Текст книги "Босс. Полный клининг (СИ)"
Автор книги: Роза Чайная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)
32
В спальне горел свет. Дверь была открыта. Она стояла у кровати, спиной ко мне, и складывала свои вещи.
– Что ты делаешь? – спросил я. Голос хриплый, чужой.
Она не обернулась. Продолжала складывать. Руки не дрожали – двигались ровно, механически, как у автомата.
– Собираю вещи, – сказала она. Голос ровный, пустой. – Не мешай.
Я шагнул в комнату. Подошёл к ней. Схватил за руку, развернул к себе. Она не сопротивлялась, но и не смотрела. Глаза в пол, лицо белое, губы сжаты в нитку.
– Не мешай, – повторила она.
– Ты никуда не уйдёшь.
Она подняла голову. Посмотрела на меня. В её глазах не было страха – была усталость. Такая глубокая, что у меня внутри всё перевернулось.
– Не уйду? – переспросила она. Голос тихий, ровный. – А кто я здесь, Лев? Игрушка, которую ты можешь вынимать из коробки, когда хочешь поиграть? А когда приходит твоя настоящая спутница – ты меня обратно прячешь?
– Никакая она не настоящая, – сказал я. – С Леной всё кончено. Давно кончено. Я её не звал. Она пришла сама. Я её выгнал.
– Я видела, как она сидела на твоём диване, – сказала Даша. Голос начал ломаться. – Как хозяйка. Как будто это её дом. Как будто я… – Она замолчала. Закусила губу. Я видел, как она борется со слезами, не даёт им выйти.
– Как будто ты что? – спросил я.
– Как будто я никто, – выдохнула она. Слеза скатилась по щеке, но она её не вытерла. Она отвернулась.
Я развернул её обратно.
– Скажи, Даша.
Она посмотрела на меня. Глаза мокрые, злые, в них горело что-то, чего я раньше не видел. Ярость. На себя. На меня. На эту ситуацию.
– Что ты от меня хочешь? – выкрикнула она. Голос сорвался, пошёл вверх, в истерику. – Что тебе от меня надо? Деньги? У меня их нет. Тело? Ты его получил. Стократно. Что ещё? Что ты хочешь от меня, Лев?
– Я хочу, чтобы ты осталась, – сказал я.
– Зачем? – Она рванулась, выскользнула из моих рук, отступила на шаг. – Чтобы ты меня трахал, когда тебе скучно? Чтобы я ждала тебя каждый вечер и молилась, что ты вернёшься? Чтобы я привыкла, а потом ты вышвырнул меня, как…
– Как кого? – спросил я.
– Как шлюху! – закричала она. – Как дешёвую шлюху, которую можно купить за три миллиона!
Слёзы хлынули. Она их не вытирала. Стояла посреди спальни, тряслась вся, кричала мне в лицо.
– Ты думаешь, я не знаю? – кричала она. – Думаешь, я не понимаю, кто я для тебя? Я – игрушка! Твоя новая игрушка! Сначала была Лена – красивая, молодая, дорогая. А теперь я – толстая, старая, дешёвая. Игрушка на замену. Потому что тебе скучно. Потому что ты…
– Замолчи, – сказал я.
– Не замолчу! – Она ударила меня кулаком в грудь. Не больно. От отчаяния. – Ты купил меня! Ты заплатил за мою дочь, за мою жизнь, за моё тело! И ты думаешь, что я…
– Замолчи, – повторил я.
– Я не буду молчать! – Она ударила ещё раз. – Я не хочу быть твоей игрушкой! Я не хочу… Я не могу… – Голос сломался. Слёзы текли по щекам, по губам, капали на футболку. – Я люблю тебя, идиот!
Я замер.
Она замерла.
Мы смотрели друг на друга. Она – заплаканная, злая, растерянная от того, что сказала. Я – оглушённый, не верящий, чувствующий, как эти слова входят в меня, как нож, который не режет, а лечит.
– Ты… – начала она, но я не дал договорить.
Схватил её за лицо, прижал к себе, впился в губы. Она сопротивлялась – секунду, другую, – а потом сдалась. Раскрылась. Обхватила мою шею руками, прижалась всем телом, заплакала прямо в поцелуй.
