Текст книги "Босс. Полный клининг (СИ)"

Автор книги: Роза Чайная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

27

Он смотрит на меня.

Весь коридор замер. Партнёры что-то говорят ему, но он не слышит. Секретарша вскочила, держит папку, не знает, куда деть глаза. А он смотрит. В его глазах – узнавание. И торжество.

Я сижу, вжавшись в кожаную обивку, и чувствую, как бельё сдавливает рёбра, как тональный крем стягивает лицо, как чулки впиваются в бёдра. Я – муляж. Я – кукла, которую он заказал и которая сама пришла к нему в руки.

Он отворачивается. К партнёрам. Что-то говорит, улыбается, жмёт руки. Деловой, уверенный, хозяин. А я сижу и жду, когда он меня позовёт. Или прогонит. Или просто пройдёт мимо, и я останусь здесь, на этом кожаном диване, который сама пылесосила, с лицом, которое стоило мне последних денег, с телом в чужой броне.

Он уходит.

Партнёры идут к лифту, он провожает их, что-то говорит на прощание. Двери закрываются. Тишина. Он стоит спиной ко мне. Секунда. Две.

Потом поворачивается и идёт по коридору. В свой кабинет. Не глядя на меня. Дверь закрывается.

Я смотрю на медную ручку. Я мыла её. Я знаю, как блестит металл, если тереть тряпкой с нашатырём. Теперь она закрыта. За ней – он. А я здесь.

Секретарша не смотрит на меня. Стучит по клавишам, но я вижу – её плечи напряжены. Она не знает, что делать. Я не знаю, что делать. Встать? Уйти? Ждать?

Ждать.

Дверь открывается.

Из кабинета выходит парень. Молодой, в сером костюме, с планшетом в руках. Я не помню его. Его не было, когда я мыла полы. Новый. Ассистент, наверное. Или кто-то ещё.

Он подходит ко мне. Смотрит. Взгляд спокойный, деловой. Не оценивающий – просто фиксирующий.

– Даша? – спрашивает.

Киваю.

– Пойдёмте со мной.

Не в кабинет. В другую сторону. К служебному лифту. Я знаю этот коридор – я мыла его по утрам, когда никого не было. Сейчас он пустой. Наши шаги гулко отдаются от стен.

Ассистент нажимает кнопку. Лифт открывается. Я захожу. Он остаётся снаружи.

– Вниз езжайте, на парковку. Вас там будут ждать, – говорит.

Двери закрываются. Я смотрю на своё отражение в металлической панели. Женщина в чёрном платье, с чужим лицом, с глазами, полными стыда.

Лифт едет вниз. Я считаю этажи. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Подземный.

Двери открываются.

Я выхожу. Оглядываюсь.

Он стоит у чёрной машины. Большой, низкой, с затемнёнными стёклами. Опирается плечом о дверь, руки в карманах брюк. Смотрит на меня.

Я иду к нему. Каблуки стучат по бетону, гулко, как выстрелы. Платье облегает бёдра, чулки скользят, бельё сдавливает рёбра. Я чувствую себя на сцене. На эшафоте.

Подхожу. Останавливаюсь в двух шагах. Смотрю на него снизу вверх. Он выше. Намного.

Молчит. Разглядывает. Медленно, с головы до ног. Мои волосы, уложенные в салоне за три тысячи. Моё лицо, покрытое слоем тонального крема. Мои губы, накрашенные вишнёвой помадой. Моё платье из секонда. Мои ноги в чулках. Мои туфли на шпильках, которые я купила на рынке за тысячу двести.

– Садись, – говорит. Открывает заднюю дверь.

Я сажусь. Кожа сидений холодная, мягкая, пахнет деньгами. Он обходит машину, садится рядом. Водитель – я не заметила, но он есть – трогается.

Мы едем. Молчим. Я смотрю в окно, но ничего не вижу. Только отражение его профиля в стекле. Тёмные волосы, тяжёлая челюсть, губы сжаты. Он не смотрит на меня. Я не смотрю на него.

Машина останавливается. Я не знаю, где мы. Выезд из гаража, свет, потом снова подземный паркинг. Он выходит. Я жду.

Он открывает мою дверь и мы проходим к нему в дом. Только переступаем порог, он говорит:

– Подойди.

Я подхожу. Он берёт меня за подбородок. Поворачивает лицо к свету. Я чувствую его пальцы на своей щеке, на слое тонального крема, который должен был сделать меня красивой.

