросший пруд. Вода в нем была мутноватая, но ее процедили, вскипятили и сварили кашу, бухнув туда же остатки птичьего мяса. В итоге получилось сносно.

Ночь тоже прошла спокойно. Осмотрели поселок, забрались на наиболее крепкую с виду крышу и устроились там, на случай появления еще каких-нибудь одичавших собак. За ночь лая слышно не было, шум прибоя тоже не доносился, только трещали и стрекотали в траве бесчисленные насекомые, да в небе проносились иногда ночные птицы.

– Мало прошли, – ворчал, укладываясь на покой, старик.– Километров тридцать всего.

– Сколько ты хотел? – удивился Максим. – Нормально прошли. Завтра на север? А то до твоей Полтавы к осени доберемся, смотри! А я тогда как домой пойду? По сугробам?

Старик не ответил и прикинулся спящим, хотя явно не спал. С неба на них смотрели яркие, крупные звезды. Впрочем, красотой ночного неба теперь никого было не удивить. Промышленность умерла несколько лет назад, вместе с ней исчезло и электричество, а воздух очистился от выбросов. Над городами в хорошую погоду небо было таким же ясным и прозрачным, как и над пустынной местностью.

Утром старик, не говоря ни слова, снова отправился в путь по побережью, только базу старательно обошел.

День был похож на вчерашний, как две капли воды. То есть воды-то и не было. Только через два часа пути попались какие-то мелкие озерца, набрали из них мутной водицы, которая на вкус отдавала всей таблицей Менделеева и сделать больше глотка было совершенно невозможно, и побрели дальше. Сухарей осталось мало, надо было подумать о запасе еды. Пару раз на пути попадались постройки, заборы, полуразрушенные сооружения. Максим не гадал даже, что это такое.

Часа через три на горизонте показались крыши еще одного заброшенного поселка.

– Семеныч! – окликнул Максим. – Семеныч, там надо воду поискать. Иначе загнемся, Семеныч.

Старик поглядел в сторону поселка, изменился в лице и ткнул в его сторону скрюченным сухим пальцем. Около одной из крыш вверх поднимался столб дыма.

Это не был случайный пожар. Поселок оказался небольшим, всего две улочки и пара десятков дворов. И все они казались заброшенными, пока не показался нужный домик – скромный, одноэтажный, но очевидно ухоженный. Забор был цел, не покосился, или же его подправляли. Дым шел со двора. Подходить, конечно, было страшновато, ведь зажечь костер могли и бандиты, вроде встреченных в ту ужасную ночь девять лет назад.

Из-под ног с квохтаньем выскочила курица и понеслась прочь. Она пролезла через дыру в невысоком, по грудь человеку, заборе. Во дворе у огня сидела только одна фигура – сухощавый старичок с абсолютно белой головой, напоминающей одуванчик.

– Эй, – окликнул его Семен, толкнул дверь и вошел. – Ты один тут живешь, что ли?

Старичок с живостью обернулся. Борода у него была такая же белая и мягкая, как пушинки одуванчиков.

– Ах, это вы, ребятки, – сказал он приветливо. – Заходите скорей, я вас давно уже жду!

Через пару минут они выяснили, что нового знакомца зовут Митричем, что он держит огород, кур и кроликов, воду добывает насосом с ручной помпой из скважины, а на дрова рубит деревья на улицах. Расспрашивал Семен, которого интересовала техническая сторона вопроса – как дряхлый старик выжил в одиночестве в заброшенной деревне в голой степи. Максим держался настороженно, ибо сразу вспомнил безумца из села с колодцем по дороге в Ростов.

Рассудок этого старичка тоже внушал серьезные опасения. Во-первых, он называл их исключительно ребятками, во-вторых, вообще не осознавал, что происходит в мире.

– Ах, гости у меня, – приговаривал он, хлопоча вокруг костра. – Ребятки, сейчас чаю напьемся, только вот угощение скромное у меня, уж не обессудьте. Хотите, в дом пройдите пока… Пензию-то не приносят, забыли про нас. Нынче про города только думают, а деревня, как хошь, выживай…

– Какая тебе пензия? – возмутился Семен. – Какие города? Очнись, ау! Люди вымирают, молодежи нет!

– Нет молодежи, – охотно согласился старичок. – В города перебралась. Там платят, там удобства. Не хотят люди на земле жить и работать, беда…

– Ты что, кукушкой поехал? – возмутился Семен. – Нет молодежи совсем, не-ту! Полвека, как люди не рождаются! Ничего нет!

