Текст книги "Босс. Полный клининг (СИ)"

Автор книги: Роза Чайная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

7

Дарья

– Я уже готовая вся. А он снимает штаны, а у него там член – с мизинец! Реально! Я таких малюсеньких писюнов не видела!

Зоя хохочет, запрокинув голову, серьги-кольца мотаются, грудь под дешевой синтетической кофтой ходуном ходит.

Сидит на моей табуретке, развалившись, локти на стол – всю клеенку в цветочек заляпала. Громкая, яркая. Язык как бритва – если что не так, отрежет и не заметит.

Я такой никогда не была. Всегда тихая, серая, в своей норе.

Сижу напротив, руки под стол сжала. Мои руки. Красные, в трещинах, с заусенцами, ногти обломаны до мяса.

Химия, хлор, отбеливатель – они как наждак. Каждый вечер мажу кремом из «Пятерочки», но бесполезно. Сорок три года, а руки – как у восьмидесятилетней.

– Представляешь, Даша? – Зоя подается ко мне, голос звонкий, режет ухо. – Лежу я, значит, и думаю: может, он просто не возбудился? Может, холодно ему? А он стоит надо мной, такой довольный, руки в боки, и ждет, что я сейчас офигею. А я смотрю на этот его пипетку. И у меня в голове одна мысль: как? Утром просыпается, ищет – а он там, затерялся, как иголка в стогу сена!

Хохочет, хлопает ладонью по столу, чашка с остывшим чаем подпрыгивает. Хихикаю в ладошку.

– А он мне потом, – Зоя давится смехом, вытирает слезы пальцем, аккуратно, чтобы тушь не размазать, – говорит: «Ну как тебе?» А я ему: «Очень, – говорю, – оригинально». Думает, наверное, что я про его мужские качества. А я про то, что у меня никогда такого маленького не было. Даже у Кольки, первого моего, и то больше было. А Кольке, помнишь, четырнадцать было, и он в тот вечер напился портвейна и уснул прямо на мне, так и не засунув.

Улыбаюсь краем рта.

В голове не садовник. В голове – вчерашний вечер.

Пять лет я никого к себе не пускала. Пять лет засыпала одна под гул холодильника, думала: всё. Высохла. Засохла. Как цветок на подоконнике – листья коричневые, земля треснула, а я всё мимо хожу, потому что если выкинуть – значит, признать: ничего у меня не живет.

– Даша! – Зоя хлопает по столу, я вздрагиваю. – Ты где летаешь? Рассказывай давай. Вчера куда пропала? Я звонила – трубку не берешь. Уж думала, заболела. Или мужика себе завела?

Вскакиваю. Иду к плите, спиной к ней, чтобы она не видела мое лицо.

Чайник на плите, давно остыл. Смотрю на него, на обои в цветочек, которые бывший клеил перед уходом. Дешевые, с розочками, уже отклеиваются в углах. Десять лет висят. Я всё думаю: отклеятся – переклею. Не отклеились. И я не переклеила.

– Ничего, – голос мой тонкий, как ниточка. – Так...

– Даша. – Зоя не встает, гремит ложкой в чашке. – Ты чего? Повернись.

Поворачиваюсь. Стою у плиты, руки в карманы халата засунула.

Зоя смотрит на меня. Глаза темные, быстрые. Видит мои красные щеки, мокрые глаза. Встает, подходит, берет за плечи.

Она, как и я, уборщица, но... ногти у нее накрашены, она за ними следит.

– Был кто-то, – говорит не спрашивает. – Говори.

Киваю. Один раз. Быстро, как воробей.

– Помнишь, ты советовала приложением для знакомств воспользоваться, – шепчу. – Три дня назад один мужчина... Приезжал.

Зоя выпускает мои плечи, садится. Хлопает ладонью по столу – чашки подпрыгивают.

– Даша! Ты, которая боится кассиру в глаза посмотреть? Паспорт прячешь, чтобы возраст не видели? Ты зарегилась наконец?

Смеется Зоя, а я нет.

– Ну? – Зоя стучит красными ногтями по столу. – Рассказывай! Где работает? Как зовут?

Сажусь напротив. Медленно. Ноги не держат. Руки на колени кладу, сжимаю, чтобы не дрожали. Смотрю на клеенку, на крошки, на разводы от чая.