– Что это? – спрашивает. Голос спокойный, но в нём – металл.

– Макияж, – говорю.

– Смой.

Я не понимаю.

– В ванной. Смой всё это уродство. Я хочу видеть твоё лицо. Не эту маску.

Смотрю на него. На его глаза – тёмные, спокойные, безжалостные.

– Я… – начинаю.

– Ты слышала, – перебивает. – Иди. Ванная направо.

Я иду. Ноги не слушаются. Каблуки скользят по паркету. Нахожу дверь. Захожу. Ванная – белая, стерильная, зеркальная. Беру мыло – жидкое, в стеклянном флаконе. Начинаю смывать.

Тональный крем плывёт, течёт по лицу мутными ручьями. Тушь растекается, заливает глаза, я тру, тру, и вода становится серой, чёрной, розовой. Я смываю себя. Ту, которую создала. Ту, за которую заплатила последнее.

Остаюсь я.

Я выхожу из ванной. Мокрая, без макияжа, в чужом платье, которое теперь смотрит на меня из зеркала в коридоре – чёрное, дешёвое, смешное.

Он стоит у окна. Поворачивается. Смотрит.

Молчит.

Подходит. Берёт меня за плечо. Разворачивает. Расстёгивает молнию на спине. Я слышу, как трещит ткань, как он тянет платье вниз. Оно падает к моим ногам. Я стою в белье. В том, что покупала в бутике. Чёрном, утягивающем. Которое должно было сделать меня другой.

Он смотрит. На мои плечи, на грудь, на бёдра, которые держит бельё.

– Это тоже сними, – говорит.

Я смотрю на него. В его глазах – не вожделение. Что-то другое. Требование. Право.

Пальцы дрожат. Я расстёгиваю бюстгальтер. Он падает на пол. Грудь – тяжелая, бледная, с тёмными сосками. Я не прикрываюсь. Не имею права.

Он наклоняется. Поднимает с пола моё платье. Рвёт. Ткань трещит, разлетается на куски. Бросает в корзину.

Чулки. Трусы.

Я снимаю всё. Стою перед ним голая. В мокрых волосах, с лицом без макияжа, с телом, которое он уже видел много раз.

– Вот так лучше, – говорит. Голос низкий, спокойный. – Теперь ты это ты. С такой тобой я познакомился и такую тебя я хочу.

Я стою перед ним. Голая. Беззащитная. Стыд жжёт щёки, но я не отвожу взгляд. Смотрю в его глаза – тёмные, глубокие, бездонные.

Он берёт меня за руку. Ведёт к кровати. Она огромная, белая, как облако. Он садится на край, смотрит на меня. Я стою перед ним, дрожу, не знаю, куда деть руки.

– Садись, – говорит. И я сажусь рядом.

Он поворачивается ко мне. Берёт моё лицо в ладони. Смотрит долго, внимательно, как будто видит впервые.

– Зачем ты пришла? – спрашивает. Голос тихий, без давления. И это страшнее, чем крик.

– Мне нужны деньги, – говорю. Горло пересохло, слова царапаются.

28

– Сколько?

– Три миллиона.

Он не моргает. Не спрашивает зачем. Ждёт.

– Это… – я замолкаю, сглатываю. – Катя, моя дочь, она разбила машину сына Баграмяна. Она должна три миллиона за ремонт. Ей дали десять дней. Если не отдаст... Её уже… уже били.

Слова вылетают комками, я не могу их удержать. Он слушает. Не перебивает. Пальцы гладят мои скулы, большие пальцы водят по щекам, стирают остатки влаги.

– Они её душили, – продолжаю я. – Синяки на шее, на лице. Она пришла домой, закрылась в комнате и плакала. Она… она меня презирает. Всегда презирала. Но пришла ко мне. Потому что больше не к кому.

Голос ломается. Я закрываю глаза, чтобы не видеть его лица.

– У меня нет таких денег. У меня вообще ничего нет. Только моя квартира, которую я снимаю, и руки, которыми я мою полы. И ты… ты предложил. Квартиру на Патриках. Деньги. Я отказалась. А теперь пришла. Потому что Катя... Потому что если я не достану эти деньги, её…

Я замолкаю. Не могу сказать.

Он молчит. Я открываю глаза. Смотрю на него.

