Текст книги "Босс. Полный клининг (СИ)"

Автор книги: Роза Чайная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

12

Сердце – бах.

Бах! Бах!

В ушах шум, в глазах темнеет.

Это он. Вася. Мой Вася.

Который приезжал в Ховрино в куртке и кроссовках. Который трахал меня скалкой на столе в муке на столе. Который… который…

Нет. Нет, нет, нет.

Не может быть. Это не он. Это ошибка. Просто похож. Просто темные глаза, просто лицо... просто ширина плеч. Мало ли мужиков с такими глазами? Мало ли у кого шрам над губой?

Этот мужчина вон в каком костюме. Дорогом. Такой костюм стоит как моя зарплата за год. За два года.

Это не он...

Я сейчас провалюсь сквозь землю. Только чтобы он не посмотрел. Только чтобы прошел мимо. Я сейчас стану маленькой, я стану невидимкой, я растворюсь, я… я…

Они идут прямо на меня.

Я пытаюсь отступить. Пятка скользит по мокрому паркету! Нога едет! Я машу руками, хватаюсь за воздух, за швабру, за ведро, за стену – за что угодно. Не сейчас!

Не падать! Не при нем! Только не при нем!

Он поднимает глаза. Смотрит прямо на меня.

Взгляды наши встречаются.

Мир сворачивается в трубочку. Звуки исчезают. Люди исчезают. Коридор исчезает. Остаются только его глаза. Темные. Глубокие.

Я смотрю в них, и в первую секунду – ничего. Пустота. Как на пустое место. Как на ведро с тряпками... Как на пятно на полу...

Но я успеваю заметить.

Секунда. Одна секунда. Моргнуть не успеть. Его зрачки дергаются. Расширяются. На долю мгновения в этих темных глазах вспыхивает что-то – узнавание.

Узнавание.

Я вижу. Я вижу, как он понимает, кто перед ним! Как его тело на долю секунды замирает. Как мышцы на скулах напрягаются. Как воздух застревает у него в груди.

Он узнал меня.

Он узнал!

А потом – щелчок. Как выключатель. Как дверь, которую захлопнули перед носом. Его лицо становится каменным. Глаза – стеклянными. Пустыми. Он отводит взгляд. Смотрит мимо меня. На ведро. На стену. На любого, только не на меня.

Он делает шаг в сторону. Обходит меня. Не замедляясь. Не поворачивая головы.

Я отступаю. Ноги не слушаются, ватные, чужие. Пятка снова скользит. Я дергаюсь, хватаюсь за воздух, за швабру, за ведро – всё мимо!

Руки скользят, пальцы ничего не ловят!

Я лечу.

Медленно. Как во сне.

Как в замедленной съемке! Вижу, как ведро отлетает в сторону, как вода выплескивается дугой, как швабра падает, выбивая из паркета звон. Пол, который приближается, темный, блестящий, холодный.

Вода обжигает холодом, заливает лицо, попадает на щëки, на волосы. Спецовка намокает, прилипает к телу, липнет к коже. Паркет твердый, колени взрываются болью, локти горят, подбородок саднит.

Я лежу распластанная.

Голоса смолкают.

Тишина наваливается такой плотной, что кажется – её можно потрогать руками. А потом тишина трескается. Где-то далеко, за стеклянными стенами, женский голос ахает – тонко, удивлённо.

Кто-то из мужчин смеётся, коротко, будто подавился. Шорох ткани, переступ ногами, чьи-то ботинки скрипят по паркету.

Я поднимаю голову.

Каждое движение – как под водой. Вода стекает с волос, заливается в глаза, щиплет, размывает всё вокруг. Моргаю, вытираю лицо тыльной стороной ладони, снова моргаю. В ушах шумит, голова тяжёлая, как чугунная.

Он стоит прямо передо мной.

Совсем близко.

Руку протянуть – и достану до его ботинок.