Старичок Митрич не возражал. Он был покладистый.

– Да, плохо без пензии, – закивал он. – Плохо, как молодежь-то разъехалась… И автолавка к нам не едет, беда…

– Ты в каком веке застрял? Автола-авка, – передразнил Семен. – Не понимаешь что ль ничего?

Пришлось вмешаться Максиму:

– Оставь его, Семеныч. Ну не понимает и не понимает, зато он счастлив по-своему, ну?

– Ох, – встрепенулся вдруг старичок. – А кого это ты привел ко мне, вот этого, с пером на шляпе? Вот он, у тебя за плечом? Ну-ка, кыш, кыш!

Старичок замахал руками и, шепча что-то, перекрестил воздух.

– Вот, мы и прогнали его, – улыбаясь, объявил он остолбеневшему Максиму. – Ты его не води ко мне. Чует он, что власть его кончается, вот и злится!

– Ты кого видел? – еле шевеля языком, спросил Максим. – Ты Крысолова видел?

Он обернулся, но за спиной, естественно, никого не было.

– Нет у меня крыс, ребятки, – заверил Митрич. – Кошка была, хорошо ловила, а сейчас кошки нет и крыс нет. Собака была, Альма, свели ее псы со двора, она и не вернулась. А моя-то хозяйка как любила ее! Только она вышла сейчас, хозяйка-то…

Сердце у Максима как заколотилось, так и не желало успокаиваться. Заныли виски, во рту стало совсем сухо. Старик безумен, но, возможно, у него никакая не шизофрения, а обычная деменция… Еще Лиза говорила, что добрые люди, даже теряя рассудок, не теряют доброты. Но как же тогда мифический кто-то за спиной?

Семен отлучился куда-то, а, вернувшись, потянул Максима за рукав в угол сада. Там, за кустами, возвышался аккуратный могильный холмик со скромным крестом без надписей.

– Понял? Вот где его хозяйка. Вот куда она вышла…

– Ау! – взывал от костерка старик Митрич. – Где вы, ребятки? Идемте, обедать будем!

По просьбе хозяина Максим вынес в сад столик из дома и две табуретки. Третья уже была во дворе. Сначала Митрич заварил из висящего над огнем чайника чай в три алюминиевые кружки и пожаловался, что сахару нет, опять автолавка не привезла. Чая, собственно, тоже не было. Над кружками поднимался пар, пахнущий листьями смородины, возможно, ещё какими-то травами – Максим не разобрал. На дереве был прицеплен старый рукомойник, и хотелось напиться прямо из ладоней, хотя вода была теплая и невкусная. Старичок похвалился, что сам отцеживает воду через самодельный фильтр, и подал к чаю вместо сладостей вяленые абрикосы. Максим печально посмотрел на них, мысленно проклиная диабет второго типа, а Семен начал немедленно жевать остатками зубов, и, на удивление, нахваливать.

В котелке над огнем старичок доваривал суп. Круп у него не осталось, но были лук, репа и еще кой-какие травы, которые превратили скромную куриную похлебку в царское блюдо для изголодавшихся путников. Даже соль была у Митрича, он получал ее, выпаривая морскую воду. Старичка взамен угостили сухарями, он возликовал и снова начал жаловаться на отсутствие автолавки и необходимых товаров.

– И дров не купить, – добавил он печально.

– А забор? – Семён указал рукой вокруг. – Ну, на что он?

– Что ты, что ты! – Митрич от такого святотатства даже руками замахал. – Хозяйка моя заругает! И куры разбегутся!

– Ну так соседский разбери! Вон тот, металлический, не годится, ладно. А через дом, кажись, деревянный же был.

– Что ты! – снова заохал Митрич.– Рази ж можно, соседи же ругаться будут! Скажут, Митрич, дурак старый, чужое портит!

– Ну никого же тут нет! – возопил Семён.

Он снова начал доказывать, что мир умирает, полуостров практически опустел, и соседей давно нет в живых, даже если они не уехали. Митрич согласно кивал, а потом попросил:

– Вы, ребятки, потише кричите, а то соседка моя, Людмила, дюже скандальная баба. Заругает она нас.

Семён плюнул и встал из-за стола, тем более, что и с обедом (или ужином) было покончено. Они помогли хозяину сполоснуть посуду, а потом Максим взял топор и вышел пройтись по деревне. Ближние дома он старательно обошел стороной, а вот в дальних, которые Митрич со двора видеть не мог, начал мародерствовать: повыдергал колья из заборов, где возможно, разрубил столбы крыльца, скамейки и прочие годящиеся на растопку деревянные части. Все это он потихоньку стащил в дровяной сарай, пока Семён заговаривал старичку зубы. Все равно бедняга Митрич не поймет, откуда взялись дрова, а про соседские дворы и не вспомнит.