– Ничего не знаю. Фото не было, но он симпатичный. Высокий. Красивый даже. Возраст не указан, по виду, может, сорок пять, сорок семь. Имя – Вася.

Зоя молчит. Поднимаю глаза – она смотрит на меня как на сумасшедшую. Краснею. Сначала щеки, потом шея, потом грудь. Бывший смеялся: «Ты что, светофор?»

– Даша, – Зоя говорит медленно, как учительница. – Ты пустила в дом мужика без фото, без возраста, который назвался Васей? Он мог быть кем угодно. Маньяком.

– Он не…

– А ты откуда знаешь?

– Всё обошлось.

Зоя смотрит на меня, замолкает.

– Было у вас? – спрашивает.

Молчу. Смотрю на свои руки. Страшные руки. Вчера они… Не могу сказать. Если скажу – исчезнет. Растает как сон. А мне надо, чтобы он остался. Хотя бы в голове.

– Было… – начинаю и замолкаю. Слова кончились. Как всегда, когда нужно сказать что-то важное. Я могу молчать, плакать, краснеть. Говорить – нет.

Зоя вздыхает, тяжело, по-бабьи. Голос мягче:

– И что он? Хоть нормально?

Поднимаю голову. Глаза мокрые, красные, но я улыбаюсь. Потому что вспоминаю.

– Нормально, – и снова краснею. – Очень.

Зоя смотрит, и вдруг ее лицо расплывается в улыбке. Подпирает щеку рукой:

– Ну, мать, даешь. А приедет еще?

Сердце падает куда-то вниз. В живот. В самый низ. Я об этом думала всю ночь. Сначала лежала, смотрела в потолок, чувствовала его запах на подушке. Потом встала, сменила наволочку – если не сменю, не засну. Потом пожалела.

– Мы договаривались, – тихо. – В приложении. Цель – секс. Без обязательств. Один раз.

– А если он напишет?

– Не напишет.

– А если?

Смотрю на Зою. Она смотрит на меня. Я вижу, что она хочет сказать: «Дура ты, Даша. Нашла мужика на одну ночь, а теперь страдаешь». Но она молчит. Знает – я и так знаю.

Голову опускаю. Смотрю на ладони – красные следы от ногтей. Вот так и живем. Следы остаются, а мужчина нет.

– Давай чай новый поставлю, – чтобы что-то сказать.

Беру чайник, иду к раковине. Руки трясутся, вода плещется на халат. Ставлю на плиту, щелкаю конфоркой – не зажигается. Спички ищу. Конфорка барахлит давно, а вызвать мастера дорого.

Зоя молчит за спиной. Знаю, что она смотрит на меня. На всю мою убогую жизнь, которая умещается в эту кухню, в однушку в Ховрино, в халат в горошек, в руки страшнее, чем у бабки.

Спичка зажигается, подношу к конфорке, пламя вспыхивает. Стою, смотрю на огонь. Ну вот и всё. Рассказала. Теперь можно забыть.

– Даш, – слышу. – Телефон-то свой посмотри.

– Зачем?

– Затем, что вибрирует.

Беру телефон со стола.

Одно сообщение.

Номер неизвестен.

«Сегодня приеду. В 8».

Стою. Смотрю на экран. Пальцы дрожат, телефон выскальзывает, ловлю его, прижимаю к груди. В груди – тепло. Которого не было пять лет. Которое я думала, что высохло навсегда.

– Ну? – спрашивает Зоя.

– Это он, – голос чужой, тонкий. – Сегодня. В восемь приедет.

Зоя смотрит секунду. Потом вскакивает, хлопает в ладоши, серьги подпрыгивают:

– Я же говорила! Я же говорила, дура! Ты у меня ещё баба огонь. Написал! Значит, запала в душу мужику!

8

Я лепила пироги, когда он постучал.

В половине восьмого. На полчаса раньше.

Руки в муке по локоть, волосы мокрые после душа, на мне старая футболка – Катина, моей взрослой дочки. Серая, с надписью на английском, и треники домашние, на коленках вытянутые.

Не успела. Не успела причесаться, не успела платье надеть, не успела губы накрасить. А он уже здесь.

Сердце ухнуло в живот, в самую глубину.

Вытерла руки о полотенце, метнулась к зеркалу – лицо красное, на щеке мука, волосы сосульками висят, под глазами круги, второй подбородок.

Футболка обтягивает живот, бока, грудь, под ней лифчик просвечивает, старый, белый.