Я смотрю снизу вверх, задрав голову, потому что он высокий, а я на полу, в луже. Он смотрит на меня сверху вниз. Глаза – ни тепла, ни холода, смотрят как на незнакомку.

– Лев Кириллович, вы в порядке? – голос из-за спины, заботливый.

Он не оборачивается. Даже не поворачивает голову. Не смотрит на того, кто спросил. Делает шаг.

Перешагивает.

Через лужу, которая расползлась по паркету мутным озером.

Через мои руки – я их не успела убрать, они так и остались лежать на мокром полу, растопыренные.

Его ботинок проходит рядом, вплотную к моим пальцам. Я смотрю на подошву.

Он идёт дальше, не оглядываясь. Голоса удаляются, тают, смешиваются с шагами, с эхом в коридоре. Кто-то снова смеётся. Щёлкает зажигалка. Дверь переговорной открывается, пропускает шум, закрывается – и всё стихает.

Я остаюсь одна.

Лежу на мокром полу. Холод пробирается под кожу, к костям. Колени саднит, локти горят, в груди – пустота. Не боль. Не обида.

Пустота.

Такая, что дышать нечем.

Встать не выходит. Слишком больно ударилась. Усилием воли откидываю тело на спину. Смотрю в потолок. Белый, высокий, с точечными светильниками, которые горят ровным спокойным светом.

Это... Это просто не он. Да. Не он. Такой мужчина, как этот, никогда бы на меня не посмотрел.

13

Лев

Топорков сдох через сорок минут.

Перестал существовать как самостоятельная единица. Превратился в трясущуюся массу, которая только и могла, что выводить закорючки там, где я тыкал пальцем.

Я готовился к часу. Может, полутора. Старый хуй обожал разводить сопли, тянуть кота за яйца, делать вид, что у него ещё есть выбор.

Но сегодня я вошёл в такой раж, что к седьмой минуте его губы сжались в нитку.

К двадцатой голова заходила вверх-вниз, как у ебанного болванчика на приборной панели.

К тридцать пятой его собственный зам уже тянулся за ручкой.

Страх – лучший продажник. Лучший наркотик. Лучшая смазка для чужой воли.

– Лев Кириллович, – выдавил Топорков, выводя последнюю закорючку. – С вами опасно иметь дело.

Мы вышли в коридор.

Я сжал его вялую ладонь. Хлопнул по спине так, что он кашлянул.

Серега отконвоил делегацию к лифту.

Я остался на двенадцатом этаже один.

Гул голосов стих, растворился где-то внизу.

Надо мной нависла тишина – такая плотная, что я слышал, как гудят трубы вентиляции. Как жужжат лампы. Как кровь шумит в ушах.

Как у меня в штанах, блядь, шевелится.

Потому что я знаю: она где-то здесь.

Этаж вымер. Ни одной ебаной души.

Я стоял и смотрел на то место, где она лежала час назад.

И её взгляд, блядь, пробил насквозь. Я чуть не замер посреди коридора, как конченый идиот. Чуть не наклонился. Чуть не поднял её.

Даша.

Её губы, которые шептали «Вася» пока я драл её на столе с таким придыханием, что у меня до сих пор вставало от одного воспоминания.

Как она кричала, когда я входил. Как её тело выгибалось. Как эти её зелёные глаза смотрели на меня снизу вверх, когда она стояла на коленях в муке.

Потом её лицо побелело. Скулы заострились. Тело сжалось, будто я занёс ногу не для шага а для удара.

Я увидел страх. Настоящий, животный, бабий страх.

И меня это, сука, завело. У меня встал. Так, что яйца к горлу подпрыгнули.

Я двинул по коридору.

Завернул за угол, где висела табличка «Запасной выход» с потухшей лампочкой над ней.

Там находилась пожарная лестница и дверь в подсобку. Место, где уборщицы хранят тряпки. Где она сейчас наверняка собирает вещи, чтобы смыться.

Дверь приоткрыта.

Сердце, сука, колотится, как у пацана перед первым разом.

Я встал сбоку, прижался спиной к стене. Глянул в щель.

