Текст книги "Знамя – единственному (СИ)"

Автор книги: Роудж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Глава 10. Мертвые земли

Месяц Ато, 529 г. п. Коадая, окрестности гарнизона Фла

От Денхерима до Фла – двадцать один переход. Кацат никогда не был во Фла раньше, но чувствовал это точнее, чем осознавал собственное существование. Двадцать один переход. Так далеко, что голос Зеркального Сердца стих до едва различимого шелеста. Он не мог заставить себя не вслушиваться. Раз за разом вгрызался в кутавшие его серо-зеленые цепи, рвал в клочья призрачные паутинки, откатывался, оставляя в чужих ранах осколки черного стекла. Зелень и стекло оплетали разум, и Кацату казалось, что он плывет в холодном студенистом мареве, будто свет Фир обрел плотность и превратился в оковы. Он открыл глаза, вглядываясь в беспорядочно кружащиеся сегменты черно-белой мозаики. Шепот усилился. Чернота быстрей заскользила по жилам. Одно касание – и они станут тем, чем должны быть, выстроятся ровной тропой и… Кацат закрыл глаза, отсекая восприятие, оставляя только вечно звучащий теперь в глубине разума чужой ритм. Ту-тук. Он следовал за биением чужой жизни, но разве может она звучать громче голоса Источника, пусть и отделенного двадцатью переходами? Мозаика в сознании Кацата вновь строилась идеальным лучом до самых денхеримских отрогов. Ему бы хватило пяти шагов.

Они двигались. Беспокойная мозаика Фла осталась позади, мелкие и быстрые сегменты сменились тяжелыми и устойчивыми, воздух перестал звенеть от беспорядка сталкивающихся энергий. Рядом остались только скрипящая уже в самых костях зелень и успокаивающая призрачная прохлада. Они вились и переплетались, и Кацат почти видел соединяющие их тревожные искры. Он передернул плечами, стряхивая слишком настойчивое касание. Перед глазами вновь закружилось черное и белое, в горле будто пророс острый зеркальный осколок, но он лишь туже стянул мозаики, медленно и тщательно ощупывая каждый клочок реальности вокруг, сегмент за сегментом осознавая собственное тело, стиснувшие поводья пальцы, мягкую поступь ящера под ним. Черно-белое лезвие блеснуло, рассекая оплетающие повод паутинки. Они отдалились, спрятались за зелень, но даже вывернись Кацат наизнанку, разве избавился ли бы от всех до единой? Слишком глубоким получилось касание. Но в тот день у них обоих было не слишком много выбора. Кацат открыл глаза, дернул повод, выравнивая сбившегося с шага ящера, и вновь направил его по едва видимой среди сухой травы тропке вслед за Раэхнаарром.

Стекло почти провернулось в горле, стоило вспомнить, как зелень размыкала давно вросшие в нее черно-белые когти, смыкалась и отгораживалась серым коконом, превращаясь в эхо тише денхеримского шепота. Он не успел бы, не взвейся рядом призрачные паутинки и острые звезды. На этот раз выбора не оказалось у зелени. Какой бы ни оказалась дорога, ты никогда не выйдешь на нее в одиночестве. Зелень впереди сгустилась, будто предчувствуя что-то, но едва заметный белый сегмент мозаики уже вздыбился, превращаясь в маленький камешек, и идущий впереди ящер споткнулся, чуть не выбросив из седла всадника, а спустя такт тот едва успел пригнуться, уклоняясь от взмаха хвоста: так ящеры обычно прогоняли слишком надоедливых насекомых, но их сегментов вокруг не было: только стремительно тающая паутинка.

Клочья зелени царапнули сквозь маску, стирая с застывшего в ледяной судороге лица беззвучный смех, ящеры вновь двинулись по тропе. Серое больше не казалось оковами: оно текло, смешиваясь с лежащим на плечах белым плащом, а зелень играла складками в его полах. Осколок в горле растворился, мешаясь с кровью и быстрым током мозаик. Несколько тактов передышки, заглушившей даже шепот Денхерима.