33
Я целовал её слёзы, её губы, её щёки, её глаза. Она была солёной, мокрой, горячей. Она пахла собой – не чужими духами, не макияжем, не маской. Просто собой. Моей.
– Слышишь меня, – сказал я, отрываясь от её губ. Голос хриплый, сдавленный, не мой. – Ты не игрушка. Никогда не была. Ты – первая женщина, ради которой я… – Я не мог подобрать слово. – Ради которой я захотел стать лучше.
Она смотрела на меня, не веря.
– Лена – прошлое, – сказал я. – Я не звал её. Она пришла сама. Я выгнал её. Сразу. Как только увидел. Потому что здесь – ты. Только ты. Ты слышишь?
Она молчала. Только смотрела. Слёзы всё ещё текли, но в глазах уже не было той пустоты. Там было что-то живое. Тёплое. Надежда.
– Ты дурак, – прошептала она.
– Знаю.
– Идиот.
– Знаю.
– Я люблю тебя, – сказала она. И в этот раз – без злости. Тихо, просто, как будто выдохнула.
– И я тебя, – сказал я.
Она замерла. Посмотрела на меня. Я сказал это – и понял, что это правда. Не слова, не попытка удержать. Правда, которая росла во мне месяц, которую я не хотел замечать, от которой отмахивался, называл слабостью, бабьём.
А она – правда. Самая настоящая, какая только бывает.
Я поцеловал её снова. Медленно, глубоко, не отпуская её лица. Она ответила. Руки скользнули под мою рубашку, пальцы впились в спину, царапали кожу, тянули ткань вверх.
Я оторвался от её губ ровно на секунду, чтобы стянуть рубашку через голову. Она смотрела на меня – на мои плечи, на грудь, на шрам на ребре, который она целовала сотни раз. Смотрела так, будто видела впервые. Или будто боялась, что это в последний раз.
– Не смотри на меня так, – сказал я.
– Как?
– Как будто я сейчас исчезну.
– А ты не исчезнешь? – спросила она. В голосе – боль.
Вместо ответа я сорвал с неё футболку. Рывком, через голову, не спрашивая. Она ахнула, но не испугалась. Не отстранилась. Стояла передо мной в лифчике, с мокрыми щеками, с растрёпанными волосами.
Я расстегнул застёжку. Бюстгальтер упал на пол. Её грудь – с сосками, которые уже встали от моего взгляда. Я провёл по ним пальцами, большими, грубыми, и она выгнулась, закусила губу.
– Лев, – прошептала.
Я наклонился, взял сосок в рот. Она вцепилась мне в волосы, застонала – глухо, сдавленно, как будто боялась, что этот стон разрушит что-то хрупкое между нами. Я втягивал, кружил языком, покусывал – чувствовал, как её тело плавится, как она опирается на меня, потому что ноги уже не держат.
Я развернул её, прижал спиной к себе, обхватил за талию. Она откинула голову мне на плечо, и я видел её лицо – глаза закрыты, губы приоткрыты, дыхание частое, рваное. Моя рука скользнула вниз, по животу, расстегнула джинсы, стянула их вместе с трусами одним движением.
Она осталась голой. Вся. Стояла, прислонившись ко мне, дрожала, ждала.
Я провёл рукой между её ног. Она была мокрой. Не просто влажной – текущей. Пальцы скользнули внутрь, и она вскрикнула, схватила мою руку, не то останавливая, не то удерживая.
– Ты хочешь меня? – спросил я. В голосе – хрипота, звериная, первобытная.
– Ты знаешь, – выдохнула она.
– Скажи.
– Хочу, – прошептала. – Хочу тебя до безумия всегда, каждой клеткой. Сейчас тоже.
Я повалил её на пол. Не на кровать – на ковёр. Толстый, мягкий, белый, который она сама выбрала две недели назад. Она упала на спину, волосы разметались по ворсу, руки раскинула в стороны, смотрела на меня снизу вверх – мокрая, сбитая, с припухшими от поцелуев губами, с глазами, полными желания и любви.
Я навис над ней. Снял брюки одним движением. Она смотрела на мой член – твёрдый, пульсирующий, готовый. В её глазах не было страха. Было ожидание. Голод. Жажда.