Она.

Спиной ко мне.

В синей робе, на талии стянутой узлом. Волосы мокрые, сбиты в пучок, пряди выбились, вьются вдоль шеи.

Я хочу зарыться в эти волосы лицом.

Она перебирала тряпки на полке, нагибалась, тянулась вверх. Ткань натягивалась на заднице, обрисовывая каждую округлость.

Господи, какая же жопа.

Особенно в муке. На столе. Она ходила ходуном, когда я входил. Шлёпал по ней, и она вскрикивала. Пальцы вминались в эту плоть.

Я смотрел, как она двигается. Плавно. Тяжеловато. С той медлительностью, которая бывает у людей, проведших на ногах весь день.

Складки робы собирались гармошкой на пояснице.

Она присела на корточки к нижней полке.

Роба натянулась, оголив поясницу.

Кожа там белая, мягкая, с ямочками над копчиком.

Член в штанах дёрнулся, упёрся в ширинку.

Стало больно – так больно, что я сжал зубы, чтобы не застонать.

Я сейчас кончу в штаны, как школьник. Как конченый идиот, который никогда не видел бабу.

В голове щёлкнуло затвором.

Она смоется. Сейчас соберёт вещички и испарится. Потому что поняла, кто я. А я не могу этого допустить.

Я отлип от стены. Отошёл в конец коридора. Прислонился лбом к стеклу.

Достал сигарету.

Руки дрожали – от злости на самого себя. От того, что эта баба, уборщица в синей робе, выбила меня из колеи так, как ни один партнёр за десять лет не выбивал.

Затянулся. Выпустил дым в потолок.

Руки всё равно трясутся. Пиздец.

Что я, блядь, делаю?

Я затушил бычок о подошву.

Развернулся.

Пошёл обратно.

14

Дверь толкнул плечом, даже не задумываясь. Вошёл.

Она обернулась.

Глаза расширились, зрачки прыгнули. Успела открыть рот – не успела сказать.

Я захлопнул дверь ногой. Задвинул щеколду, не глядя. Пусть теперь попробует выйти.

Она попятилась. Спиной в стеллаж. Бутылки звякнули, закачались.

– Вы…

Я схватил её за ворот робы. Ткань затрещала. Прижал к полкам так, что она вскрикнула – коротко, сдавленно.

Накрыл её рот ладонью. Не хватало ещё, чтобы она свидетелей позвала своими визгами.

Она смотрела.

Зелёные глаза – огромные, зрачки расширены, заполнили всю радужку. В них – ужас. И ещё что-то глубокое. То, что она не понимает, но что уже разлилось по телу, заставило задрожать.

Я знаю этот взгляд. Я видел его на столе, когда входил в неё. Она боится. Но хочет.

И это, блядь, заводит больше всего.

Я чувствовал, как она дрожит. Мелко, часто. Как мышца на шее пульсирует. Как грудь под робой вздымается.

Как из неё сок течёт.

Я знаю, что течёт. Я чую этот запах даже через тряпки, химию, через всё.

Я провёл ладонью вниз. По шее. По ключице. По ткани, которая натянулась на груди. Твёрдая, тяжёлая, я помню её вес на своих ладонях.

Она дышала под моей рукой ртом, часто, со всхлипом.

Не сопротивлялась. Не отталкивала. Только смотрела.

Только смотрела этими своими зелёными глазищами, и я видел в них, что она готова. Что она уже давно готова. Что она ждала так же, как я.

Разорвал робу.

Сверху вниз. Ткань треснула по шву, пуговицы брызнули в стороны, зацокали по полу.

Мне нравится это.

Под робой – старая футболка, серая, выцветшая. Она облепляет грудь, живот, бока.

Я вижу, как соски твердеют, проступают сквозь ткань. Они стоят. Она хочет меня.

Она дёрнулась. Хотела прикрыться руками. Я перехватил её запястья. Сжал.

Держу их одной рукой, прижимаю к стеллажу над её головой. Она не может двинуться.