– Граница, – слово легло серебряной стылостью, выдернуло из окутывающего сознание марева. Кацат медленно открыл глаза, не заметив, как с повода соскользнули вновь опутавшие его паутинки. Огоньки Фла остались где-то далеко. Двадцать два перехода. Мозаики глухо и тревожно ворочались, все чаще застывая стеклом. Кацат с трудом различал рядом обломанную громаду граничной башни, разметанные обрушившим ее взрывом зеркальные камни. Ящеры ощущались то едва тлеющими огоньками, то рвали обоняние слишком резким запахом, а воздух казался раскаленным, будто вокруг простирались южные земли.

Кацат сбросил взвившиеся вокруг призрачные паутинки, развернул черно-белые лезвия, стряхивая вновь подобравшуюся слишком близко зелень. Медленно, стараясь не вслушиваться в заструившийся по жилам шепот, он потянулся вперед, ощупывая неподатливое пространство. Мир никогда не ложился на плечи такой тяжестью. Казалось, сделай шаг за границу – и там не найдется воздуха и на один вдох. Мертвый, застывший, в нем не было ничего, способного ответить на касание. Даже стиснутая хваткой зелени земля Чи не ощущалась столь монолитной. Будто его можно развернуть лишь целиком или не касаться вовсе. Мозаика рассыпалась, оставив смутное видение бесконечных трав и неповоротливых камней.

– Там… ничего. Мертвый мир, – горло рвало стеклом, но Кацату требовались слова, чтобы поверить в шепот собственной силы. Она не подводила, даже когда взрывалась в крови кристаллами и выворачивала наизнанку жилы. Он потянулся вперед, вгрызаясь, тормоша, ища хоть какой-то отклик. Искра? Что-то едва уловимое коснулось сознания, пробежало смутным отражением по самой кромке мозаик, и Кацат усилил напор, не замечая, как натянулись и покрылись трещинами серо-зеленые цепи. Искра погасла, одарив напоследок таким же тусклым привкусом крови и густым мертвенным страхом, эхом отразившимся в поднявшихся навстречу зеркалах. Шепот стал оглушительным, ввинтился и взорвал сознание криком. Выстроенная мозаика брызнула осколками, заметалась, то накрывая калейдоскопом фрагментов Фла, то вонзаясь в остов башни, тут же взорвавшийся камнями. Вспыхнула трава. Завыл и заметался ящер. Зеркальная волна ушла на глубину, вспарывая и перемалывая пространство, пока не наткнулась вдруг на кутающуюся в холод тени искру. Мозаика щелкнула, замыкаясь крюком, рванула добычу на поверхность, протащила по остаткам башни и рассыпалась, наконец усмиренная сжавшейся серо-зеленой цепью.

– Хо-о, у нас снова гости, – Фейрадхаан медленно выехала вперед, будто ненароком прикрыв осевшего в седле Кацата. Призрачные паутинки под мерное биение скрывающей их серо-зеленой завесы ловили мечущееся в черноте зеркал сознание. За двадцать один переход от них медленно и неохотно стихала грохочущая над Денхеримом буря.

* * *

Тень гостеприимна: она охотно распахивает объятия, расступается, увлекая на глубину, и мучительно медленно выпускает обратно, цепляется до последнего, отгрызая из сущности кусок за куском. И все же быть вырванным из тени – много, много хуже. Рихшиз не верил, что такое возможно. Он ждал, скрывшись в густоте обрушившейся башни на самой границе Исайн’Чол. Ждать, наблюдать. Что может быть естественнее для Вельде? Он цеплялся за камни и пучки жухлой травы, а пространство вокруг шаталось и рассыпалось, смешивая холод теней с мертвым воздухом, пылью пустоши и каменной взвесью того, что несколько тактов назад было башней. О’даэ не предупреждал о подобном, но мог ли он ждать танца денхеримских мозаик так далеко на западе? Денхерим меняют мир своим присутствием. Больше всего Рихшиз хотел оказаться как можно дальше от Денхерим. Но смерч закручивался совсем рядом, и он как никогда отчетливо ощущал касание шелестящих лезвий и тающих зеленоватых искр, отсчитывающих такты его существования. Сколько их осталось до разделяющей его и тени грани? Рихшиз расслабил пальцы, выпуская рефлекторно стянутые поближе теневые полотна. Взметнувшаяся его сила угасла, растворяясь среди травинок, он замер, приглушив малейшие колебания энергии.