– Это мелочи, – говорит он. Спокойно, без раздумий. Как будто речь не о трёх миллионах, а о трёхстах рублях. – Я улажу этот вопрос за десять минут.

Я смотрю на него, и не верю. Не могу поверить.

– Но есть условие, – продолжает он.

– Какое?

– Ты увольняешься. Переезжаешь ко мне. Живёшь здесь. Спишь в моей постели. Ешь за моим столом. Будешь моей. Полностью. Без оговорок.

Я смотрю на него. В его глаза. Тёмные, спокойные, безжалостные. И понимаю: выбора нет. Не было. С того момента, как Катя села за руль этой машины.

– Да, – говорю я. И это слово выходит сухим, пустым, как осенний лист.

Он кивает. И я жду. Жду, что сейчас он бросит меня на кровать, развернёт, войдёт жёстко, грубо, как в подсобке. Как на подоконнике. Как там, где он брал меня, не спрашивая. Я жду боли. Жду наказания за то, что продалась. Я закрываю глаза, готовлюсь.

Но вместо этого я чувствую его губы на своём плече.

Нежные. Мягкие. Они касаются кожи едва-едва, как будто я – из стекла, как будто он боится разбить. Я вздрагиваю, открываю глаза. Он смотрит на меня. Взгляд изменился. В нём нет власти, нет требования. Есть что-то другое. Тёплое. Глубокое.

Его губы скользят выше, по шее, по тому месту, где бьётся пульс. Я чувствую его дыхание – горячее, ровное. Не торопливое. Он медленно ведёт губами по моей коже, и каждый сантиметр, которого он касается, начинает гореть. Не от стыда. От другого. От того, чего я не знала.

Его руки ложатся мне на спину. Не грубо, не сжимая – просто лежат, гладят, водят по позвоночнику, по лопаткам, по пояснице. Пальцы мягкие, тёплые, они не торгуются, не требуют.

Они просят.

Я не понимаю этого языка. Я знаю только грубость, только спешку, только «терпи» и «смотри». А он не говорит ни слова. Только дышит.

И я дышу в такт.

Он толкает меня на кровать медленно, осторожно, как будто укладывает ребёнка. Мои волосы распускаются по подушке, мокрые, тяжёлые. Он смотрит на них, берёт прядь, подносит к лицу. Нюхает. Закрывает глаза. Потом открывает и смотрит на меня.

И в его взгляде – не торжество победителя.

Восхищение. Я не знаю, что с этим делать.

Он наклоняется. Целует мои веки. Правый, потом левый. Губы сухие, тёплые, мягкие. Потом – переносицу. Потом – губы. Не врываясь, не требуя. Просто касаясь. Я чувствую его вкус – кофе, кожа, что-то горькое. И в этом поцелуе нет спешки.

Нет приказа?

Есть что-то, от чего у меня сжимается горло и текут слёзы.

Он отстраняется. Смотрит.

– Ты плачешь? – спрашивает.

– Я не знаю, – шепчу.

Он вытирает слёзы пальцами. Осторожно, как будто они стоят дороже всего, что у него есть.

– Не плачь, – говорит. – Ты не продаёшься. Ты спасаешь дочь. Это разное.

Я смотрю на него и не понимаю. Этот человек – тот, кто трахнул меня в подсобке, кто перешагнул через меня на полу, кто сказал «я так решил» – сейчас смотрит на меня так, будто я – не вещь.

Будто я – женщина.

29

. С криком, с судорогой, с пальцами, вцеплёнными в его волосы, с бёдрами, которые сами поднимаются навстречу, с головой, которая запрокидывается, и я вижу только потолок, белый, бесконечный.

Волна накрывает меня, и я плыву. Долго, медленно, как в тёплом море.

Он поднимается. Смотрит на меня. Губы блестят. Я смотрю на него, и мне не стыдно. Впервые не стыдно.

Он ложится рядом. Обнимает меня. Прижимает к себе, к своей груди, к своему сердцу, которое бьётся так же сильно, как моё. Я чувствую его член – твёрдый, пульсирующий, прижатый к моему бедру. Он хочет меня. Но не берёт.

– Ты… – начинаю я.

– Не сейчас, – говорит. Целует меня в лоб. – Ты устала. Отдохни.

Я смотрю на него. Не понимаю.

– Но ты…

– Я подожду, – говорит он. – Ты никуда не уходишь. У нас есть время.