Боже. Как стыдно.

Открываю.

Он стоит. В той же одежде. Глаза темные, почти черные, тяжелые, проходят по мне сверху вниз. По лицу, по футболке, которая на мне мешком, по рукам, которые я за спину прячу.

Потом на стол, где тесто, мука, капуста, пирожки недолепленные.

– Я рано, – голос низкий, хриплый. – Пироги печешь?

– Я хотела… – голос тонкий, ломается. – Я думала, вы в восемь. Я не успела. Я сейчас…

Он заходит. Закрывает дверь ногой. В прихожей сразу становится тесно. От него пахнет табаком, улицей, потом. И чем-то еще, острым, мужским.

Пятясь, упираюсь спиной в стол.

Он подошел вплотную.

Схватил меня за подбородок. Пальцы жесткие, шершавые, сжимают так, что рот открывается. Смотрит в глаза. Темные, глубокие, без дна.

От этого взгляда внутри всё переворачивается.

– Испачкалась, – говорит. Проводит большим пальцем по щеке, стирает муку. Кожа горит под его пальцем, по спине мурашки.

– Я хотела пироги испечь, – шепчу. – Для вас.

– Для меня, – усмехается. – Значит, сильно ждала.

– Да, – краснею. Сначала щеки, потом шея, потом грудь. Знаю, что краснею, знаю, что видно, и стыдно еще больше.

Он отпускает подбородок, отступает на шаг. Смотрит на стол. Я стою, руки по швам, пальцы в муке, дрожат. Он берет скалку. Деревянную, старую, мамину ещё, ручка отломана, но я привыкла. Крутит в руках, смотрит.

У меня внутри всё обрывается. Зачем? Зачем ему скалка?

– Раздевайся, – говорит.

– Что?

– Раздевайся, – повторяет спокойно, будто это самое обычное дело в мире. – Ты хотела пироги? Будут пироги.

Не понимаю.

Смотрю на него, на скалку в его руках, на свои руки в муке.

Потом он достает из кармана треников пачку.

Презервативы.

Целая пачка, серебряная. Он вытаскивает один квадратик, рвет зубами. Достает резинку. Надевает на скалку.

Я смотрю и не верю. В горле пересохло, колени дрожат, в голове – одна мысль: зачем? Зачем?

Это же скалка.

– Ты… – голос чужой, хриплый. – Вы… зачем?

– Ложись на стол, – говорит.

– Я не…

– Ложись, – рука на плечо, толкает, не больно, но настойчиво. – Делай как я говорю.

Смотрю в его глаза. Темные. Холодные. Но внутри – огонь. Я вижу. Я чувствую. Он хочет меня. Меня. Такую.

Он хочет.

И от этого понимания внутри что-то ломается. Стыд уходит. Остается только желание. Темное, животное, такое, от которого ноги не держат.

Ложусь на стол. Спиной на муку. Тесто. Пласт липкий, холодный, прилипает к лопаткам. Мука взлетает облаком, щиплет нос. Футболка задралась.

Закрываю глаза.

– Смотри на меня, – слышу.

Открываю. Он стоит надо мной. Скалка в руке. Смотрит. Потом берется за пояс моих треников, тянет вниз. Приподнимаю таз, помогаю.

Треники с трусами вместе, одним движением. Ноги мои голые, белые, они толстые, целлюлит, растяжки. Хочу их свести, спрятать, но он стоит между, не дает.

Смотрит. Долго. Чувствую его взгляд на коже, на животе, на бедрах, между ног. И от этого взгляда внутри начинает тянуть, ныть, становится мокро.

Стыдно.

Так стыдно, что хочется провалиться сквозь пол. Но он смотрит – и я не могу отвести взгляд от его темных глаз.

– Смотри, – говорит. Подносит скалку к моему лицу. Резинка блестит под лампой. – Что это?

– Скалка, – шепчу.

– Зачем?

– Тесто… раскатывать…

– А сейчас? – усмехается. Глаза щурятся. – Что я сделаю с ней сейчас?

9

Молчу. Боюсь.

Он опускает скалку ниже. На живот. Холодно. Я вздрагиваю. Потом еще ниже. По складке, где живот переходит в лобок. Останавливается. Нажимает. Чувствую давление, твердое, круглое, и внутри, там, пульсирует.

– Не бойся, – говорит. – Я знаю, что делаю.