– Даэ Денхерим, даэ Кэль, – третьего имени Рихшиз не знал, а нащупанный прежде чем мир перевернулся отпечаток тени дразнил смутно знакомым послевкусием, похожий на все сразу и ни на что одновременно. Так иногда ощущались айтари. Но их тени никогда не расходились когтями и хищными жалами.

– Даэ Вельд. В теневых тропах теперь настолько нет ясности? – в бесцветном голосе Кэль совсем не ощущалось силы, будто вся она была сосредоточена где-то еще, но Рихшиз отчетливо чувствовал скользящие по хребту призрачные коготки. Они стекали с серых лезвий, преломлялись в зеленых искрах и вонзались иглами, будто защитных оболочек не существовало.

– Ясности хватает, – перед глазами вновь клубились тени, в них вспыхивали, но тут же тонули образы. Рихшиз пытался думать только о черноте, но призрачные касания одно за другим срывали с них смутное эхо, обрывки воспоминаний текли вверх по когтям и лезвиям. Даже тени не были столь бесцеремонны. Будто его выбросили в тень с обнаженным сосредоточием.

– Взгляд манш’рин Вельд простерт так далеко. Что же он надеется различить за горизонтом? – призрачное касание разом обрело остроту, обоняния коснулся наполненный холодной вязкостью теней запах крови. На такт Рихшиз задохнулся в нем, пульс гулко ударил где-то в глубине, и все закончилось. Земля под пальцами больше не дрожала, а три всадника, сблизив ящеров так, что их тени слились в одну, пересекли то, что еще оборот назад было Завесой.

На такт мир выцвел и вновь налился жизнью. Ящеры оскалили короткие клыки и угрожающе зашипели, когда Рихшиз вышел из тени перед их мордами.

– У нас одна дорога. – Воля манш’рин будет исполнена. Скрыто или явно – не так уж важно. Время вытянулось серебряной цепью. Тени смешивались, сливались в одну и расходились, щетинились длинными иглами и разлетались мельчайшими клочками, пока не исчезли разом, вытянувшись длинной осью за спины ящеров. Призрачные паутинки слились с черно-белой мозаикой, освободившийся ящер шагнул вперед. Рихшиз не стал ждать, когда тот опустится на колени, просочился между тенями поводьев и устроился в подходящем скорее для айтари седле.

Месяц Ато, 529 г.п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля)

Широкие лапы ящеров оставляли следы в сухой земле, вокруг них кружились маленькие пыльные смерчи, оседающие желтовато-красными разводами на полах плащей. О’даэ говорил, что мир за Завесой иной, но вокруг тянулась пустошь, ничем не отличающаяся от простирающейся между землями Евгэр и Леконт. Только туманы Вельда казались теперь иллюзорнее преломляющихся на волнах в гранях Завесы миражей, что рождались из сплетения лучей спускающегося Фира и поднимающейся ему навстречуФаэн. Рихшиз рассматривал их – еще до того, как поднялся на Тысячу Шагов и обрел имя – отчетливо видимые с дальних берегов Шуама, миражи складывались в непривычные контуры домов и башен, текли причудливыми улицами и прорастали охапками незнакомых растений или контурами чужих берегов. Но даже самое быстроходное судно не могло достигнуть их: стоило приблизиться, как те размывались, теряли плотность и превращались в игру бликов на темной воде Бесконечного моря.

– Твое ожидание было долгим. О чем поют тени на той стороне? – быстрое касание паутинок разорвало марево, в котором Рихшиз неосознанно тянулся вслед за удлиняющимися тенями к шелесту песка и пустынным миражам, сменившим шелест волн и иллюзии вод. Вельд молчал.

– Я не спрашивал, – Рихшиз успокоил закружившиеся вокруг тени, их хищные коготки вгрызались в паутинки, стараясь поглотить эфемерные капли энергии, но цепляли лишь пустоту, будто отделенные недоступной восприятию прозрачной завесой.

– Тебе не любопытно? – паутинки скользили между тенями, Рихшиз отсчитывал такты собственного сосредоточия, но, когда тени почти разлетелись сотней зазубренных игл, паутинки истаяли, смахнутые ленивым взмахом серого лезвия.

