Текст книги "Босс. Полный клининг (СИ)"

Автор книги: Роза Чайная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

17

В первую неделю тишина была такой плотной, что я научилась слышать, как растёт пыль на подоконнике.

Сначала я ждала. Не признавалась себе, конечно. Говорила: мне всё равно, я выкинула его цветы, я ушла, я свободна.

Но каждый раз, когда в подъезде хлопала дверь, я вытягивалась в струну. Каждый вечерний звонок заставлял сердце падать в пятки. Я сидела у окна, смотрела на двор, и мне казалось, что если я буду смотреть достаточно долго и достаточно пристально, то смогу заставить его появиться.

Он не появлялся.

На восьмой день курьер принёс розы. Красные, длинные, перевязанные чёрной лентой. Они стояли в коробке, как кинжалы в колчане.

Я смотрела на них и не могла дышать. Не от красоты. От того, что поняла: он не ушёл. Он просто ждал. Как охотник, который знает: зверь вернётся на водопой.

В конверте была карточка. На ней – название отеля. Четыре звезды. И время. Без подписи. Без «извини». Без «пожалуйста».

Я вынесла розы к мусорным бакам. Поставила рядом, не в контейнер – аккуратно, будто они были живыми и я боялась сделать больно.

Дура.

Какая же я дура.

На девятый день пришли орхидеи.

Я даже не знала, что орхидеи бывают такими – фиолетовые, почти чёрные, с жёлтой сердцевиной, похожей на огонь. Они пахли приторно, тяжело, и этот запах въелся в шторы, в плед, в подушку. Я открыла окно настежь, но он всё равно оставался. Как он сам.

Отель – четыре звезды, другой район.

Я сожгла конверт на кухне над газовой плитой. Пепел кружился в воздухе, садился на стол, на мои руки. Катя вышла из комнаты, понюхала воздух, спросила, что горит. Я сказала: ничего. Она посмотрела на меня, на мои руки в пепле, и ничего не сказала. Просто ушла к себе, закрыла дверь.

Мы живём как соседки. Даже хуже.

Соседки хотя бы здороваются.

На десятый день я уже не открывала дверь курьерам.

Стояла за косяком, прижавшись спиной к стене, и ждала, когда они уйдут. Они не уходили.

Стучали. Снова. И снова.

Потом звонили Кате – откуда они взяли её номер? – и Катя выходила, открывала, принимала цветы.

– Мать, ты совсем больная? – сказала она в первый раз, внося в квартиру огромную корзину с пионами. – Это же деньги.

– Вынеси, – сказала я.

– Сама выноси. Я не буду.

Я вынесла. Пионы были тяжёлыми, мокрыми, они пахли летом, которого ещё не наступило.

Я шла к мусорным бакам и чувствовала себя предательницей. Не его – себя.

Потому что на дне корзины, среди зелени, лежал конверт. Пять звёзд. Центр. И приписка: «Купи себе платье».

Я выкинула всё. Вместе с конвертом. Вместе с деньгами.

Катя стояла у окна и смотрела, как я это делаю. Потом отвернулась и не разговаривала со мной весь вечер.

На одиннадцатый день я перестала выходить из дома.

Катя приносила цветы, ставила в вазу – назло мне, что ли? – и уходила. Я смотрела на них, пока они не начинали расплываться перед глазами, а потом вставала и выносила.

В подъезде меня уже знали. Соседка с третьего этажа, та, что всегда курит на лестничной клетке, спросила: «У Катьки что, любовник богатый? Чего цветы-то выбрасываете?» Я не ответила. Просто прошла мимо.

На двенадцатый день Зоя позвонила.

– Даш, выходи завтра. Нашла тебе работу! Со мной в бригаде. Дома убирать, частные будем. Деньги хорошие. Давай, хватит киснуть.

Я хотела отказаться. Сказать, что не могу. Что я разваливаюсь на части. Что каждый день, когда я открываю дверь и вижу очередной букет, я чувствую себя куклой, которую дёргают за ниточки.

Что я боюсь выйти на улицу, потому что он может ждать. Может, он уже ждёт. Где-то. В машине. Во дворе. За углом.

Но Зоя – она не принимает отказов. Она как танк. Сказала «выйдешь» – значит, выйдешь.

Утром я надела чистые джинсы, водолазку, затянула волосы в хвост. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги. Я улыбнулась – получилась кривая улыбка, как будто я забыла, как это делается.