Только смотрит. Дышит. Ждёт.

Я провёл другой рукой по её боку. Там, где рёбра переходят в талию. Мягкая плоть подаётся под пальцами. Кожа горячая даже через ткань.

Я хочу её голой.

Хочу чувствовать эту кожу. Хочу вжать её в стеллаж, раздвинуть ей ноги и войти прямо сейчас.

Она замерла.

Дыхание сбилось. Грудь поднялась, опустилась, снова поднялась – быстро, неровно.

Я чувствовал, как под робой, под футболкой, под всем этим дешёвым тряпьём её тело наливалось жаром. Кровь приливала к коже, разгонялась по венам, и я чувствовал это через воздух, через то, как она дышит.

Она мокрая уже.

Я убрал ладонь с её рта и наклонился. Вплотную. Вдохнул её запах. Тот самый. От которого в башке отключается всё. И встаёт так, что яйца болят.

Её глаза были открыты. Смотрели на меня. Она уже всё знает. Что я возьму её. А она позволит. Хочет этого.

Боится, но хочет.

– Витя?..

– Лев Кириллович Барсов. Генеральный директор «Лев Консалт».

15

Мужик в дешёвом костюме гопника теперь стоит тут и представляется гендиром, арендующим самый дорогой этаж в здании. Охуенный поворот.

Она моргает. Один раз. Второй.

– Ты… – голос сел, прокашлялась. – Ты назвался Васей.

– Да.

– Васей, – повторяет, и в этом повторении – столько всего. Боль. Обида. И злость, которая только начинает разгораться. – Пришёл в мою квартиру. Трахнул меня. И пропал.

Трахнул, да. И ещё раз трахну. Сейчас. Прямо здесь, среди тряпок.

Она дышит тяжело. Грудь под робой вздымается.

– На самом деле ты – генеральный директор? Зачем этот цирк? Если ты презираешь меня и таких как я. Ты перешагнул через меня в коридоре. Как через мусор.

Сука, как же меня это заводит. Её стах и злость. Её глаза. Она стоит, трясётся, но не бежит.

– Ты меня использовал, – говорит она. – Обманул. Даже имени своего настоящего не сказал. А теперь пришёл сюда. Зачем?

– Ты знаешь зачем.

Её глаза расширяются. Она понимает. И в ней что-то ломается – или наоборот, затягивается туже, как гайка перед срывом.

– Уйди, – говорит она. Губы трясутся, но голос твёрдый. – Ты получил, что хотел. Тогда. Всё. Иди к своим партнёрам, подчинённым. А меня… меня оставь.

Высвобождается и идёт к двери. Рука тянется к щеколде.

А вот хуй там.

Я делаю шаг. Хватаю её за плечо. Разворачиваю. Спиной к себе, лицом к стеллажу. Она ударяется поясницей о край полки, бутылки звякают.

– Отпусти!

Задевает локтем мой бок. Больно – ёбаный в рот, не слабо так. Я рычу, прижимаю её всем телом. Сзади. Она чувствует, что у меня встал. Я знаю, что чувствует – её тело замирает на секунду, а потом начинает дрожать.

Да. Это я по твою душу.

– Отпусти, сволочь! – она пытается вырваться, дёргается. – Ты обманул меня! Ты назвался чужим именем, ты со мной такие вещи делал, ужасные! Ты…

Я закрываю ей рот ладонью. Она кусается. Зубы впиваются в край ладони. Больно, тварь. Но я не убираю руку.

– Вещи были великолепные, повторим, – шепчу ей в ухо.

У меня уже яйца болят от желания.

Она замирает. Дышит через нос, часто, шумно. Я чувствую, как пульс бьётся у неё на шее – быстро, как у загнанной птицы.

– Ты хочешь этого не меньше, чем я, – говорю я. Не спрашиваю. Утверждаю.

Она мотает головой.