После отдыха и домашней еды Максим ощущал прилив сил и желание ещё как-то отблагодарить гостеприимного хозяина. Он попробовал скосить траву во дворе, но коса была тупая и почти ничего не срезала. За дело взялся Семён, наточил косу, и работа пошла быстрее. Старик Митрич восхищённо заахал, увидев небольшую копенку травы.

– Вот для твоих кроликов, – небрежно пояснил Семён рассыпающемуся в благодарностях старичку. – А что ж козу не держишь? С молоком бы был!

– Была коза! – сообщил старичок. – Зорькой звали, померла она. От старости померла. А ещё козочка с козликом были у меня, так их попросили. Я отдал.

– Кто попросил? – Семён спросил просто так, не дожидаясь особо ответа. Старичок задумался и неуверенно сказал:

– Она попросила. Сказала, молоко для детей. Я и дал козу с козликом.

– Когда, пятьдесят лет назад? – хмыкнул Семён. Максим насторожился:

– Когда, Митрич? Вспомни, будь другом!

Но старичок уже запамятовал, о чем только что говорил. Он снова начал причитать, что молодежь разъехалась по городам, вместо того, чтобы работать на землице. Но говорил же он, что время Крысолова подходит к концу! Хотя все логично – человечество вымирает…

Тем временем быстро темнело. Старичок пригласил гостей в дом. Его жилище тоже будто выпало из прошлого: деревянные стены, обклеенные старыми бумажными обоями, развешенные под потолком пучки трав, лампа над колченогим столом, железная кровать с горой белых подушек. Для полной лубочности не хватало разве что самовара и ходиков с кукушкой. Несмотря на свой возраст и помутившийся рассудок, чистоту в доме Митрич поддерживал. Максим сразу почувствовал, что они в своей грязной дорожной одежде смотрятся здесь, как чужеродный элемент. Да и вообще стеснять старика было бы свинством.

– Митрич, сеновал же есть у тебя?

У Митрича был, скорее, не сеновал, а сарайчик, где хранился инвентарь, ведра, всякая всячина, а в углу – да, в углу сено.

– Мало, – озабоченно вздохнул Митрич, притащив на сеновал две подушки из дома.

– Хватит, – заверил Максим.

Похолодало, причем не только потому, что зашло солнце – с юга приближалась гроза. Фронт холодного воздуха шел впереди. Они решили уже, что заночевать стоит в доме, но тучи, видимо, обрушились дождем на море и прошли стороной. Лишь несколько капель упало во дворе.

Сквозь щели в стенах изредка сверкали вдалеке зарницы и слышались слабые раскаты грома. И Максим, едва ли не впервые с детства, заснул крепким спокойным сном без сновидений.

Проснулся он ночью, неожиданно, от того, что его кто-то позвал. Сено кололо в шею и лезло в нос, внизу попискивали мыши, но все равно по сравнению с двумя прошлыми ночами и обществом псов-людоедов неподалеку это был рай земной. Максим решил, что пробудился случайно, но у другой стены сарайчика заворочался старик Семен и позвал снова:

– Макс!

– Чего тебе не спится, старый?

– Слово помнишь?

– Какое слово? Спи давай.

– Когда в детстве. Когда становишься в круг, бросаешь мяч вверх. Кричишь имя. Тот, кого ты назвал, должен поймать. Остальные разбегаются.

Старик говорил медленно, неуверенно, делая паузы, будто сам не верил, что когда-то такое было.

– Ну и?

– Слово. Вместе с именем. Какое кричали?

– Не помню.

Максим немного разозлился на старика. В такую игру в детстве он не играл, но то ли мать рассказывала, то ли читал где-то – помнилось. Слово как раз было где-то почти на поверхности памяти, оно почти всплыло – и затаилось, нырнуло обратно, и теперь не давало покоя.

– Э, вы ж в смартфонах сидели… Не играли, небось.

– Иди ты, Семеныч. Не было у меня смартфона. Играли, просто не помню.

– Не играли, вот и не помнишь. А мы другое поколение. У нас и казаки-разбойники были.

– И у нас.

– И прятки, это добегаешь, хлопаешь об стенку и кричишь…

– Палы-галы за себя. Помню я. А теперь давай спать.

– Еще высекалы были. Мячом бьешь, если тот, кто уворачивается, поймает – дарка.