– Смотри на меня, – сказал я. – Не закрывай глаза.
Она кивнула.
Я вошёл в неё.
Медленно. Не как раньше – не резко, не грубо. Медленно. Дюйм за дюймом, чувствуя, как она раскрывается, как сжимается вокруг меня, горячая, влажная, живая. Внутри неё было так жарко, что у меня потемнело в глазах. Никакой резины между нами – только её кожа, её мышцы, её пульс.
– Лев, – выдохнула она. Голос сломанный, молящий.
Я начал двигаться. Медленно, глубоко. Каждый толчок – до конца, до предела, до того места, где она начинала дрожать и вскрикивать. Её ноги обхватили мои бёдра, прижали к себе, не отпускали. Пальцы впились в мои плечи, оставляя красные полосы, которые я буду чувствовать завтра на работе и буду вспоминать этот момент.
Она двигалась со мной. В такт. Бедра поднимались навстречу, раскрывались шире, принимали глубже. Я чувствовал каждую её мышцу, каждую пульсацию, каждый вздох. Она была вся моя. В этот момент – полностью моя.
– Смотри на меня, – повторил я.
Она открыла глаза. Мокрые, блестящие, любимые. В них – доверие. Такое, которого я не заслуживал. Но она давала.
Я ускорился. Не жестко – глубоко. Каждый толчок отдавался в ней, в её стонах, в её пальцах, впившихся в мои плечи, в её бёдрах, которые сами поднимались навстречу, в её теле, которое выгибалось дугой, прижимаясь ко мне всем весом.
Я чувствовал, как внутри неё всё сжимается. Как она приближается к краю. Как её дыхание сбивается, становится поверхностным, как она начинает шептать что-то неразборчивое, как её ногти впиваются в мою спину так сильно, что, наверное, идёт кровь.
– Я сейчас, – прошептала она. – Лев, я…
Она кончила с криком. С громким, постыдным, прекрасным криком, который я слышал уже сотни раз, но каждый раз он был новым. Её тело выгнулось, голова запрокинулась, волосы рассыпались по ковру, а внутри она сжалась вокруг меня так сильно, что я не мог двигаться. Пульсировала, сжимала, не отпускала.
Я смотрел на неё. На её лицо в момент оргазма – беззащитное, открытое, красивое. И чувствовал, как что-то во мне обрывается, сжимается, взрывается.
Я кончил в неё. С хрипом, с рывком, вжимаясь в неё так, что наши тела стали одним. Чувствовал всё – её жар, её пульсацию, её слёзы на своих щеках, её дыхание в своём рту, её сердце, бьющееся где-то под моей грудью.
Она была вся моя. В этот момент – без остатка.
Я не выходил из неё. Лежал на ней, тяжелый, мокрый от пота, чувствовал, как её пальцы гладят мою спину, как её дыхание постепенно выравнивается, как она расслабляется подо мной.
– Ты тяжелый, – прошептала она.
– Знаю, – сказал я.
– Не хочу, чтобы ты убирался.
– Я и не собирался.
Я перекатился на бок. Притянул её к себе, обнял, уткнулся носом в её волосы. Они пахли потом, слезами, сексом – всем тем, что было между нами за этот месяц. И этим запахом я мог дышать вечно.
– Лев, – сказала она.
– М-м-м?
– Я не хочу быть твоей игрушкой.
– Ты не игрушка, – сказал я. – Ты – моя женщина.
Она подняла голову. Посмотрела на меня. В глазах – всё ещё слезы, но уже другие. Не боли. Не страха. Чистые.
– Ты правда меня любишь? – спросила она. Тихо, как будто боялась, что громкий голос разрушит эту хрупкую правду.
– Правда, – сказал я. – Хотя сам не знаю, что с этим делать.
Она улыбнулась. В первый раз за этот вечер. И я понял, что ради этой улыбки готов на всё.
– Я тоже не знаю, – сказала она. – Но, наверное, разберёмся.
Я поцеловал её. В лоб. В нос. В губы.
– Разберёмся, – сказал я.
34
Месяц назад я проснулся на ковре в собственной спальне с женщиной, которая пришла ко мне продаваться, а осталась – потому что любит. И я, мать вашу, люблю её.