– Не хочешь? – я веду рукой по её животу. Роба мокрая у ворота, но на груди уже сухая. Ткань шуршит под пальцами. – А это? – ладонь ложится на низ живота, скользит ей между ног, надавливает. – Это тоже нет?

Она выгибается. Не от меня – на меня. Я чувствую, как тело прогибается, подставляется.

Вот так, детка. Ненавидь меня, но хотеть – будешь.

– Ненавижу тебя, – шепчет, когда я убираю руку ото рта.

– Пусть.

Рву робу. Пуговицы летят, цокают по полу как дробь. Под ней – футболка, серая, выцветшая. Ткань прилипла к груди, соски проступают сквозь неё – твёрдые, крупные.

Какая же грудь ахуенная. Надо будет не забыть на неё кончить.

– Не надо, – голос слабеет. – Пожалуйста.

Не слушаю. Стягиваю футболку через голову. Волосы ее рассыпаются, падают на плечи. Она пытается прикрыться руками – перехватываю запястья. Одной рукой. Сжимаю. Задираю над головой, прижимаю к полке.

Она открывает рот – то ли крикнуть, то ли ещё что. Затыкаю её своим ртом.

Жёстко. Языком раздвигаю губы, врываюсь внутрь. Она мычит, бьёт меня в грудь кулаками – но руки в моей хватке, удары выходят слабые, скользящие. Пальцы впиваются в мои плечи, ногти врезаются в ткань пиджака.

Жалко пиджак, хули. Хотя похуй. Куплю новый.

Отрываюсь от губ. Спускаюсь ниже. Шея, ключица, грудь. Беру сосок в рот, тяну, прикусываю. Она выгибается дугой, пальцы впиваются в мои волосы, дёргают – больно.

– Сволочь, – шепчет. – Сволочь…

Да, детка. Я сволочь. И ты сейчас кончишь от этой сволочи.

Подхватываю её под ягодицы. Сажаю на край стеллажа. Бутылки летят в сторону, что-то разбивается, запах аммиака ударяет в нос.

Она сидит на полке, ноги разведены, между моими бёдрами. Расстёгиваю ширинку. Член стоит, вены вздуты, головка блестит, член весь твёрдый, как кол.

Смотрю на неё. Волосы растрёпаны, губы припухшие, грудь раскраснелась, соски мокрые от слюны. Глаза закрыты. Дышит ртом.

– Открой глаза.

Открывает. В них – вызов. И капитуляция. И слёзы, которые она сдерживает, но они уже стоят.

Красивая. Ёбаная в рот, какая же красивая баба, когда злая и плачет одновременно. Это завораживает.

Запускаю руку ей между ног. Трусы мокрые насквозь – ткань прилипла к коже, пальцы скользят по мокрым складкам. Нахожу клитор – маленький, твёрдый, как горошина. Она вздрагивает всем телом, закусывает губу до крови.

– Мокрая, – говорю. – Так сильно хочешь, чтобы я тебя трахнул?

– Заткнись, – выдыхает.

Сдвигаю трусы в сторону. Вхожу в неё одним движением. Резко, глубоко, до упора.

Она кричит. Громко – уже не сдерживается, не может. Тело ее выгибается, пальцы впиваются в мои предплечья, ногти оставляют полосы на коже.

Господи, какая же узкая. Какая горячая. Я сейчас кончу, если не возьму себя в руки.

Тесно. Горячо. Влага обволакивает, сжимает, пульсирует. Стою, не двигаюсь, смотрю, как она приходит в себя. Она дышит часто, поверхностно, глаза закрыты, на лбу выступила испарина, по щекам текут слёзы.

– Ты… ты, – шепчет. Голос ломается.

Начинаю двигаться.

Медленно сначала. Выхожу почти полностью – остаётся только головка. Она смотрит на меня снизу вверх, губы приоткрыты, слёзы смешиваются с потом. Вхожу снова – до конца, вбиваюсь так, что стеллаж скрипит, бутылки звенят, что-то падает с верхней полки и разбивается.