Он гладит меня по волосам, по спине, по плечу. Я лежу в его руках, голая, мокрая, с лицом, опухшим от слёз, с телом, которое он только что довёл до такого оргазма, какого у меня не было никогда. И я не чувствую себя шлюхой. Не чувствую себя проданной.

Я чувствую себя женщиной. Которую впервые в жизни взяли не грубостью, а нежностью.

Я закрываю глаза. Его рука на моей спине, его дыхание на моём затылке.

– Ты увольняешься завтра, – говорит он. Не спрашивает.

– Да, – шепчу.

– Переезжаешь сюда.

– Да.

– Катю мы тоже заберём. Пока ей нельзя оставаться одной.

Я молчу. Слёзы снова текут.

– Спасибо, – шепчу я.

– Не за что, – говорит он. – Ты не продалась, Даша. Ты пришла. Это разное.

Я засыпаю в его руках. И впервые за много лет мне не снится ничего. Только тепло. Только его руки. Только его дыхание.

Утром я проснусь, и деньги будут на карте. Я позвоню Кате, скажу, что всё в порядке, что она спасена. Она будет молчать. Потом спросит: «Как?» И я не смогу ответить.

Но сейчас я сплю. И мне хорошо. Впервые. В жизни.

30

Лев

Я решил вопрос с этим уёбком за один звонок.

Достаточно было сказать его заму пару слов. Не угроз – просто фактов. Что Баграмян должен мне. Что я не прощаю долги. Что если его люди ещё раз приблизятся к моей женщине или её дочери – я не буду разбираться через юристов. Я приеду сам. И разберусь по-другому.

Через сорок минут Баграмян перезвонил сам.

Голос уже не вкрадчивый – пришибленный. Он всё понял. С кем связался. Кого задел. Какие могут быть последствия.

Я не кричал. Не угрожал. Я просто объяснил ему, как устроен мир. Что есть люди, которых он может давить. И есть люди, которые давят его. И что прямо сейчас он разговаривает с тем, кто находится на несколько этажей выше.

Он извинялся. За себя. За сына. За своих людей, которые перестарались. Говорил, что это недоразумение, что машина уже починена, что девочку больше никто не тронет. Что он лично проследит.

Я слушал его лепет и чувствовал знакомое удовлетворение. Когда ты ставишь на место того, кто посмел встать у тебя на пути.

Деньги он возвращать не предлагал – понимал, что это оскорбление. Просто закрыл вопрос. Мгновенно. Как будто его и не было.

Я смотрел, как моя женщина, Даша, принимала звонок от дочери, когда всё закончилось. Как её лицо сначала побелело, потом порозовело, потом по щекам потекли слёзы. Она не кричала от радости – она плакала тихо, прижимая телефон к уху, кивая, хотя дочь её не видела.

– Всё хорошо, – шептала она. – Всё хорошо, Катенька. Я же говорила. Всё будет хорошо.

Она сбросила. Посмотрела на меня. Глаза мокрые, губы дрожат.

– Спасибо, – сказала она.

Я смотрел на неё и чувствовал то, чего не чувствовал никогда. Не власть. Не победу. Что-то другое. Тёплое. Живое.

Сука. Как же это бесило.

Она прожила у меня уже месяц.

Я просыпался с ней, уходил на работу, возвращался – она была здесь. В моей постели, на моей кухне, в моей ванне.

Её запах въелся в простыни. В полотенца. В мои рубашки, которые она гладила по утрам, потому что ей было нечего делать, а без дела она сидеть не умела.

Сначала я думал, что это пройдёт.

Что я насыщусь. Что мне надоест её тело, её глаза, её тихий голос, которым она говорила «доброе утро» и «кофе будешь?».

Не прошло. Не надоело.

И это бесило.

Первую неделю я трахал её так, будто хотел выебать всю ту злость, которая копилась во мне годами.

Она пришла ко мне голая, беззащитная, готовая на всё. И я брал.

Каждую ночь. Каждое утро. Иногда днём, когда возвращался пообедать.

Она не сопротивлялась. Никогда. Сначала я думал – страх. Потом понял: не страх. Другое. Она хотела. Так же, как я.

Я бросал её на кровать лицом вниз, входил сзади, без предисловий, одним толчком – на всю глубину. Она вскрикивала, хваталась за простыни, выгибалась. А я держал её за бёдра, за талию, за волосы, наматывал на кулак и тянул, чтобы видеть её лицо.