Впервые в жизни – по-настоящему.
Я смотрю на себя в зеркало. Тот же костюм. Те же часы. Те же глаза. Но что-то изменилось. Что-то внутри перестроилось, сдвинулось, встало на новое место.
Раньше я просыпался с мыслью: что сегодня я возьму. Контракт. Компанию. Женщину. Власть. Всё, что можно взять, я брал. И это было смыслом. Единственным.
Теперь я просыпаюсь и первое, что делаю, – смотрю на неё. На Дашу.
На её лицо, разметавшееся по подушке. На волосы, которые она больше не красит краской из коробки – теперь их приводит в порядок мастер. На губы, которые перестали быть бесцветными и потрескавшимися – потому что она наконец-то пьёт достаточно воды, не экономит на кремах и может себе позволить самое лучшее.
Она изменилась. Она распускалась, как цветок, который всю жизнь рос в тени, а потом вдруг оказался на солнце.
Она просто перестала прятаться.
Перестала сутулиться, натягивать на себя балахоны, чтобы никто не видел её прекрасных бёдер, её груди, её живота, который я целую каждую ночь. Теперь она ходит по дому в моих рубашках, распахнутых нараспашку, и я могу смотреть на неё часами.
Я нанял ей лучшего массажиста в городе. И спа-терапевта. И тренера по осанке – не чтобы она худела, а чтобы спина перестала болеть после двадцати лет работы на коленях.
Она сначала отказывалась. Я сказал: «Ты теперь моя женщина. Моя женщина достойна самого лучшего».
И теперь я смотрю, как она улыбается – расслабленно, по-детски.
Я кайфую от этого. Сука, как же я кайфую.
Не от секса – хотя секс отличный. А от того, что ей хорошо. От того, что она не боится. От того, что по утрам она первой тянется ко мне, а не я к ней. От того, что она смеётся. Громко, заразительно, откидывая голову назад, и в этом смехе – вся она, настоящая, без брони, без масок, без вечной готовности к удару.
Я смотрю на неё и понимаю: я не хочу её прятать. Я не хочу, чтобы она оставалась в этой квартире, пока я на работе. Я хочу, чтобы все знали. Чтобы весь город знал: эта женщина – моя. И я – её.
Репутация для мужчины это всё.
Раньше репутация для меня означала одно: меня боятся. Меня уважают. Меня не переходят дорогу. Моё имя открывает двери, закрывает рты, заставляет яйца сжиматься у тех, кто посмел встать на пути.
Теперь я хочу другого.
Я хочу, чтобы моя репутация означала: я – человек, на которого можно положиться. Я – мужчина слова.
По статистике самые лакомые сделки доверяют семейным людям.
Сегодня я впервые вывожу Дашу в свет.
Благотворительный вечер. Сбор средств для детских хосписов. Весь мой круг там будет. Партнёры, конкуренты, инвесторы, все, с кем я делаю бизнес, с кем делю миллиардные контракты, с кем пью виски после переговоров. Все, кто знает меня как Льва Барсова – человека, который берёт, ломает, побеждает. Сегодня они увидят меня другим.
Я заказал ей платье. Зелёное,под цвет её глаз. Туфли на каблуке. Украшения. Те, которые я подарил ей на прошлой неделе. Она плакала, когда открывала коробку. Сказала: «Никто никогда не дарил мне таких». Я сказал: «Теперь буду дарить чаще».
Она стоит перед зеркалом в спальне. Шикарно выглядит. Волосы уложены волнами ровными. Макияж как у женщины президента.
– Лев, – говорит она. Голос тихий, неуверенный. – Я не могу в этом выйти. Люди подумают…
– Что подумают? – спрашиваю я.
– Что я… что ты… – Она мнёт край платья пальцами. – Что у тебя вкус на женщин испортился.
Я подхожу к ней. Беру её за плечи, разворачиваю к себе. Смотрю в глаза – встревоженные, красивые.
– У меня великолепный вкус, – говорю я. – Ты – моя женщина. И я хочу, чтобы все это знали.
Она смотрит на меня, не веря. Я вижу, как она борется с собой, с этой привычкой быть невидимкой, быть той, кого стыдятся, кого прячут.