Она вскрикивает. Руки обвивают мою шею, ноги смыкаются на пояснице.

– Ты не должен был... Так со мной... Надо было сказать, – шепчет.

О, заговорила.

Ускоряюсь. Ритм сбивается – не до техники. Каждый толчок – жёсткий, глубокий, до упора. Она принимает, стонет, губы кусает, слёзы текут по вискам в волосы.

– Кричи, – рычу. – Не сдерживайся.

– Не могу… здесь же… люди…

– Похуй.

Она смотрит на меня. В глазах – шок. А мне всё равно. От того, что я здесь главный.

Выхожу. Переворачиваю её. Лицом в стеллаж. Одной рукой прижимаю её затылок к полке, второй раздвигаю ноги. Вхожу сзади.

Глубже. Жёстче. Сильнее.

Она стонет – громко, уже не зажимая рот. Вбиваюсь в неё, держу за бёдра, смотрю, как плоть ходит ходуном под моими ладонями. Она вся мокрая, пот стекает по спине, собирается в ложбинке позвоночника, волосы прилипли к лопаткам.

Схватываю их. Наматываю на кулак, тяну назад. Она выгибается, стонет, и я чувствую, как внутри неё начинается пульсация – быстрая, глубокая, сжимающая.

– Уже кончаешь? Умничка какая.

– Да… да, Лев… пожалуйста…

Она летит. Вся. С головы до ног. Я чувствую, как её тело выгибается в моих руках, как стены влагалища сжимают мой член в спазме, как она дрожит – каждое ребро, каждая мышца, каждый сантиметр кожи. Кричит – протяжно, на выдохе, не сдерживаясь.

Я не выдерживаю. Выхватываю член в последний момент, изливаюсь ей на поясницу. Густо, горячо, толчками – раз, два, три. Смотрю, как сперма стекает по спине, собирается в ямочке над копчиком, капает на пол, смешивается с моим потом.

Стоим. Дышим. Тишина. Только её всхлипы.

Она медленно выпрямляется. Поворачивается.

Глаза красные, опухшие, щёки мокрые. Слёзы текут по лицу – не тихо, не скрываясь. Она плачет. Всхлипы вырываются из груди, плечи трясутся. Вся – разбитая, мокрая, в моей сперме и своих слезах.

– Ты… – голос ломается, она не может говорить. – Ты… обманул меня… использовал… а теперь… ещё и…

Не договаривает. Замахивается.

Пощёчина врезает так, что голова дёргается, шея хрустит. Звон в ушах. На щеке – огонь!

Она смотрит на меня. Сквозь слёзы. В глазах – ненависть. Боль. Унижение. И пустота. Такая, что у меня внутри что-то сжимается.

– Ненавижу, – шепчет. – Ненавижу тебя. И себя. За то, что… за то, что я такая.

Разворачивается. Хватает с полки первую попавшуюся тряпку, прижимает к груди. Дёргает щеколду, толкает дверь. Исчезает.

Я стою. Щека горит.

Она меня ударила.

Ни одна баба меня не била. Никогда.

16

Даша

Я не помню, как вышла из подсобки.

Ноги сами несли. Сердце колотилось где-то в горле. В груди всё горело – от стыда, от унижения, от того, что я позволила. Снова позволила.

Сжала тряпку, которую схватила с полки, прижала к груди, чтобы прикрыть разорванную робу.

В коридоре никого. Слава богу.

Я шла, почти бежала, шаркая тапками по паркету, который сама натирала до блеска. Как давно это было? Час? Два? Тот паркет, та лужа, его ботинок рядом с моими пальцами – это было сегодня утром.

Лифт.

Пальцы не слушались, скользили по гладкой панели. Я стояла и смотрела на кнопку первого этажа, как на спасательный круг.

– Вам помочь?

Охранник. Молодой, в чёрной форме, лицо озабоченное. Смотрит на мою робу, на лицо.

– Всё хорошо, – сказала я. Голос сел, прозвучал чужим.

Двери открылись. Я шагнула внутрь.