– Смотри на меня, – рычал я. – Смотри, кто тебя трахает.

Она смотрела. Глаза мокрые, губы приоткрыты, дыхание сбито. Она не отводила взгляд. Никогда. Даже когда я входил особенно глубоко, даже когда она уже кричала, сжимаясь вокруг меня, – она смотрела.

И это заводило меня до безумия.

Я трахал её на кровати, на полу, на кухонном столе, уронив на пол тарелки с ужином. Я трахал её в душе, прижав лицом к холодному кафелю, вода стекала по её спине, смешиваясь с потом, и она стонала, не сдерживаясь, потому что знала – мне нравится, когда она громкая.

Я заставлял её кончать снова и снова. Пальцами, языком, членом. Доводил до края, останавливался, заставлял просить. Она не умела просить. В первый раз просто закусила губу и отвернулась. Я развернул её обратно.

– Проси, – сказал я.

– Пожалуйста, – прошептала она.

– Громче.

– Пожалуйста, Лев, трахни меня.

Я вошёл. Она кончила через три секунды – с криком, с судорогой, с ногтями, впившимися мне в плечи.

К концу первой недели я знал её тело лучше, чем она сама.

Знал, где у неё самая чувствительная точка на шее – чуть ниже уха, там, где кожа особенно тонкая. Достаточно было провести губами, и она выгибалась дугой. Знал, как её грудь реагирует на прикосновение – соски твердели от первого же касания, даже если она делала вид, что спит. Знал, сколько времени нужно, чтобы довести её до первого оргазма пальцами – три минуты, если не торопиться, и одна, если я хотел увидеть, как она ломается.

Она кончала легко. Легче, чем любая женщина, которая была у меня до неё. Достаточно было войти в неё сзади, прижать к стене, прошептать на ухо: Сделай это для меня – и она кончала. Сразу. С диким, постыдным стоном, который она пыталась зажать, но не могла.

Я любил этот стон. Любил, когда она не сдерживалась. Любил, когда она царапала мою спину, когда впивалась ногтями в ягодицы, когда кричала моё имя так, что, наверное, было слышно на улице.

Она была грязной. В постели – грязной. Не стеснялась. Не играла. Просто хотела. Хотела так, как никто до неё. И это было лучшее, что случалось со мной в сексе.

Но что-то менялось.

Я заметил это на второй неделе.

31

Я возвращался с работы уставший, злой после переговоров, и хотел одного – завалить её на кровать, войти и забыться. Она лежала рядом, смотрела на меня, и вместо того чтобы наброситься, я вдруг поймал себя на том, что просто обнимаю её.

Прижимаю к себе. Утыкаюсь носом в её волосы. И дышу.

Просто дышу. Чувствую её тепло, её запах, её дыхание на своей груди. И не хочу ничего другого.

Это было настолько чуждо, что я сначала не понял, что со мной. Я никогда не обнимал женщин после секса. Максимум – отворачивался и засыпал. А здесь я лежал, прижимал её к себе, гладил по спине, и мне не хотелось никуда уходить, ни о чём думать, ничего решать.

Всё это было слишком. Слишком нежно. Слишком по-бабьи. Я должен был ненавидеть это чувство. Я ненавидел его. Но оно не уходило.

Однажды утром я проснулся раньше неё. Лежал, смотрел на её лицо – без макияжа, с припухшими от сна губами, с волосами, разметавшимися по подушке. Она была как всегда. Обычной. С морщинами в уголках глаз.

Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, тяжёлое, мешающее дышать. Я не знал, как это называется. Я не хотел знать. Я просто лежал и смотрел, пока она не открыла глаза.

– Ты чего? – спросила она сонно.

– Ничего, – сказал я. И поцеловал её. В лоб. Как ребёнка.

Она улыбнулась. Улыбнулась так, как никогда раньше. Без страха, без напряжения, без этой вечной готовности к удару. Просто улыбнулась. И я понял, что она перестала меня бояться.

Это случилось не в один день. Не после какого-то конкретного разговора. Просто в какой-то момент она перестала вздрагивать, когда я входил в комнату. Перестала замирать, когда я подходил сзади. Перестала смотреть на меня как на хищника, который может укусить в любой момент.