Он водит скалкой по животу, по бедрам, по внутренней стороне ног. Я сжимаюсь, расслабляюсь, сжимаюсь снова.

Каждое прикосновение – как удар током. Кожа горит, мурашки бегут по спине, по рукам, по ногам. Пальцы впиваются в край стола.

Тесто под спиной теплое, пахнет дрожжами. Я чувствую, как оно расплющивается под моим весом, как прилипает к футболке, к голой спине.

Скалка опускается ниже. Касается там. Я выгибаюсь.

Это не больно, это – невозможно, это – слишком.

Я чувствую каждый миллиметр дерева через тонкую резину, чувствую, как он нажимает, как водит, как я раскрываюсь навстречу.

Пальцы впиваются в стол, ногти оставляют борозды в муке. Дышу ртом, часто, поверхностно, в голове – гул.

– Смотри, – говорит он. Голос хриплый, сдавленный. – Как ты течешь. Видишь?

Смотрю вниз. Скалка блестит. Я вижу. Мне стыдно. Но я не могу остановиться. Тело живет своей жизнью, не слушается, поднимает бедра, раскрывается, хочет. Хочет этого дерева, этой резины, его рук, его голоса.

Он вводит скалку. Медленно. Дюйм за дюймом.

Я кричу. Не от боли. От того, что слишком. Слишком много. Слишком полно. Слишком.

Пальцы хватаются за его руку, хотят остановить, но он не останавливается. Смотрит мне в глаза – темные, глубокие, спокойные. Водит скалкой. Медленно. Глубоко.

– Терпи, – говорит. – Ты же хотела. Я знаю, ты хотела.

Хотела. Да. Хотела. Я хочу так, что тело выгибается дугой, что ноги разъезжаются по столу, что голова запрокидывается, и я вижу только потолок, трещину, лампочку без абажура.

Он ускоряется. Скалка ходит во мне, ровно, глубоко, каждый толчок. Я чувствую, как мышцы сжимаются, как пульсируют, как нарастает где-то внизу живота тугой комок, который вот-вот лопнет.

– Не надо, – шепчу. – Я сейчас… я…

– Надо, – говорит.

Он нажимает сильнее, двигает быстрее, и комок лопается. Волной. Судорогой. Криком, который я не могу сдержать.

Тело выгибается, пальцы впиваются в его руку, ноги дрожат, из глаз летят искры.

Я кричу. Не помню, что кричу. Кажется, его имя. Вася. Вася. Вася.

Скалка выходит. Я лежу, тяжело дыша, вся мокрая, в муке. Я не могу пошевелиться. Не могу открыть глаза.

Слышу, как рвется презерватив, как он бросает скалку на стол. Слышу, как шуршит пачка – он достает еще один. Открываю глаза. Он стоит надо мной, натягивает резинку на себя.

Член – твердый, большой, пульсирует, головка... Я смотрю и не могу отвести взгляд.

Он берет меня за бедра, тянет к краю стола. Тесто хлюпает под спиной.

– Смотри на меня, – говорит.

Смотрю. В его темные глаза. Он входит. Одним толчком. Глубоко. Полно. Чувствую его всего. Живого, горячего.

Так не похоже на скалку. Не дерево, не резина. Он. Его кожа, его жар, его ритм. Тонкая резина между нами – единственная преграда.

– Руки на стол, – командует.

Кладу. Он держит меня за бедра, входит, выходит, входит. Каждый толчок отдается в позвоночнике, в голове, в кончиках пальцев.

Смотрю на его руки – на моих бедрах остаются красные следы. Смотрю на его лицо – сосредоточенное, жесткое, глаза закрыты. Смотрю на пот, который выступает на лбу, на шее.

– Я… – начинаю.

– Молчи, – перебивает. Не открывая глаз.

Он ускоряется. Жестче. Глубже.

Стол ходит ходуном, тесто сползает на пол, миска с капустой падает, разбивается. Я слышу, но мне всё равно. Мне всё равно на капусту, на миску, на пол.

Есть только он. Его руки на моих бедрах. Его член во мне, в тонкой резине, которая греет его тепло. Его дыхание. Его запах.

Он открывает глаза. Смотрит на меня. Темные, блестящие, дикие. Смотрю в них и вижу себя. Грязную, мокрую, с размазанной по лицу мукой, с открытым ртом, с вывалившейся грудью. И не стыжусь. Хочу, чтобы он видел. Чтобы запомнил.