– Вышибалы. И свечка. Три поймаешь – все сгорят.

– А еще… Море волнуется – было?

– Ночь, Семеныч. Завтра вспомнишь.

– Съедобное-несъедобное?

– Это же для малышей совсем.

– Ну и что, а малыши – не дети, что ли?

– Спи, – буркнул Максим. Люди уже много лет, с того времени, как он стал взрослым, точно, старались избегать любого упоминания о детских играх, чтобы не бередить рану. А сейчас рану расковыривали, да еще ржавым ножом, и ему почему-то не было от этого ни тоскливо, ни безнадежно. Наоборот, в душу снизошел покой.

– Штандер! – неожиданно сказал Семен. – Слышишь, Макс? Штандер – то самое слово, нет?

– Да, – слово из его памяти вынырнуло на поверхность и слилось с произнесенным вслух. – Оно.

Старик бормотал еще что-то, но Максим не слышал. Он снова провалился в глубокий спокойный сон.

Утром они отправились дальше. Максим был бы рад задержаться в гостеприимном доме подольше, но старик Семен, едва проснулся, сразу засобирался в дорогу. Да и сам Максим чувствовал, что очарование момента нарушится, если слишком его затянуть. Хозяйство Митрича было рассчитано строго на одного человека, сам он чувствовал себя счастливым в своем иллюзорном мирке, одиночеством не тяготился, и не стоило нарушать его внутренний покой и, возможно, окончательно сталкивать в безумие.

Старичок прослезился, прощаясь с ними, собрал в пакет какие-то сушеные овощи и попросил напомнить его хозяйке, чтобы она скорей шла домой:

– А то гуляет, гуляет где-то хозяйка-то моя! Пора ей возвращаться! Небось, по соседям сидит.

Семен открыл было рот, но Максим наступил ему на ногу и пообещал вернуть безответственную хозяйку домой.

========== Над водой. На последнем берегу ==========

Маленький поселок исчез за горизонтом. Опять потянулась бесконечная полоса побережья, песок, редкие холмы, еще более редкие полуразрушенные постройки. Над головой светило солнце, рядом плескалось теплое море, кричали чайки в освеженном ночной грозой небе, а Максим брел, думая, что ад существует, и что он похож на этот жаркий безлюдный пляж, искривляющийся в дугу. Семен так и не сворачивал от моря, и на все доводы, что пора уже идти в глубь полуострова, ничего не отвечал.

Через пару часов построек стало больше. Это был еще не город, не пригород, но уже благоустроенная зона. Эллинги, стоявшие строем, таращились пустыми окнами. К выбитым стеклам Максиму было не привыкать, но тут узкие дома тянулись и тянулись почти одинаковыми рядами. На пляже тоже начали попадаться беседки, скамейки, кое-где – ржавый остов автомобиля. Однажды нога на песке скользнула по белой округлой поверхности, Максим решил, что наступил на череп, и чуть не вскрикнул, но то был забытый мяч.

Рассыпавшиеся беседки. Проржавевшие кабинки для переодевания. Упавший на дорогу столб. Он просто отмечал все это взглядом, стараясь не думать вообще ни о чем. Например, что до относительно обитаемых мест минимум несколько десятков километров. Разве что позади, на той стороне залива, село с единственным жителем, то ли юродивым, то ли блаженным…

День уже шел к закату, а пляжи тянулись. В такую жару когда-то здесь наверняка яблоку негде было упасть, но теперь… Теперь невозможно было представить себе эти толпы народа, дверь в прошлое была захлопнута за ними так же надёжно, как за легионерами Цезаря или варварами Алариха.

– Семеныч! – крикнул Максим. Пока он рассматривал безлюдные пляжи, дед успел уйти довольно далеко. Семен сегодня тоже был заметно не в духе, и вот теперь ушел вперед, к небольшому городку или поселку, застроенному одно-, редко двухэтажными зданиями. Заборы частично сохранились, частично упали и гремели под ногами, когда через них перешагивали. Идти лучше всего было строго посередине узких улочек.

– Вот куда мы? – Максим нагнал наконец старика. – Двадцать пять лет люди не живут, ещё упадет какая-нибудь стена.

Семён, не оглядываясь, проворчал:

– Жратвы мало осталось у нас. Поискать надо.

– Да что здесь может быть!