Она начала трогать меня первой. Не в сексуальном смысле – просто. Проводила рукой по моей спине, когда я проходил мимо. Поправляла воротник, когда я собирался на работу. Оставляла руку на моём плече, когда мы смотрели телевизор.

Я не знал, что это такое. Я никогда не жил с женщиной. Не по-настоящему. Были те, кто оставался на ночь, но утром я всегда уходил первым. Или они уходили. Моя постель всегда была пустой. Моя квартира – тихой. Моя жизнь – свободной.

Я думал, что это свобода. Теперь я понимал – это пустота.

В тот день я вернулся с работы раньше обычного.

Я решил, что можно расслабиться. Приехал домой, зашёл в лифт, поднялся на этаж.

Открыл дверь ключом.

И сразу понял: что-то не так.

В прихожей пахло чужими духами. Дорогими. Те, которые я дарил Лене, моей содержанке, про которую я совсем забыл, на день рождения. Летучие, сладкие, с ноткой ванили.

Я замер. Прислушался.

Из гостиной доносился голос. Женский. Уверенный. Тот, который я слышал сотни раз. Который всегда знал, чего хочет, и всегда это получал.

– ...конечно, он меня не бросит, ты что. Мы пять лет вместе. А ты кто? Ты вообще кто такая?

Я зашёл в гостиную.

Лена сидела на моём диване. Развалилась, как хозяйка. Нога на ногу, дорогое платье, идеальная укладка, бриллианты в ушах – те, которые я дарил ей в прошлом году.

Даша стояла у окна.

Я видел её спину. Напряжённую, застывшую. Руки сжаты в замок перед собой. Волосы собраны в пучок, домашняя футболка, джинсы – та, кем она была до меня. Не накрашена, не прихорошена, без брони.

Она медленно обернулась.

На её лице не было лица. Вообще. Не слёз, не злости, не страха. Пустота. Такая полная, что у меня внутри всё оборвалось.

Она посмотрела на меня. Потом перевела взгляд на Лену. Потом снова на меня.

– Я не знала, – сказала она. Голос ровный, мёртвый. – Что у тебя есть кто-то.

Лена поднялась с дивана. Улыбнулась мне той улыбкой, которая раньше заставляла меня доставать кошелёк.

– Лев, милый, – сказала она. – Ты не говорил, что у тебя тут прислуга с проживанием.

Я смотрел на Дашу.

Она смотрела на меня.

В её глазах не было ничего. И это было страшнее, чем если бы она кричала, била посуду, собирала вещи.

Она просто смотрела на меня, и я видел, как внутри неё что-то умирает. То, что строилось месяц. То, что я даже не успел назвать.

– Даша, – сказал я.

Она покачала головой. Один раз. Медленно.

– Не надо, – сказала она.

Она пошла к выходу.

Я схватил её за руку. Она не сопротивлялась. Не вырывалась. Просто остановилась и посмотрела на мою руку на своём запястье. Потом на меня.

– Пусти, – сказала она.

Я смотрел в глаза Даши. И видел в них то, что видел когда-то в своих: человека, который больше не верит. Который знает, что чудес не бывает.

– Иди наверх, я сейчас поднимусь к тебе, – приказал и разжал пальцы.

Она послушалась. Не могла не подчиниться, она мне должна. Я её дочь из жопы вытащил. Она обязана мои приказы выполнять. Но в этот раз в груди болело от этого. Хуй знает что, но вздохнуть было больно.

Даша скрылась на лестнице. Щелчок. Дверь за ней закрылась. Она в спальне.

Лена подошла сзади, обняла, прижалась к моей спине.

– Лев, ну что ты совсем обо мне забыл? Не приезжаешь, не даришь подарки. Я – твоя девочка. Ты же помнишь, да?

Я стоял и смотрел на лестницу.

И чувствовал, как что-то внутри меня – то самое, тёплое, живое, что я пытался не замечать месяц, – сжимается в ледяной комок и падает в пустоту.

– Убирайся, – сказал я.

– Что?

– Вон, я сказал. Ищи себе нового папика.

Она не поняла. Смотрела на меня, хлопала ресницами, пыталась улыбнуться.

– Лев, ты чего? Я же…

Я развернулся. Посмотрел на неё. Она замолчала.

– Если через минуту ты не выйдешь из моего дома, я вынесу тебя сам.

Она побелела. Схватила сумочку. Вылетела за дверь, даже не застегнув до конца туфли.

А я пошёл наверх.