– Лев, – говорит она. – А если я опозорю тебя? Если я не умею вести себя в таких местах? Если я скажу не то, сделаю не так? Твои партнёры, твоя репутация…
– Моя репутация, – говорю я, и в голосе появляется та самая сталь, которая когда-то заставляла её сжиматься от страха, – моя репутация позволит мне привести на этот вечер любимую женщину. И если кто-то посмеет косо посмотреть на тебя – я сотру этого человека в порошок. Вместе с его бизнесом. Вместе с его жизнью. Я веду тебя туда, потому что я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Во всём. Не в спальне. В моей жизни.
Она молчит. Слёзы текут по щекам, но она улыбается.
– Ты… – начинает она. – Ты правда этого хочешь?
– Правда, – говорю я.
Она кивает. Вытирает слёзы. Смотрит на себя в зеркало, расправляет плечи, поднимает голову.
– Тогда я готова, – говорит она.
Я смотрю на неё. На её профиль, на её шею, на руки, которые она больше не прячет. Она стоит передо мной – красивая, сильная, живая. Та, которую я вытащил из тени.
Та, которая вытащила меня из пустоты.
Но просто вывести её в свет, как мою женщину, недостаточно. Я понял это вчера. Посреди ночи. И сегодня половину дня метался по ювелирным магазинам в поисках того самого кольца.
Я делаю шаг назад. Она смотрит на меня, не понимая.
– Лев? Что ты…
Я опускаюсь на одно колено. Прямо на ковёр, который она выбрала. Прямо перед ней. В смокинге, в который я влез, чтобы идти на благотворительный вечер.
Она замирает. Смотрит на меня сверху вниз. Глаза расширены, губы приоткрыты.
– Лев… – шепчет она. – Что ты делаешь?
Я достаю из кармана коробку. Маленькую, бархатную, тёмно-синюю. Открываю.
Внутри – кольцо, что я с таким трудом выбрал. С бриллиантом. Не вульгарным. Простым, чистым, прозрачным. Как она. Как её глаза, когда она смотрит на меня без страха.
– Даша, – говорю я. Голос хриплый, не мой. – Я не умею говорить красиво. Я не умею обещать. Я никогда этого не делал. Но с тобой…
Я замолкаю. Подбираю слова. Впервые в жизни я не знаю, что сказать. Я, который переигрывал королей в переговорных, который ломал любую оппозицию, который всегда знал, какие слова нужно сказать, чтобы получить желаемое, – сейчас я стою на коленях и не могу выдавить из себя ни хера.
– С тобой я понял, что всё, что у меня было до тебя, – не было, – говорю я. – Деньги, контракты, власть. Всё это пустота. А ты – живая. Ты – настоящая. Ты – та, ради которой я хочу стать другим. Не Львом Барсовым, которого боятся. А просто мужчиной, который любит свою женщину.
Она плачет. Слёзы текут ручьями, капают на платье, на ковёр, на мою руку. Она не вытирает их.
– Вставай...
– Не встану, – говорю я. – Пока не скажешь.
– Что скажу? – Она уже улыбается. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё то, что она не умеет прятать.
– Что ты выйдешь за меня, – говорю я.
Она смотрит на меня. Глаза мокрые, блестящие, любимые. Она протягивает руку. Пальцы дрожат.
– Надень, – говорит она. Голос тихий, но в нём – вся она. Без страха, без сомнений, без вечной готовности к удару.
Я достаю кольцо из коробки. Надеваю ей на палец. Оно подходит. Как будто всегда было её.
Она смотрит на свою руку. На кольцо. На меня. Плачет. Смеётся.
– Вставай теперь, – говорит она. – Опоздаем на благотворительный вечер. Партнёры обидятся.
Я встаю. Беру её за талию, притягиваю к себе. Целую. Долго, глубоко, не обращая внимания на её слёзы, на тушь, которая потекла, на время, которое уходит.
– Пусть подождут, – говорю я. – Это важнее.
Она улыбается. В её глазах – всё. Моя жизнь. Моя женщина. Моё будущее.
Я смотрю на неё и понимаю: репутация, которую я строил двадцать лет, – ничто. Контракты, которые я рвал зубами, – пыль. Власть, которой я обладал, – детский лепет.