Он кончает. С хрипом, с рывком, сжимает мои бедра так, что будет больно завтра. Чувствую, как пульсирует внутри, через резину чувствую толчки, горячую пульсацию. Он наполняет презерватив, и это тепло разливается во мне, хотя между нами – тонкая преграда.

Он выходит. Стягивает резинку, завязывает узлом, бросает в урну под раковиной.

Застегивает штаны.

Я лежу на столе, разбитая, счастливая, живая. Пот застывает на висках. Тесто присохло к спине, к плечам, к волосам. Пахну дрожжами, потом, им.

Он достает сигарету. Закуривает. Смотрит на меня. Темные глаза – спокойные, удовлетворенные.

– Я не голоден. Но сейчас перекурю и трахну тебя снова. Можешь пока помыться и пойти в спальню, – говорит.

Киваю. Не могу говорить.

10

Лев

Неделя почти прошла. Неделя почти, блядь, без нормального секса.

Сижу в кабинете, а в голове – она. Даша. Ее зеленые глазищи, ее руки, ее жопа.

Не ездил к ней давно.

Дел навалилось – китайцы эти ебаные, которые три раза переносили переговоры, потом урод из налоговой, решивший, что может меня потрясти. Пришлось ехать, смотреть в его поганые глаза и делать вид, что он мне ровня.

Потом Лена со своим днем рождения. Скинул ей бабла на ресторан, сам не пошел. Пусть жрет одна. Обиделась. А мне насрать. На нее мне насрать вообще.

Но всю неделю думал о Даше.

Просыпался по ночам с вставшим хуем, яйца ныли, и думал: поехать? Выебать еще раз? Она же ждет. «Выкает». Какая же она…

Но не поехал.

Потому что если поеду – это уже не разрядка. Это уже зависимость.

А я, блядь, не завишу.

Ни от кого. Ни от чего.

Я – Лев.

Беру, когда хочу. А хочу – не значит «нуждаюсь». Не нуждаюсь. Я выбираю. Я ебаный хищник. Не бегаю за бабами. Это они за мной бегают.

Сегодня вернулся в офис после обеда.

Переговоры с Поляковым. Старый хрен, владелец сети заправок. Хочет, чтобы я его империю от налоговой отмазал. Сидит в моем кабинете, пальцы в перстнях, потный, воняет дорогим одеколоном.

Назвал я цену. Покраснел он, как рак, задышал, засопел. Но согласился. Они всегда соглашаются. Потому что я лучший. Потому что никто не умеет так, как я. Потому что если я скажу «да» – у тебя всё будет. Если скажу «нет» – ты труп на этом рынке.

– Лев Кириллович, – заискивает он, – вы меня, конечно, разорили, но… дело стоит того.

– Не ссы, – говорю. – Разорю – не разорю. Зато спать будешь спокойно.

Смеется нервно, трясет мне руку, пятится к выходу. Жалкое зрелище. Как баба. Провожаю до лифта, киваю охране, возвращаюсь в кабинет.

Телефон вибрирует. Лена.

«Масик! Ты меня совсем забыл. Когда приедешь? Мне нужно на шопинг, карта заблокирована».

Смотрю на экран.

Перевожу ей сто тысяч. Не глядя. Просто чтобы отъебалась. Сообщение: «Получила. Спасибки! Ты самый лучший!».

Сто тысяч, блядь. За что?

Достаю из ящика папку с договором, открываю, пытаюсь вчитаться. Цифры, пункты, подпункты. Не лезет. В голове – она. Даша.

Два раза. И я не дал ей ни копейки. Даже не намекнула. Пироги, блядь, хотела испечь. Для меня.

Закрываю папку. Откидываюсь в кресле. Смотрю в потолок.

Лена получает бабки просто за то, что существует. Сидит в своей квартире, красит ногти, ходит по салонам, треплет языком с подружками. А эта… Даша. Руки у нее вон какие. С мозолями, в трещинах.

Я ей даже цветка не купил. Не потому, что жалко. Просто не подумал. Приехал, выебал, уехал.

Несправедливо, блядь.

Лена катается как сыр в масле, а эта баба получила хуй. Два раза получила, если быть точным. Но это всё. А заслуживает... больше.

В дверь стучат. Зам. Серега. Башка квадратная, костюм, бабочка. Сука, он даже в кабинете у меня бабочку носит. Педаль, короче, но умный. Лучший операционщик в городе.