– Тогда спроси их сейчас, – в густоте зеленых отсветов тени гасли, но Рихшиз все равно видел, как паутинки теперь блуждают между ними, уже не касаясь его теней. Он не обещал повиноваться Кэль. Но о’даэ хотел знать. Биение сосредоточия выравнялось, и Рихшиз привычно стек к самой границе тени, ощущая как мир теряет терзающие зрение краски, обретая взамен холодную бесконечную глубину. Тень мазнула по пальцам тихим шелестом, чтобы через такт накрыть густой приливной волной. Касание удушало. Рихшиз рванулся вверх, стряхивая слишком густую и вязкую тень. Ни один Вельде не оставался на свету дольше, чем необходимо, чтобы скользнуть в иную тень. Но по эту сторону Завесы придется довольствоваться светом.

– Эта тень не годится для танцев, – он качнул головой, прогоняя тянущееся вдоль хребта ощущение осклизлого касания. – Слишком вязкая.

– Как и пространство. Эта мозаика словно не знает, что может двигаться, – Денхерим горбился в седле, а складки белоснежного плаща покрывала бурая дорожная пыль.

– Застывшие земли. И мертвые, – та, чьего имени Рихшиз так и не узнал, собрала в ладонь и растерла пальцами крупицы почвы. – Здесь не бьется ни одно Сердце.

Земли без Сердца? Тусклый, вымороченный образ бесцветного пространства, лишенного дуновения жизни, казался диким настолько, что сознание Рихшиза отказывалось верить чувствам. Он снова и снова касался тени, звал, пытаясь уловить отклик, но натыкался на равнодушную пустоту. Эта земля не знала касаний, не отзывалась ни на чей зов. Что о’даэ хотел отыскать здесь? Вокруг вновь заметались паутинки, и Рихшиз торопливо стянул еще подвластные ему тени ближе, укрывая и смиряя слишком громко звучащие мысли.

– Завеса укрывала Исайн’Чол от пустоты? – Тень взволновалась, сжимаясь и дробясь, когда пространство вокруг дрогнуло. Землю рассекла трещина, пучки травы застыли, подставив лучам поднимающейся Фаэн корни вместо стеблей. Один такт – и искажение стерлось. Мертвое неизменно. – Или от того, что прячется за ней?

И может ли мертвое поглотить живое? Ближе всего к границам Завесы на юге бились Сердца Эшсар и Коэнт, с востока – Ан’ашар, Феримед и Вельд. Возможно, теперь Вельду повезло тонуть в песках вместо волн. Самым дальним Источником севера считался Альяд, но о северянах ничего нельзя знать наверняка. Но всех их от Завесы отделяли воды Бесконечного моря, и только с запада Сердца Леконт и Евгэр бились у самой Завесы. И все же их кровь так и не пересекла границу мертвых земель.

– Евгэр не дотягиваются даже до Фла, – паутинки вновь мазнули по кромкам теней, ловя затухающий под ними образ. – А Леконт… – паутинки рассыпались искрами и свернулись тугим клубком. Рихшиз кивнул: слова от эйтеа не услышал даже о’даэ Вельд.

Пустошь тянулась и тянулась, по удлинявшимся теням Рихшиз чувствовал медленное движение Фаэн над ними, но тени ничего не говорили о глубине, не менялись, делясь отзвуками касавшихся их энергий. Значило ли это, что пространство вокруг не меняется? Рихшиз не видел Северного Круга, но слышал, что такие игры любили Альяд. Но Кэль не спрашивал Денхерим о расстояниях и петлях. Означало ли это уверенность?

– Воздух меняется, – паутинки так и не шевельнулись. Их хозяйка застыла, вытянувшись вперед над головой ящера, широкие ноздри трепетали, ловя оттенки запахов, а между губ то и дело мелькал острый кончик языка. Рихшиз видел этот жест у южан: они единственные полагались на обоняние больше, чем на эхо энергий. Но ни одно южное Сердце не цвело паутинками, а отбрасываемая тень так густо сплеталась с зеленью и мозаикой, что теряла собственный оттенок. Какое же Сердце пело для нее?

– Густеет, – Денхерим запрокинул голову, подставляя искрящемуся свету Фаэн испещренное черными прожилками лицо. Тени доносили эхо тревожной пульсации, волной расходящейся от закутанной в белое фигуры. Пространство дрожало.