Потому что настоящая сила – это когда ты стоишь на коленях перед женщиной, которая тебя любит, и чувствуешь себя не слабым – свободным.
– Идём, – говорю я. Беру её за руку. – Покажем им, какую женщину я выбрал.
Она кивает. Расправляет плечи. Поднимает голову.
И мы идём. Вдвоём.
Эпилог
Даша.
Два года спустя.
Я сижу на веранде, смотрю, как солнце садится за соснами, и не могу поверить, что это моя жизнь.
Рядом, в шезлонге, спит Лев. Раскинулся, как большой кот, одну руку закинул за голову, другой придерживает сына – наш трёхмесячный комочек, который сопит у него на груди.
Я смотрю на них – огромного мужчину с тёмными волосами, которые уже тронула седина, и крошечного младенца с пухом на голове – и у меня сжимается горло.
Я никогда не думала, что увижу это. Льва – с ребёнком. Нашего ребёнка.
Когда я сказала ему, что беременна, он смотрел на тест полминуты. Молча. Я боялась, что он скажет что-то вроде «поздно» или «я не готов». Он сказал: «Ну наконец-то». И поцеловал меня. А потом всю ночь гладил мой живот и говорил, что теперь у него есть всё. Что ему больше ничего не нужно.
Я родила сына в марте. Лев назвал его Кириллом. В честь отца, которого он никогда не знал. Он держал меня за руку в родзале, что-то шептал, вытирал пот со лба, хотя сам был бледнее меня. А когда малыш закричал, я увидела, как по щеке Льва скатилась слеза. Он отвернулся, вытер её, но я успела увидеть. И запомнила навсегда.
Кирилл – копия отца. Те же тёмные глаза, тот же тяжёлый взгляд, который уже сейчас, в три месяца, заставляет взрослых улыбаться и отводить глаза. Та же упрямая складка между бровями. Та же улыбка, которой он улыбается, когда Лев берёт его на руки после работы. Я смотрю на них и понимаю: это – моё настоящее. Не деньги, не дом, не кольцо на пальце. А эти двое. Мои мужчины.
Катя приедет сегодня вечером. Я жду её, как всегда, с волнением.
Два года – это много. Два года – это целая жизнь.
Она изменилась. Не сразу, не в один день. После той истории с Баграмяном она замкнулась, ходила по квартире тенью, не смотрела в глаза ни мне, ни Льву. А потом начала учиться.
Я до сих пор не знаю, что именно Лев ей сказал. Они сидели в его кабинете два часа. Я подслушивала под дверью, как дура, но слышала только тихие голоса. Когда она вышла, глаза были красные, но в них – что-то новое. Твёрдое.
Она подошла ко мне, обняла – впервые за долгое время – и сказала: «Мам, я дура. Прости».
Больше она не искала богатых парней. Не мечтала о хрустале и яхтах. Перевелась на бюджет в хороший вуз, училась.
Теперь она заканчивает институт. В прошлом месяце выиграла грант на стажировку в Европе. Лейпциг. Полгода. Она показывала мне письмо, тряслась, кричала: «Мам, я сама! Понимаешь? Сама!». Я плакала. Она плакала. Лев стоял в дверях, смотрел на нас, качал головой и говорил: «Бабы, с ума посходили».
Она улетает через неделю. Я боюсь. За неё, за расстояние, за то, что она там одна. Но она уже не та девочка, которая села пьяной за руль чужой машины. Она – взрослая. Сильная. Моя дочь.
Я слышу как кто-то пришёл. Иду в дом.
Катя стоит в прихожей. С рюкзаком. Улыбается во весь рот.
– Мам! – бросается ко мне, обнимает, пахнет дождём, корицей и чем-то ещё, тем, что всегда было только её.
– Ты чего мокрая? – говорю я. – Зонт забыла?
– Ага, – смеётся она. – Как всегда.
Она проходит в гостиную, видит Льва с Кириллом, останавливается. Смотрит. Улыбается.
– Ого, – говорит тихо. – Он и правда спит с ним?
– Всегда, – говорю я. – Не отдаёт.
Катя подходит, садится на край шезлонга, смотрит на брата. Лицо у неё мягкое, тёплое, такое, каким я не видела её много лет.