В лифте зеркала. Три стены.

Я смотрела на себя и не узнавала. Волосы рассыпались, лицо красное, опухшее, под глазами разводы. Роба разорвана от ворота до пояса.

На груди – следы. Красные, фиолетовые. Его пальцы. Его рот.

Я отвернулась.

Первый этаж. Я вышла в холл, прошла мимо ресепшена, мимо охранников, мимо стеклянных дверей. На улице – холодный ветер, серое небо, высотки.

Автобус. Я села у окна, сжала сумку на коленях. Ехала и не видела ничего.

Только его глаза. Только то, как он смотрел на меня сверху вниз. Как рвал одежду. Как входил. Как кончил мне на спину, а потом смотрел на это.

А я позволила. Я хотела этого. Даже когда плакала, даже когда ненавидела – хотела.

Я зажмурилась, прижала ладони к лицу.

Дома я сняла робу прямо в коридоре, бросила на пол.

Прошла в ванную. Я встала под душ, закрыла глаза. Потом взяла мочалку. Тёрла себя. Шею, плечи, грудь. Там, где он меня касался. Там, где целовал. Там, где кусал.

Кожа краснела. Я тёрла сильнее.

Смыть. Смыть его запах, его руки, его губы.

Потом села на дно ванной, обхватила колени руками и заплакала. Тихо, всхлипывая. Слёзы смешивались с водой, стекали по щекам, падали на грудь.

Я сидела так долго, пока вода не стала холодной.

Когда я вышла и пошла на кухню, в коридоре хлопнула дверь.

– Мать, ты дома?

Катя. Я выпрямилась, поправила халат, убрала волосы с лица.

Она вошла на кухню, бросила сумку на стул. Моя дочь красивая. Высокая, стройная, волосы светлые, глаза голубые – в отца. Только губы мои, пухлые.

– Ты чего рано? – спросила она, открывая холодильник. – Уволили?

– Нет, – сказала я тихо. – Я сама уволилась.

Она замерла с йогуртом в руке. Повернулась.

– Чего?

– Я уволилась. Сегодня.

Катя поставила йогурт на стол, села напротив. Смотрела на меня, прищурившись.

– Ты с дуба рухнула? А жить на что?

– Найду что-нибудь.

– Найдешь, – фыркнула она. – Кого ты найдёшь со своим образованием? Уборщиц везде полно. А у нас квартплата, коммуналка, я в институте учусь.

– Я понимаю.

– Понимает она, – Катя откинулась на спинку стула. – А может, ты просто решила на шею мне сесть? Думаешь, я буду тебя содержать?

– Катя, я никогда не просила…

– А кто просит? Ты просто берёшь и делаешь. Увольняешься. Как всегда. – Она усмехнулась. – Ты хоть раз в жизни думала головой?

Я сжала кружку сильнее. Трещина на фаянсе казалась такой глубокой.

– У меня был сегодня тяжёлый день.

– Тяжёлый день, – передразнила она. – У тебя каждый день тяжёлый. Знаешь, мам, другим людям тоже тяжело. Но они не ноют и не увольняются с единственной работы.

Она встала, взяла йогурт, направилась к выходу.

– Ты хоть представляешь, что такое быть дочерью уборщицы? – бросила она, остановившись в дверях.

А я молчу. Потому что стыдно.

Она ушла в свою комнату. Хлопнула дверью.

Я осталась сидеть на кухне. Одна.

Стыдно. Ей стыдно. А мне? Мне стыдно смотреть на себя в зеркало. Стыдно, что я позволила этому мужчине сделать со мной то, что он сделал. Стыдно, что я хотела этого. Стыдно, что я уволилась.

Я убрала кружку в раковину. Легла на диван, укрылась пледом, закрыла глаза.

Но сон не шёл. Я лежала и смотрела в потолок.

Звонок в дверь раздался, когда начало темнеть.

Я вздрогнула, села на диване. Катя не вышла из комнаты – наушники, не слышит.