Слуха коснулся далекий раскатистый звук. Порой гроз в Исайн’Чол считался Наугха, но и в третьем цикле они сотрясали небо. Тени, до того щедро источаемые Фаэн, поблекли, но будто заполнили все вокруг, заливая реальность едва уловимой дымкой серости. Рихшиз тоже посмотрел вверх: тревожный свет Фаэн померк, скрытый странной беловато-серой массой, которую вдруг разорвала слепящая вспышка, сопровождаемая раскатом. Рихшиз зажмурился: в любом другом месте пляшущие под веками пятна не стали бы помехой, но в этих землях голос теней звучал так слабо, что приходилось полагаться и на глаза.

– Сейчас! – Денхерим на такт опередил обрушившийся на них шелест. Ящеры сорвались с места под холодный дробный перестук небесной воды, оставлявшей на шкурах темные разводы. О’даэ рассказывал о ней, но это звучало слишком странно, чтобы верить даже манш’рин. Капли сливались в потоки, пропитывали тяжелую ткань плаща и звонко ударялись о темный металл доспеха, оседали на коже чуждыми и странными касаниями. Или застывали, пойманные зелеными искрами у самой границы пляшущих теней.

Пустошь кончилась внезапно, будто рассеченная мозаикой Денхерима. Лапы ящеров увязли в вязкой, пропитанной влагой почве, из которой выбеленными остовами поднимались обломки колонн, камней и полуразрушенных арок. Тени лишь на такт опередили рванувшие вперед паутинки и на такт же запоздали с откликом. Пусто.

Под каменным сводом арки шум небесной воды едва касался слуха. Ворчащие ящеры опустились на землю, пряча под толстыми складками век уставшие от яркого света глаза. Они то и дело тревожно вскидывали головы, принюхивались и успокаивались от мимолетного касания паутинок.

– Что это? – Кэль рассматривал скованную зеленой искрой каплю.

– Небесная вода. О’даэ говорил о ней, – Рихшиз приблизился, остановившись на очерченной каплями границе. – Она не опасна.

– Мертвая вода, мертвая земля, мертвые камни. – Капли падали на оплетенную паутинками узкую ладонь, лишенную защиты перчаток. Рихшиз не ощутил ее приближение. Даже тени остались недвижны. – О чем еще ты молчишь?

– Или мы не идем одной дорогой? – зелень придвинулась, заплясала, расходясь потоками и закручиваясь петлями, в которых таяла окружающая их белизна камня и все отчетливее проступала зеркальная чернота башни покинутой ими граничной башни. Достаточно шага.

Тень свернулась кольцами. Сдавила, прорастая сквозь плоть вечно омываемыми приливами камнями и шипящими брызгами, тающими у горизонта миражами и острыми скалами Шуама. Что может выбрать кровь, пока звучит воля манш’рин?

– О’даэ сказал лишь, что видел за башнями небесную воду и мертвую землю. Слишком мало для Вельд, но о’даэ не может идти дальше. – Кровь Вельда не звучала так громко до этого дня, и никогда Туманное Сердце не пело ей в унисон. Ни один манш’рин не будет спорить с Источником.

– И слишком мало для Кэль, – контуры башни расстаяли, обнажая белый камень и поднимающуюся спиралями серо-зеленую пыль, на мгновение застывшую сверкающим лезвием и разлетевшуюся тысячей осколков, пронзающих пустоту. – Рей’аах’аан’на’ар’рэ.

– Р’рих’эш’эшиэс’сэа, – он ответил стекающей по прибрежным камням пеной и брызгами с тающими за горизонтом миражами.

– Ка’у'цин’ан’с'тэ Дьенэх’э’ри’им’мэ, – белая мозаика взлетела остриями копий, развевающимися над простором знаменами и растворилась в черноте пылающих звездами зеркал.

– Фейах’раад’ха’арн, – последнее имя вплелось медленно меркнущим сиянием – следом пронзившего бездну луча. Рихшиз ждал, какое же Сердце прозвучит вслед за ним, но имя осталось просто именем – эхом и отражением, отделенным лишь тактом от прозвучавшего первым. Фейрадхаан безмятежно ловила ладонью небесную воду, а зеленые искры плясали вокруг нее, путались в пальцах и оплетали браслетами запястья; паутинки проходили сквозь них, дразнили и скатывались, как небрежно стряхнутые на землю капли.