Катя вышла из комнаты, когда я завязывала кроссовки.

– Ты куда?

– На работу. Зоя устроила.

Она смотрела на меня. Долго. Потом сказала:

– Цветы сегодня приносили. Я в вазу поставила.

– Вынеси.

– Не вынесу. – Она скрестила руки на груди. – Мать, ты вообще… Ты понимаешь, что ты делаешь? Он же тебя добивается. По-нормальному добивается. Цветы, отели, деньги. А ты…

Я вышла из дома. Солнце светило в глаза, и я сощурилась, как слепой котёнок, которого выпустили на улицу после долгой зимы.

Зоя ждала меня в служебной машине. В синей робе, с ведром в руке, при параде, вся как натянутая струна.

– Дашка! – заорала она, увидев меня. – Живая! А то я думала, ты там совсем скисла.

– Живая, – сказала я.

– Тоска по мужикам? – она подмигнула. – Ну ничего, сейчас поработаем, вся дурь выйдет. А там уже и нового тебе найду. Я с таким садовником недавно познакомилась! Правда у него есть один маааааааааленький недостаток.

Я улыбнулась. Зоя умела. Она всегда умела меня поддерживать.

Мы ехали через дворы, по дорогам, по трассе. Зоя рассказывала про новый объект.

– Там дом огромный, в Сокольниках. Хозяин – какой-то бизнесмен, то ли нефть, то ли консалтинг, не помню. Холостяк. Хата огромная, но пустая. Ни жены, ни детей. Только шкафы с костюмами и тренажёры. Ну и девка там иногда бывает, говорят, но не живёт – снимает ей квартиру на Патриках.

18

Я кивала, но слова проходили мимо. Я смотрела на деревья, на небо, на облака, которые плыли медленно-медленно, как в детстве.

Две недели я не видела неба. Две недели я жила в квартире, которая пахла цветами.

Дом оказался огромным. Не пафосным. Дорогим, но тихим. Кирпич, дерево, большие окна. Вокруг – сосны.

Воздух пах хвоей, и я дышала глубоко, как будто могла надышаться на год вперёд.

Мы зашли через служебный вход. Зоя раздала задания. Мне – кабинет на втором этаже. Самый дальний, в конце коридора.

– Не торопись. Сделаешь хорошо – может, на постоянку возьмут.

Я взяла ведро, тряпки, чистящие средства. Пошла по лестнице.

Дом был наполнен утренним светом, он просачивался сквозь жалюзи, ложился полосами на стены, на паркет. Такой же паркет, тёмный, дорогой, на котором я уже стояла на коленях в другой жизни.

Я отогнала эту мысль.

Не сейчас. Не здесь.

Кабинет был большим. Книжные стеллажи от пола до потолка, огромный письменный стол из тёмного дерева, кожаное кресло. На стенах – картины. Я не разбираюсь в живописи, но эти были красивые. Тяжёлые, масляные, в массивных рамах.

Я налила воду в ведро, добавила средство. Надела перчатки. Новые, жёлтые, Зоя дала. Встала на колени.

Пол блестел, но пыль всё равно была – она оседает везде, даже в самых богатых домах. Я тёрла труднодоступные места, плинтуса, вытирала, натирала. Двигалась медленно, методично.

Колени привыкли к этой боли, спина гудела, но это была знакомая боль, родная. Она помогала не думать.

Потом я взялась за стол. Протёрла столешницу, поставила на место ручки в стакане, сложила бумаги ровной стопкой.

На столе не было фотографий. Ни одной. Только техника, бумаги, дорогая ручка.

Пусто.

Как в кабинете человека, у которого нет ни семьи, ни прошлого. Только работа.

Я работала медленно. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене. Большие, напольные, с маятником. Они отмеряли время, и я слушала их и чувствовала, как внутри успокаивается то, что две недели било, рвалось, выло.

Смотрела на результат своей работы и чувствовала что-то похожее на покой.

Я умею это. Я это умею. Даже если я никто, даже если меня стыдятся, даже если меня используют – пол под моими руками становится чистым.

Это мало. Но это моё.

Мой труд тоже важен.

Закончив, я собрала тряпки, вылила воду в ведро. Поставила всё к двери, чтобы потом вынести. Прошлась по кабинету, проверяя, всё ли сделала. Всё. Чисто. Ровно. Аккуратно.

Я подошла к книжному стеллажу, чтобы поправить корешки – один смотрел не туда. Потянулась, встала на цыпочки, достала.