– Лев Кириллович, – говорит, – завтра в десять делегация из «Роснефти». Семь человек, включая Топоркова. Ты же помнишь?

Помню. Топорков – старый ублюдок, который лично приезжает смотреть, кому он отдает контракт на триста лимонов. Всю мою контору насквозь видит. Любит, чтобы всё блестело. Любит, чтобы перед ним вылизывали.

– Помню, – говорю. – Что с новым этажом?

– Сдали в пятницу. Уборка сегодня ночью будет. К утру всё готово. Проведешь делегацию сам?

– Сам, блядь. Кому я еще доверю? Топорков если увидит чужую рожу – обидится. Думает, я его не уважаю.

Серега кивает, записывает что-то в планшет.

– Уборку проконтролируй. Чтобы ни пылинки. Топорков, если пятно увидит, всё переиграет нахуй. Он в этом деле – параноик.

– Сделаю, – Серега уже у двери. – Кстати, там у нас на двенадцатом этаже уборщицы сегодня работают. Но я сказал, чтобы к утру всё вылизали. Если увидишь кого завтра – не гони сразу. Они до одиннадцати по графику.

– Похуй, – говорю. – Главное, чтобы под ногами не путались. Топорков баб в синих халатах не любит. Говорит, портят антураж.

Серега уходит. Я снова остаюсь один.

Двенадцатый этаж. Новый отдел. Стекло, хром, итальянская мебель за хуллион евро. Всё для того, чтобы эти уроды из «Роснефти» обоссались от восторга и подписали бумаги.

Откидываюсь в кресле. Закрываю глаза.

Завтра важный день.

Надо быть в форме. Никакой лишней нервотрепки днëм, а вечером... Завтра вечером найду новую бабу себе в Тиндере. На один раз.

Надо отвлечься от ведьмы этой. Зеленоглазой.

11

Дарья

– Даша! Ты чё, спишь на ходу? Полы чтобы блестели! Через два часа делегация приедет! Важные люди! А у тебя вон в углу разводы! Давай, давай, шевелись!

Зинаида Павловна стоит в дверях, руки в боки, лицо красное, глаза злые. Голос режет, как нож по стеклу.

Я киваю, сжимаю швабру, тру сильнее. Паркет дорогой, темный, на нем видно каждую ворсинку, каждый волосок.

Я на коленях, тряпкой вытираю углы, там, где швабра не достает. Колени болят, спина ноет, пальцы в резиновых перчатках вспотели, чешутся.

Сняла перчатку на секунду – рука красная, в трещинах, ногти обломаны до мяса. Убрала обратно.

Нельзя.

Начальница увидит – опять начнет: «Что за руки, как у бомжихи? Клиенты увидят – позор».

Она ушла, а я осталась. В коридоре. Длинном, бесконечном. Паркет блестит под тусклым светом, стены стеклянные, за ними – пустые кабинеты. Дорогие столы, кожаные кресла, компьютеры. Всё чужое.

Я здесь как насекомое под стеклом.

Маленькая, грязная, ненужная.

Тру, вытираю, натираю. Надо успеть до одиннадцати. В одиннадцать придут люди. Важные. Будут ходить по моему полу, даже не посмотрят вниз. Им нет дела до того, кто здесь на коленях ползал, пока они спали в своих теплых постелях.

Я выпрямилась. Спина хрустнула.

Разогнулась, посмотрела в окно – серое утро, высотки, стекло, бетон.

Мой мир – панелька в Ховрино, обои с розочками, холодильник, который гудит как раненый зверь. А здесь – другой мир. Чистый, дорогой, недоступный. Я в нем как чужая.

Достала из кармана телефон.

Ни одного сообщения. Пять дней. Пять дней он не писал. После того раза. Когда скалкой. Когда на столе...

Я ждала. Весь день. Сидела у окна, смотрела на двор, на качели, которые скрипят на ветру. Пироги испекла. С капустой. Они остыли, зачерствели.

Я их съела одна.

Стоя у плиты, жуя сухкю сдобу, и думала: зачем? Зачем я ему? Один раз, два – и всё.

Он же с самого начала сказал «без обязательств». В профиле так и было. Цель – секс. А я… я как дура. Пироги пекла. Ждала.

Краснею, даже когда одна. Стыдно.