Глава 11. Пустые искры

Месяц Ато, 529 г.п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля, руины Хэшфэля)

Шелест небесной воды больше не тревожил слух. Фейрадхаан вдыхала непривычно густой воздух, в котором словно все еще висели крупинки влаги. Она чувствовала подобное. Очень и очень давно, в стершихся отголосках памяти, где еще не существовало даже Яшамайн. Та вода пахла солью и текла по нёбу привкусом крови. Чем пахло море сейчас? Фейрадхаан беззвучно зашипела: острые паутинки впились в поднявшуюся из глубины взвесь, окутали ее, раздробив на невесомые крупинки, жадно втянули в себя, превращая в застывшую зеркальную гладь, неспособную больше тревожить разум. Ее дорога ткалась иной.

Вокруг уже клубилась зелень, касалась мягким сыпучим ворсом, текла по костям, застывая стальными кольцами и тяжелыми бастионами камней, что сдерживали всю ярость ветров Ато. Я не боюсь мертвых земель. Она могла дать почувствовать это, но лишь позволила паутине бежать по зелени, пробираясь глубже и дальше под дремлющее серое. Они сделали шаг за границу, но думал ли Раэхнаарр, каким будет следующий? Серое тянулось пыльными шлейфами, оплетало вздымающийся вокруг них камень, безмолвно звало что-то из его глубины и растекалось мерцающей зеленью.

– Разве у мертвого есть эхо? – тени, едва уловимой дымкой вившиеся вокруг, на такт стали плотнее, попытавшись последовать за зеленью в глубину камня, но лишь растворились в нем, отхлынули назад, вернувшись гладко перекатившимся по языку привкусом недоумения. Все тени, что она знала, пахли холоднее. Для того, в чьем имени шелестели пена и брызги, Рихшиз был слишком нетерпелив.

– Эти камни были живыми. Обороты и обороты назад. Они помнят ветры, – зелень отхлынула, когда Раэхнаарр отнял ладони от камней, вновь облекая их металлом и кожей. Отголоски и искры текли по паутинкам, и вместе с ним Фейрадхаан читала в них смутное ощущение тоски, а еще режущий кожу ветер, какой бывает, если поднять летуна в высшую точку перед падением. Камни, рожденные для неба?

Облачный Форт парил над отрогами восточных гор, отдыхал в глубине северных льдов и вновь поднимался в воздух. Но ветром он не пах. Призрачные паутинки вгрызлись в камень, следуя проторенным зеленью путям, отыскивая знакомое выхолощенное эхо. Но камень оставался камнем, лишь в самой его глубине еще звучала беззвучным плачем чья-то тоска по ставшему таким далеким небу. Чья боль оказалась столь велика, что застыла на обороты оборотов?

– За мертвыми землями мы найдем способных укрощать ветры и роднить их с камнями? – Рихшиз кутался в тени, их острые крючья скользили по камням и жадно цеплялись за всполохи зелени.

– Эхо слишком давнее для мыслей. Но не для памяти, – зелень выскользнула из хватки теней. – Взгляну, во что превратила землю небесная вода.

Серо-зеленое не успело истаять, как за ним тягучим шлейфом легли черно-белые мозаики. Паутинки и тени застыли, разделенные каменным эхом.

– Разделение… оправдано? – тень замерла в призрачной хватке паутинок, но ее край шел рябью, готовый разорвать их шелестом лезвий.

– У ди’гайдар свои тропы, – паутинки исчезли. Фейрадхаан стянула ближе клочья силы: на такт ей показалось, что она вновь не чувствует притяжения ни одного сердца. Будто лишилась имени в третий раз. Но тонкая стальная нить еще тянулась вдаль сквозь лежащий тяжестью на плечах мертвый и вязкий от запаха небесной воды воздух. – Кэль – это Кэль. – Медленно и неохотно тени тоже свернулись клубком, окутывая своего хозяина густой пеленой. – Ты запомнишь. Или нет. – Густота теней на такт вспыхнула, но искра тут же растворилась в глубине. И все же для Вельде на тени Рихшиза слишком часто танцевала рябь.