И в этот момент дверь открылась.

Я обернулась.

Он стоял в проёме.

В серой рубашке, без галстука, ворот расстёгнут. Волосы чуть влажные, будто он только что из душа. Глаза тёмные, глубокие, и в них – удивление. Настоящее. Не игра.

Он смотрел на меня. На мою синюю робу. На мокрые руки в жёлтых перчатках. На лицо, на котором, наверное, написано всё.

Я смотрела на него и не могла дышать.

Сердце упало куда-то вниз, в живот, в колени, в пятки. Рука с книгой замерла на весу.

Две недели я строила стену, кирпич за кирпичом. И одна его появление превратило всё в пыль.

Часы тикали на стене. Маятник качался. Секунды падали в бездну.

Он шагнул в кабинет.

Я попятилась. Спиной в шкаф. Книга выпала из рук, ударилась об пол, открылась на середине, страницы зашелестели, замерли.

– Даша, – сказал он.

Один шаг. Одно слово.

И я поняла, что две недели тишины были не спасением. Они были затишьем. А буря – она только начиналась.

19

Лев

Я не ждал её. Нахуй ждать.

Ждать – для баб. Ждать – для слабаков, которые не умеют брать своё. Я беру. Всегда. Со всего стола.

Но эти две недели я сидел на цепи, которую сама на меня надела.

Как кобель, которого сучка за стеклянной дверью дразнит, а он лапами скребёт, слюной исходит, а достать не может.

Кто она такая?

Баба, которая полы моет. Которая в робе синей ходит, как дворник херов. И она посмела заехать мне по лицу?

Она?

Это она мне, Льву Барсову, врезала так, что искры из глаз посыпались?

Я неделю к этому возвращался.

Сидел в машине после переговоров, смотрел в одну точку и чувствовал, как в груди что-то скребётся. Не обида. Не злость даже. Что-то другое.

Как будто она мне рёбра раздвинула, залезла внутрь и сидит там, ногами болтает, а я её оттуда выковырять не могу. И чем больше пытаюсь – тем глубже засаживает когти.

На третий день я решил: надо забить. Найти другую. Такую же.

Баб таких – вагоны. Стоит только пальцами щёлкнуть.

Залез в приложение. То самое, где её нашёл. Создал новый аккаунт. Снова назвался Васей. Свайпал вправо, пока палец не заныл.

Отобрал три. Все – как под копирку: сорок плюс, домашние, без выпендрёжа, руки рабочие.

Я смотрел на первую и чувствовал, как ноздри раздуваются от злости. Не она. Вообще не она. Даже не близко.

Она села на стул, смотрела на меня, ждала. Я стоял, смотрел на неё, и внутри всё кипело.

Потому что эта баба – она как картонка. Плоская. Хоть и толстая. Пустая. Сидит, улыбается, ножкой дрыгает. Ни страха, ни огня, ни того, от чего у меня в штанах встаёт, а в башке темнеет.

Я подошёл, взял её за затылок, наклонил над столом. Она охнула, но не сопротивлялась.

Расстегнул ширинку, достал член. Всё как надо. Встал, сука, сразу. Тело требует своё, ему похуй, кто под рукой.

Я вошёл в неё сзади, одной рукой за волосы держу, второй стол придерживаю. Она стонет, двигается, всё как по инструкции.

А я смотрю на её затылок и вижу Дашу.

Я даже не кончил. Вышел. И понял: не то. Вообще не то.

Как будто голод утолил, а жажда осталась. Такая, что язык к нёбу присох.

На пятый день вызвал Лену. Что я зря её содержу? Столько бабок отваливаю.

Она приехала вечером. В шёлковом халате, с укладкой, с маникюром. Пахнет дорогим, сладким, приторным.

Я смотрел на неё и чувствовал, как желваки ходят.

– Раздевайся.

Разделась. Встала передо мной. Кожа гладкая, загорелая, ни одной морщины, ни одной складочки. Смотреть тошно.

– На колени.

Она встала на колени. Взяла в рот.

Всё умело, всё правильно, всё так, как на курсах для содержанок учат. Глубоко, мягко, без намёка на рвотный рефлекс. Как пылесос. Как машина. Как робот, блядь.

Я закрыл глаза и представил, что это Даша.

Её неумелый рот, который давится, но старается. Её слёзы, которые капают на мой член.

Её руки – шершавые, как наждак, которыми она сжимает яйца так, что больно, но эта боль – как наркотик.