Так стыдно, что хочется провалиться сквозь этот дорогой паркет, сквозь бетон, сквозь землю!

Какая я дура!

Сорок три года, а как девчонка.

Влюбилась в мужика с Тиндера, который пришел, отимел меня и забыл. Конечно, забыл. У него таких как я... Пусть он и не богат, по одежде было видно. Но хорошо сложан, силëн, красив. Плечи огромные. Пресс. Наверное, он грузчик. Привык поднимать тяжести.

На такого мужика очередь.

Катя. Дочь моя. Вчера она опять пришла в три ночи. Я слышала, как ключ в замке поворачивается, как она крадется по коридору, как дверь в ее комнату скрипит.

Я даже не вышла. У нас не очень хорошие отношения. Не как у матери с дочерью. Скорее, мы давно уже живём, как соседки.

Я ей не указ. Что я в жизни понимаю?

Она меня стыдится. Стыдится, что я просто уборщица.

Отец ушел, когда ей было семь, сказал: «С такой бабой жить невозможно». Ушел к молодой, к библиотекарше. Ни разу не заплатил алименты. Теперь у него другая жизнь. А у меня – эта.

Я тру пол. Снова на колени. Тряпка в руке, скользит по паркету, намыливаю, тру, вытираю.

Запах химии, хлора, аммиака.

Он въедается в кожу, в волосы, в легкие. После работы я пахну. Даже если душ приму, все равно. Запах прилип.

Опять вспомнила, как он надевал презерватив на скалку. Это же чистое безумие. Медленно. Спокойно. Я смотрела и не верила. Думала, шутит. А он не шутил.

Он смотрел на меня, как на желанную женщину. Он хотел меня. Я видела, что на самом деле хотел.

Но больше не написал и не объявился. И не объявится...

В одиннадцать утра я уже заканчивала второй корпус. Коридор возле лифтов – самый ответственный. Туда важные люди заходят первыми. Пол должен сиять.

Я намыла его два раза, теперь натирала сухой тряпкой, чтобы не оставалось разводов. Паркет под лампой горел, как зеркало.

Зинаида Павловна будет довольна.

Выпрямилась, разогнула спину. Шея затекла, плечи свело. Посмотрела на себя в стеклянную стену – синяя спецовка, мокрая от пота, на щеке грязь, волосы рассыпались, лицо красное, опухшее.

Понимаю, почему он не позвонил.

Уродка. Тряпка. Кому я пытаюсь доказать, что могу быть желанной?

Слышу, как лифт ползет снизу. Третий, пятый, восьмой... Цифры на табло загораются одна за другой, и с каждым этажом у меня внутри всё сильнее колотится.

С какой стати? Ну приедут вадные люди. Ну пройдут. Мало ли их тут каждый день ходит. Важных...

Надо просто сделать вид, что меня нет. Я умею. Я всегда умела становиться невидимкой.

Двенадцатый. Стоп.

Двери разъезжаются, и оттуда вываливается этот шум. Мужские голоса – громкие, раскатистые, как будто им принадлежит весь этот коридор, всё здание, весь город, весь мир.

Кто-то травит анекдот, кто-то ржет, басы перекрывают друг друга, эхо гуляет под потолком. Потом – щелчок. Зажигалка. Кто-то закурил, хотя таблички «не курить» висят на каждом углу, и Зинаида Павловна нас за это распинает.

А им можно. Им всё можно. Они вон в каких костюмах, они тут хозяева, а мы – тени, которые должны раствориться, пока они идут.

Я вжимаюсь спиной в стену.

Ведро задвигаю ногой подальше, швабру прижимаю к себе, чтобы ручка не торчала. Сама сжимаюсь, становлюсь маленькой, незаметной, как мышка.

Они выходят.

Много. Семь, восемь, может, десять. В темных пиджаках, при галстуках, ботинки начищены так, что лампочки отражаются.

Лица сытые, гладкие, ни одной морщины, кроме тех, что от смеха. Идут широко, как будто коридор для них тесноват, как будто они могут раздвинуть стены, если захотят.

Первый – старик. Седина на висках, лицо красное, нос картошкой, губы важные, поджатые.

А за ним – второй.

Я смотрю – и мир останавливается.

Темные глаза. Жесткая челюсть. Шрам над губой. Плечи широкие, костюм сидит как влитой. Он говорит что-то старому, усмехается, поправляет галстук.

Я не могу дышать.