Я пошла открывать.

На пороге стоял молодой парень в форменной куртке, с огромной корзиной в руках. Корзина белая, плетёная, а в ней – цветы. Много цветов. Лилии. Белые, крупные, с тяжёлыми бутонами. Их было так много, что корзина казалась живым облаком.

– Даша? – спросил курьер.

– Я.

– Вам доставка. Распишитесь.

Я взяла планшет, поставила дрожащую закорючку. Курьер кивнул, улыбнулся и ушёл.

Я стояла в коридоре с корзиной в руках и не понимала, что происходит.

Лилии пахли. Тяжело, сладко, почти душно. Запах заполнял маленькую прихожую, лез в нос, в горло.

Я опустила корзину на пол, нашарила среди зелени конверт.

Бумага плотная, дорогая. Внутри – записка. Я развернула.

Почерк твёрдый, уверенный. Коротко. Без подписи.

«Завтра. 20:00. Гостиница „Восток“, номер 47».

Я смотрела на эти слова и не верила своим глазам.

Не извинение и не приглашение на свидание. Приказ.

Я знаю эту гостиницу. Это дешёвый клоповник. Он прислал мне цветы, чтобы я пришла в дешёвую гостиницу, как какая-то… как шлюха. После того, что он сделал. После того, как обманул, унизил, взял силой в подсобке.

Я сжала записку в руке. Бумага хрустнула.

Внутри что-то поднималось. Не обида. Не злость. Что-то другое. Горячее, тяжёлое, оно росло из груди, поднималось к горлу.

Я никогда не была злой. Никогда. Даже когда муж уходил, даже когда Катя говорила гадости, даже когда Зинаида Павловна орала на меня при всех. Я молчала, терпела, сглатывала.

Но сейчас – не могу.

Я схватила корзину.

Она была тяжёлой. Я потащила её в комнату, к окну.

Катя вышла из своей комнаты, как раз вовремя, чтобы увидеть, как я открываю окно.

– Мать, ты чего?

Я не ответила. Подняла корзину. Сил почти не было – руки дрожали, спина болела, но я подняла.

– Ты с ума сошла? – Катя подошла ближе. – Это же лилии! Дорогущие!

Я перевесилась через подоконник. Внизу – двор, качели, мусорные баки.

– Стой! – закричала Катя. – Ты что делаешь?

Я выкинула корзину.

Она полетела вниз. Белые лепестки разметались, корзина перевернулась в воздухе, и цветы посыпались на асфальт, на грязный снег, на крышу припаркованной машины.

Я смотрела, как они падают.

И не чувствовала ничего.

Только пустоту.

Катя стояла рядом, глядя то на меня, то в окно. Лицо у неё было белое, глаза огромные. Рот открыт.

– Ты… ты… – она не могла подобрать слова. – Ты сумасшедшая, что ли?

Я молчала.

– Это же… это же сколько денег? Ты понимаешь? Кто прислал? От кого?

Я посмотрела на неё.

– От мужчины, – сказала я тихо.

– Какого мужчины? – Катя схватила меня за руку. – Мать, ты с кем-то встречаешься? С богатым? Ты что, дура? Такие цветы…

– Ему не нужны серьёзные отношения, – сказала я.

Катя замолчала.

Смотрела на меня. В её глазах что-то мелькнуло – удивление, непонимание. И снова презрение.

– И ты поэтому выкинула? Из-за гордости? Ты дура, – сказала она. – Настоящая дура. Всю жизнь дура.

Развернулась и ушла к себе.

Дверь хлопнула так, что стены задрожали.

Я осталась одна.

Стояла у окна, смотрела на белые лепестки, которые ветер разносил по двору. На записку, которую всё ещё сжимала в кулаке.

Не приду.

Никогда.

Я разорвала бумагу. Мелко, мелко. Бросила клочки в мусорное ведро.

Потом легла на диван, укрылась пледом, закрыла глаза.

Завтра надо искать работу.

Завтра надо жить дальше.