Её запах – не духи, не шампунь, а она сама, женская, тяжёлая, густая, от которой у меня в паху ноет, а в башке вырубается всё, кроме одного: взять её, вжать в пол, войти...

Открыл глаза – Лена.

И член упал. Как подкошенный. Как будто увидел не бабу, а манекен в витрине.

– Хватит.

Она подняла голову. В глазах – обида.

– Одевайся и уходи.

– Лев, я что-то не так сделала?

– Пошла вон.

Она оделась молча. У дверей обернулась, хотела что-то сказать. Я смотрел на неё, и она передумала. Ушла.

Я остался один. Стоял посреди гостиной, смотрел на пустой диван, на ковёр, на люстру.

В голове – одна мысль: «Какого хера она меня ударила? Кто она такая?»

20

На шестой день решил набухаться с Серегой.

Серега – мой зам. Мы прошли через дерьмо вместе. Он видел меня в таком состоянии, когда я сутками не спал, сделки вёл, конкурентов давил.

Но такого – не видел. Потому что такого никогда не было.

Ресторан. Угловой столик. Я заказал виски, не глядя в меню. Серега – коньяк. Смотрит на меня, ждёт.

Я молчу. Потому что не знаю, как сказать.

Что я, Лев Барсов, который одним взглядом заставляет мужиков под стол прятаться, – я на бабе помешался. На уборщице. На сорокатрёхлетней бабе с целлюлитом и руками, как у чернорабочего. Которая меня ударила и ушла. И я не могу это переварить.

– У меня баба, – говорю.

– У тебя их много.

– Не такая.

Он молчит. Ждёт. Я виски залпом, наливаю ещё.

– Она меня послала.

Серега поперхнулся. Смотрит на меня, глаза квадратные. Я пью. Серега откинулся на спинку. Смотрит долго, прищурившись. Потом говорит:

– Ты влюбился, Лев.

– Пошёл нахуй.

– А что? Ты ж живой человек. Все рано или поздно через это проходят.

– Мне это не надо.

– А кто тебя спрашивает? Любовь, это, знаешь... Внезапная болезнь. Вот так в бреду, в бреду, а потом хуяк! И сука половину имущества отписала. Но оно того стоит.

– Ой. Заткнись. Филосов, блядь.

– Не заткнусь. Ты привык, что все перед тобой на цырлах ходят. Партнёры трясутся, бабы сами в трусы лезут, секретарши заискивают. А эта – плюнула тебе в душу и ушла. И ты не можешь это переварить. Потому что впервые в жизни кто-то сказал тебе «нет». И вот тебя и клинануло. Втрескался!

Я сжал стакан так, что чуть не треснул.

– Иди нахуй, Серега.

– Иду. – Он встал, хлопнул меня по плечу. – Но ты подумай. Может, она не просто очередная тëлка. Может, она – та самая. Кому наследство-то наживаешь? Дальним родственникам? Пора бы уже ребёнка завести себе! А для этого, знаешь ли, женщина нужна.

Он ушёл. Я остался. Сидел, пил, смотрел в одну точку.

В голове – её лицо. Зелёные глаза.

На седьмой день я перестал считать. Просто делал.

Цветы каждый день. Новые. Дороже. Дороже. Отели. Деньги. Я хотел, чтобы она пришла. Она не приходила. Я сидел в кабинете, смотрел в монитор, но не видел ничего.

И я хотел её. Не как бабу.

Как занозу, которая въелась под кожу, загноилась, и я не могу её вытащить, пока не разберусь, что это за херня со мной происходит.

Потому что я, который всегда всё контролировал, – я не контролирую это. Она залезла мне в башку, в грудь, в пах. Она везде. И я не могу от неё избавиться.

Через две недели, в выходной, утром я услышал, как хлопнула дверь.

Голоса внизу. Женские. И среди них – её. Тихий, почти неслышный, но я узнал бы его из тысячи.

Сердце заколотилось, как у пацана перед первым разом.

Шаги разошлись по дому, как дробь – одна в сторону гостиной, другая к кухне, третья поползла наверх, тяжело переставляя вёдра на лестничных пролётах. И среди всего этого шороха, звона бутылок, приглушённых голосов – её шаги. Лёгкие, почти неслышные, но я узнаю их из тысячи, потому что они ступают прямо по моим позвонкам.

Я встал из кресла, и каждое движение давалось так, будто суставы проржавели насквозь. Подошёл к двери. Прислонился лбом к косяку, прижался ухом к щели между дверью и коробкой.