– Сплету сеть, – тени рассыпались, но от очертаной белыми колоннами границы не удалялись. Пусть мастерами ловушек считались Шангард, но плести на востоке их умели все.

Фейрадхаан вернулась в глубину колонн к еще не истаявшим серо-зеленым пылинкам, прихваченным черно-белой мозаикой. Воли Денхерим хватит, чтобы сломать пространство, неважно, наполняют его живые или мертвые осколки. Но в этой не имеющей лица реальности лучше прокладывать тропы к чему-то достаточно зримому. Призрачные паутинки оплели стальные нити, отсчитывая такты бьющегося где-то вдалеке сосредоточия.

Месяц Ато, 529 г.п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля)

Поющие зеленью и пыльным до серости серебром сердца часто звали застывшими и ставили по другую сторону доски от переменчивых сердец Севера. Но так считали только никогда не касавшиеся их. Застывшее Сердце на просторе Исайн’Чол было только одно, и тонуло оно в глубине песков Юга, а не билось среди пустошей Западной равнины. Зелень и серебро – мимолетнее крупинок мозаик, такие же неуловимые, как истекающие между пальцев мгновения. Поймать хотя бы одно, задержать в ладони, обратить вспять – это не имело ничего общего с неподвижностью. И в мертвых землях Раэхнаарр ощущал их жесткую статичность и пустоту так же сильно, как Кацат литой камень вместо привычных быстрых мозаик. Серебро текло здесь только вперед с неумолимостью отсчитывающей обороты Фаэн. Ни одного лишнего мига. Только здесь и сейчас. Слишком заманчивые правила, чтобы Раэхнаарр отказался сыграть. Пусть движение фигурок по доске никогда его не привлекало. Но их слишком часто переставлял Кацат, а теперь среди мозаик танцевали паутинки, и фигурок вокруг оказалось много больше, чем он рассчитывал. Раэхнаарр и почувствовать не успел, когда мир вокруг двинулся в такт расчерченным клеткам. Было ли это поводом сойти с доски?

Он остановился, вдыхая непривычно тяжелый мертвый воздух. Обоняние никогда не служило ему так же хорошо, как южанам, но привычные чувства молчали, а глаза видели только однообразный пейзаж, ничем не отличающийся от Западной пустоши. Если бы та хоть на миг замирала такой тишиной и пустотой. За спиной перекатывались с едва уловимым перезвоном зеркальные осколки мозаики. Раэхнаарр никогда не звал Кацата разделить с ним дорогу и еще меньше рассчитывал на его присутствие. Но с самого первого соединившего их оборота фир Кацат всегда оказывался рядом. Ровно тогда, когда это было нужней всего. Раэхнаарр ждал почти сотню оборотов, прежде чем доска перевернулась. Разве мог он упустить хоть один осколок мозаики? Разжать хватку даже на такт?

– Пустошь кончается на юге, – глаза северян видели почти так же далеко, как они чувствовали, пусть их мир и был лишен режущих глаза разноцветных всполохов. Но на что еще было полагаться в мертвых землях?

– Идем туда.

Шаги не поднимали пыли: небесная вода крепко прибила ее к жесткой траве и каменистой земле. Они шли – а пустошь оставалась неподвижна. Не дрожала отголосками смещающихся каверн, не расплескивалась брошенными кем-то теневыми ловушками, не искрила миражами, и даже вечная, как такты сосредоточия, пульсация не нарушала ее покоя. Земли Исайн’Чол всегда пели тысячью голосов. Они рождались, замирали, растворялись и рождались снова бессчетные такты раз.

Тишину нарушил звук. С резким отчетливым жужжанием из травы поднялось существо – тусклая живая искорка. Лучи вновь показавшейся из-за серой небесной пелены Фаэн превращали узкие крылья в цветные осколки. Существо облетело их по широкой дуге, неловко ловя крыльями потоки воздуха. Пустошь закончилась.