Здесь действительно ничего не было. В дома заходить они не решались, да и маловероятно, что там сохранилось бы что-то полезное, да еще лежало на виду. Небольшой поселок легко было пройти насквозь и отправиться по дороге к перешейку, ведущему на материк, но Семен вернулся к морю. Максим, ругая несговорчивого старика, плелся следом. Позади осталась миниатюрная красавица-мечеть, такая белая, будто за ней ухаживали. За парочкой лиманов открылся новый поселок (или же это был прежний, кто знает, указатели давно свалил ветер). Здесь появились многоэтажки, пансионаты, гостиницы. Но среди них любой человек почувствовал бы себя еще неуютнее, чем в голой степи. Степь говорила – здесь еще никого не было. Город беззвучно кричал – отсюда уже ушли.

Если бы они шли в это путешествие втроем… Ох, не доставило бы оно радости! Не получилось бы восхищаться рассыпающимися по кирпичику зданиями!

Пустые улицы, мертвые окна – слепые глаза домов, растущие сквозь брусчатку травы, ветер, перекатывающий мусор, – и как он уцелел за двадцать с лишним лет? Но хоть крыс не было. Несколько раз Максим замечал каких-то мелких животных, все они удирали, едва почуяв присутствие людей и не давали себя рассмотреть.

Семен между тем нашел то, что искал: аптеку. Дверь они открыли без особого труда, кто-то прежде тут уже поработал. Крыс внутри не оказалось, некоторые витрины были целы. Семен пристально их рассматривал, потом сорвал замочек с одной и вытащил шуршащие, до сих пор яркие пакеты.

– Вот!

Внутри были лечебные диетические хлебцы, упаковка обещала какой-то особо длительный срок хранения, но уж никак не двадцать пять лет. Тем не менее, Семён выгреб все имеющиеся в ящиках пачки:

– А что мы последние годы жрём, это намного полезнее, ты хочешь сказать?

Аптеку они обшарили на всякий случай от и до, но ничего полезного больше не нашли. Воду в стеклянных бутылках, йод и перевязочные материалы растащили уже давно или же их просто перестали завозить, когда город начали массово покидать жители. Кое-где валялись растоптанные коробочки с простыми дешёвыми лекарствами. Семён на всякий случай заглянул в последний ящик и с торжествующим возгласом извлёк чудом уцелевший стеклянный флакон:

– То, что надо!

Это была настойка какой-то известной фирмы, от сердечных болезней или для поднятия иммунитета, Максим и смотреть не стал. Он только хмыкнул:

– Старый пьяница, нашёл выпить и закусить?

– Именно! Пригодится. Будет повод – откроем. А то все винные магазины давно бомжи вынесли.

Они вышли из аптеки, прикрыв заскрипевшую дверь. Ветер стал заметно сильнее, солнце спряталось за крыши домов, а сбоку небо закрыли фиолетовые косматые облака.

– Здесь что, традиция такая – каждый вечер погода портится? – спросил Максим.

– А я знаю? – огрызнулся старик. – Будто я тут погоду делаю.

– Ну ладно, ладно. Оно и к лучшему, не так жарко. У нас на севере в апреле еще весна. А тут прямо лето.

– Так ты откуда, Макс? Я забыл.

– С Псковщины.

– С Псковщины, – пробурчал дед, оглядываясь. – Пошли вдоль пляжа, так не заблудишься.

– Впереди что?

– Феодосия дальше.

– Город?

– Город.

Максим встал.

– Не, Семеныч, как хочешь. В город я не пойду.

– Чего?

– А что там? Тебе самому не тошно? От этих домов пустых не тошно? По безлюдному миру? В степи хоть природа.

– По безлюдному, – пробормотал, кивая, старик. – Да уж, по безлюдному…

– Да и опасно, понимаешь? Дело к вечеру, псы там могут быть, крысы… Да упадет что-нибудь сверху и все. До темноты мы до него и не дойдем, я не дойду, ты тем более. Выбрать пора, где ночевать будем.

Старик пробурчал что-то недовольно.

– И эти, аптечные, зажевать, даром ты их нашел, что ли? Старался, искал, я бы век не додумался…

Завуалированная лесть подействовала. Семен лишний раз почувствовал себя добытчиком. Искать ночлег сразу они не стали, присели пока на ступеньки каменной площадки на краю пляжа. Облака потихоньку рассеивались, разбегались к горизонту. Вновь выглянуло солнце. Оно уже почти приготовилось опуститься в море и сияло напоследок, будто в последний раз.

Аптечные хлебцы по консистенции мало отличались от бумаги, напоследок только, соскальзывая с языка в гортань, оставляли еле уловимый вкус каши. Но когда с утра во рту маковой росинки не было, на такие мелочи внимания не обращаешь.