Она там. Я чувствую её присутствие кожей, ещё до того, как слышу первый звук.

Ведро звякнуло о пол. Бутылка чистящего средства чихнула, выплёвывая химию в воду.

Она встала на колени. Она на коленях в моём доме, и я сжимаю ручку двери так, что металл впивается в ладонь, но не открываю. Ещё не время.

Пусть думает, что меня нет. Пусть делает свою работу. Пусть расслабится, пусть забудет, где она, пусть поверит, что сегодня обойдётся без меня. Пусть.

Я слышал, как тряпка скользит по полу – влажная, тяжёлая, с противным чавканьем выжимаемой воды. Как она двигается от стены к столу, пыхтит, когда нагибается, стонет тихонько, когда спина заныла – я этот стон помню, я его наизусть выучил.

Потом всё стихло.

Я прижался ухом к щели – ни звука. Я чувствовал её сквозь дверь. Не слышал – чувствовал. Она стояла в трёх метрах, и между нами была только эта дурацкая дверь, и я мог бы её открыть, мог бы шагнуть, мог бы схватить, вжать в стеллаж, как в тот раз, но – не стал.

Я открыл дверь.

Она обернулась.

И время сплющилось в лепёшку, растеклось по полу, как та лужа, в которой она лежала три недели назад. Я смотрел на неё, и все слова, которые я готовил, все вопросы, вся злость, всё, что кипело во мне эти четырнадцать дней, – всё вышибло одним ударом.

Она стояла в синей робе, мокрой у ворота, волосы выбились из хвоста, прилипли ко лбу. Лицо бледное, как простыня, под глазами – круги, такие глубокие, будто их пальцами продавили.

Она смотрела на меня. И в этих глазах было всё. Страх – мелкий, дрожащий, как осиновый лист. Злость – глубокая, придавленная годами привычки молчать, но она тлела там, в зелени, как уголёк под пеплом.

И ещё что-то. То, от чего у меня внутри всё оборвалось и полетело вниз, как с обрыва.

Она смотрела на меня не как на генерального директора. Не как на мужчину, который может купить её квартиру, не заметив суммы на счету. Не как на того, кто сильнее, богаче, выше.

Она смотрела на меня как на мужика, который перегородил ей дорогу. Которого можно обойти. Оттолкнуть. Послать нахуй.

Как будто я для неё – не Лев Барсов, чьё имя заставляет мужиков в штаны накладываться. А так – помеха. Камень на тропинке. Ветер, который дует не в ту сторону.

– Даша, – сказал я.

21

Она попятилась. Спиной в стеллаж. Книга выпала, ударилась об пол, страницы зашелестели, замерли. Тишина стала плотной, как вата.

Я шагнул к ней. Растерянность – это всего на секунду. Слабость, которую я мог себе позволить только в тишине собственного кабинета. Но зверь в груди, тот самый, что спал после той подсобки, вдруг открыл глаза. Не чтобы напасть. Чтобы взять своё.

Она сжалась, но не отвела взгляд. Смотрела прямо. В глаза. Как тогда, в подсобке. Смотрела так, будто я не генеральный директор, а мальчишка, который нагрубил учительнице.

– Уйди, – сказала она. Голос твёрдый. – Не подходи.

Я шагнул ещё. Не потому, что не слышал. Потому что не привык, чтобы мне указывали. Никогда. Ни в переговорах, ни в постели.

– Я сказала – не подходи.

– А я не слушаю.

Я усмехнулся внутренне. Она думает, что может меня остановить? Жёлтой тряпкой? Гневом? Я перешагивал через людей выше рангом. А она – уборщица. Которая посмела меня ударить.

Она выставила руку вперёд. Перчатка жёлтая, мокрая, пальцы растопырены. Смешно. Трогательно. Я чувствовал запах хлорки и её страх – острый, как лезвие.

– Ты меня слышишь? – голос дрогнул, но не сломался. – Я не пришла к тебе. Ни в один отель. Ни за какие цветы. Я выкинула всё. Все букеты. Все конверты. Все деньги.

– Знаю.

– Знаешь? – она усмехнулась, и это вызвало во мне не раздражение, а что-то первобытное, горячее. – И что, тебя это остановило? Ты подстроил, чтобы я пришла сюда. Чтобы я убирала твой кабинет.

– Совпадение. Судьба, может? Как думаешь?