Впереди расстилалась земля непривычно густого, черного цвета, разделенная равными бороздами и отвалами, похожими на остающиеся после схлопнувшихся каверн. Но для каверн их было слишком много: ровные ряды, уходившие вдаль, насколько хватало глаз. Кто-то проложил их? Упорядоченная странность – всегда порождение разума. Вокруг чуть быстрее закружилась мозаика: Кацат вспарывал неподатливую реальность острыми иглами, расшатывал ее хотя бы на шаг вокруг. Бессмысленно, если они не собираются провести вечность не сходя с места. Влажная земля расступалась под ногами и тут же засасывала вглубь, будто южные пески, лишая подвижности. Пренебречь скоростью или осторожностью? Выбор без выбора. Чернота смазалась в сплошную линию.

Они остановились лишь когда странные борозды остались позади.

– Скопление искр, – Кацат все же потянулся вперед, делясь смутным и ломким образом чего-то движущегося и тусклого, лишь немного более яркого, чем первое встреченное ими существо. Почуяли ли они вторженцев? Принадлежали ли тем, кто расчертил бороздами землю? Одна из искр сменила направление, и они отступили в густую тень какого-то строения, непрочного и неуловимо эфемерного даже для зелени. Вряд ли в тенях Рихшиза нашлось бы его отражение.

Внутри строения двигалось существо. Его искра то вспыхивала ярче, то делалась совсем тусклой. У него не было сосредоточия, хотя оно все же излучало тепло, не имевшее привкуса, даже отдаленно напоминавшего даруемый Сердцами. Его природа была иной. Искра покинула строение, но не вернулась к остальным, а стала обходить его. Направлялась к ним? Но они не ощутили ни угрозы, ни внимания. Раэхнаарр пригнулся к самой земле, растекаясь по ней и сливаясь с чуть шелестящей травой, встраиваясь в ее рожденный ветром ритм. Присутствие Кацата сместилось вверх, на плоскую крышу строения. Искра возникла в зрительном восприятии: отдаленно похожий на привычный силуэт, если бы кому-то пришло в голову двигаться настолько медленно. Любое сражение успело начаться и завершиться, пока это существо сделало шаг. Раэхнаарр не стал ждать второго. Сверху уже легла белая тень, существо рухнуло вниз, успев издать громкий звук, привлекший внимание других искр. Часть из них явно направлялась к ним. Зеленые искры взметнулись чрезвычайно медленно и неохотно, но все же оплели существо, замедляя его реальность до бесконечно долгого такта. Один за другим сегменты реальности вокруг них исказились, отражая друг друга и скрывая и непрошенных гостей, и их затихшую добычу. Такой игрой не обмануть никого, способного чувствовать хоть что-то, но ни у одной из искр не было сосредоточия, ни одна не испускала режущих пространство импульсов, а воздух мертвых земель был слишком неподвижен и тяжел, чтобы выдать их. Такты текли за тактами, искры расходились, их движение возвращалось к размеренному ритму. Как скоро они поймут, что их количество уменьшилось? Это они выяснят в другой раз. Раэхнаарр перехватил добычу поудобнее. Обладает эта искра разумом или нет, у него была возможность узнать это с абсолютной точностью.

Месяц Ато, 529 г.п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля, руины Хэшфэля)

Нить натянулась. Фейрадхаан еще чувствовала ее, но эхо мертвых земель было настолько тихим, что биение энергий растворялось в нем раньше, чем глаза теряли его источник. Фейрадхаан ждала, не обращая внимания на сгустившуюся тень, редкую черную взвесь, вьющуюся между белых колонн. Шангард предпочитали прятать свои мухоловки под землю, Вельд же предпочитал воздух и нити. Нить завибрировала, распуская пучки импульсов, и Фейрадхаан подняла голову.

– Северный проход, через десять тактов.

Рихшиз не шевельнулся, но стянувшее пространство с северной стороны взвесь истончилась и втянулась в камни, раскрывая безопасный проем. Нить свернулась вокруг кольцами зелени. Паутинки шевельнулись, стремясь навстречу, впиться в серо-зеленую густоту, раствориться в ней, наполняясь скрипящим на зубах шелестом, но их движение так и не стало реальностью, глухим импульсом растворившись в глубине. Вокруг уже танцевали быстрые переливы мозаик, и к ним не нужно было ни просить, ни тянуться, лишь не позволять потоку захлестнуть с головой.