– Он похож на него, – говорит она. – На Льва. Вылитый.
– Знаю, – говорю я. – Только характером пока в меня. Спит спокойно.
Катя смеётся. Протягивает руку, осторожно касается щеки Кирилла. Он шевелится, хмурится во сне, но не просыпается.
– Мам, – говорит она. – Я хочу тебе кое-что сказать.
Я смотрю на неё. В её глазах – серьёзность, которой я раньше не видела.
– Я горжусь тобой, – говорит она. – Не потому, что ты вышла замуж за богатого. А потому, что ты… ты всегда была сильной. Ты меня вытащила. Ты меня спасла. Я тогда не понимала, а теперь понимаю.
У меня слёзы наворачиваются. Я не хочу плакать, но они текут сами.
– Катя…
– Нет, дай сказать, – перебивает она. – Я была дурой. Я думала, что богатый мужик – это счастье. Что деньги – это всё. А ты… ты всю жизнь работала, тянула меня, отказывала себе во всём. И ты нашла его. Не потому что он богатый. А потому что он – хороший. Он тебя любит. И я… я рада, что у тебя есть он.
Она смотрит на Льва. На его спящее лицо, на руку, которая обнимает Кирилла, на седину в волосах.
– Он хороший, – говорит она тихо. – Я сначала не понимала. Думала, богач скучающий, который купит и выбросит. А он… он нас не бросил.
Я обнимаю её. Мы сидим так, молчим. Кирилл просыпается, начинает кряхтеть. Лев открывает глаза, смотрит на нас – заплаканных, обнявшихся, – хмурится.
– Чего ревёте? – голос хриплый, спросонья.
– Так, – говорю я. – Женские дела.
Он смотрит на Катю. Она смотрит на него.
– Привет, – говорит она.
– Привет, – говорит он. – Сдала экзамен?
– На пятёрку, – улыбается она.
– Молодец, – говорит он. – А то я думал, зря деньги платил репетиторам.
Она смеётся.
– Спасибо, – говорит она тихо. – За всё.
Он молчит. Потом кивает.
– Не за что, – говорит. – Ты – моя дочь теперь. Хочешь ты этого или нет.
Она улыбается. Я смотрю на них и чувствую, как сердце разрывается от счастья.
Вечером мы сидим на веранде. Лев сам жарит мясо на гриле, Катя накрывает на стол, я кормлю Кирилла. Солнце уже село, зажглись фонари, пахнет дымом и травами.
– Мам, – говорит Катя. – А ты счастлива?
Я смотрю на Льва. Он стоит у мангала, переворачивает мясо, щурится от дыма. Он выглядит как мужчина, который жарит шашлык для своей семьи. Не генеральный директор. Не Лев Барсов. Просто мой муж.
– Счастлива, – говорю я. И это правда.
Кирилл засыпает у меня на руках. Лев подходит, забирает его, укладывает в переноску. Потом садится рядом, обнимает меня, прижимает к себе.
– Ты чего сегодня плакала? – спрашивает тихо, чтобы Катя не слышала.
– От счастья, – говорю я.
Мы сидим на веранде, смотрим на звёзды. Лев рассказывает Кате про Лейпциг, про то, где жить, как не попасть в дурацкие ситуации, кому звонить, если что-то случится. Она слушает, кивает, спорит, смеётся.
Я смотрю на них и вспоминаю ту ночь, когда я стояла под дверью Катиной комнаты и слышала её плач. Вспоминаю тот день, когда я надела дешёвое платье из секонда и пошла продаваться. Вспоминаю, как Лев рвал моё платье, смывал макияж, как я стояла перед ним голая, готовая на всё.
Я не жалею. Ни о чём не жалею. Потому что это привело меня сюда. В этот дом. В эту жизнь. К этим людям.
Я смотрю на небо, и мне кажется, что звёзды сегодня светят ярче. Или это просто я – наконец-то научилась их видеть.
Я – Даша Барсова. Мне сорок пять. У меня есть муж, которого я люблю. Сын, которого я родила в сорок четыре. Дочь, которая летит в Европу осуществлять мечты.
А завтра будет новый день. Обычный день. Счастливый день.
Таких у меня теперь много.
Каждый день.