– Ты… – она замолчала. Дышала тяжело. Грудь под робой вздымалась. – Ты псих. Ты больной псих.

– Может быть.

Я шагнул. Она вжалась в стеллаж. Но не отступила. Не закрылась. Смотрела.

В глазах – слёзы. Не пролились ещё, но уже стоят.

– Зачем тебе это? – спросила она. Голос тихий. Почти шёпот. – Зачем тебе я? У тебя есть эти… содержанки. Красивые. Молодые. Тонкие. А я… посмотри на меня. Я старая. Толстая...

Я шагнул вплотную, так, что почувствовал её дыхание – горячее, сбивчивое, пахнущее мятой и страхом.

– Затем, что я так решил, – сказал я, и голос мой был низким, жёстким, не терпящим возражений. – Мне не нужна причина. Я захотел – и ты будешь.

Она смотрит в упор. В глазах – слёзы, но она их не вытирает. Не имеет права вытирать при мне.

– Ты кто такой? – говорит она тихо. – Чтобы трахать меня в подсобке? Чтобы перешагивать, когда я на полу лежу? Чтобы называться чужим именем? Ты кто такой, Лев?

– Я тот, кто принимает решения, – мои слова падают как приговор. – Я – Лев Барсов. Я генеральный директор. Я владею этой компанией, этим зданием, этой жизнью, которой ты живёшь.

Я делаю шаг, и она вжимается в стеллаж так, что книги за спиной угрожающе скрипят.

– А ты – уборщица. Ты моешь полы, которые я топчу. Ты дышишь воздухом, который принадлежит мне. И ты смеешь спрашивать, кто я такой?

– Я не вещь, – выдыхает она, но голос дрожит, и я чувствую, как её сопротивление трещит по швам.

– Я не говорил, что ты вещь, – я наклоняюсь так близко, что наши губы почти касаются. – Я сказал: я так решил. Этого достаточно.

– А если я не хочу?

Я усмехаюсь медленно, сверху вниз, чувствуя, как азарт разгорается в груди жарким, голодным огнём.

– А кто тебя спрашивает, Даша?

Она молчит, дышит тяжело, грудь под робой вздымается, а глаза горят – ненавистью, страхом и чем-то ещё, что она сама в себе ненавидит больше всего.

– Ты не можешь так со мной, – шепчет она, и в этом шёпоте нет уверенности, есть только обречённость.

– Могу, – отрезаю я. – Уже делаю.

Моя рука ложится на стеллаж рядом с её головой, и я нависаю над ней так, что она оказывается запертой – между мной и стеной, без воздуха, без выхода, без права выбора.

– Слушай меня внимательно, – говорю я, и голос становится тише, но от этого только страшнее. – Квартира на Патриарших. Твоя. Не служебная, не съёмная – твоя. Счёт, который ты не заработаешь за десять лет. Машина. Всё, что захочешь. Ты будешь моей. Как и когда я захочу.

Она смотрит на меня, и в её глазах – не жадность, не блеск, не расчёт. Там ужас. Настоящий, животный ужас, который заставляет её тело напрячься, а пальцы вцепиться в край стеллажа.

– Ты… с ума сошёл, – выдыхает она, и голос её срывается на хрип. – Я не шлюха.

– Я знаю, кто ты, – перебиваю я, и мои пальцы сжимают её подбородок, заставляя смотреть только на меня. – Ты та, кто посмела посмотреть на меня так...

Она качает головой медленно, как во сне, как будто пытается проснуться от этого кошмара.

– Нет, – шепчет. – Нет, Лев. Это безумие. Я не могу. Я не такая. Я не…

Она отталкивает мою руку. Не сильно, но твёрдо, и в этом жесте – последняя крупица её гордости.

А потом она идёт к двери.

– Даша, – говорю я, и голос мой звучит как приказ, который не обсуждают.

Она останавливается. Оборачивается. Смотрит на меня.

В глазах – слёзы, они текут по щекам, но она их не вытирает. Смотрит прямо. Вся – напряжение, отказ, запрет. И это самое эротичное, что я видел в своей жизни.

Я шагаю к ней, не к двери – к ней, настигаю в два шага и хватаю за плечи. Мои ладони смыкаются на её плечах – мягких. Она дёргается, но куда ей против меня.

– Пусти, – выдыхает она, и в этом «пусти» нет силы. Есть паника. И что-то ещё, скрытое, запретное, что она закапывала в себе годами.

Я наклоняюсь. Не спрашивая. Не прося. Беру.