Текст книги "Знамя – единственному (СИ)"

Автор книги: Роудж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Глава 6. Тень эха

Земля пахла дождем. Холодные капли сочились по едва заметным бороздкам в стенах, падали на сухую растрескавшуюся землю, прокладывали путь глубже и глубже. Слишком много движения для тягучего безвременья Леконт. Пальцы Эстебель Леконт врезались в землю вслед за каплями, но не могли проникнуть настолько же глубоко. Эстебель дышала – черные клоки сажи срывались в такт беспорядочному биению сердца, стремились в глубину, пробивались сквозь слои и пласты мертвой земли, бессильно гасли в ней. Выдох сменялся вдохом, и Эстебель начинала заново.

Где-то там, под глухотой и слепотой непривычно крепких пластов земли и камня, под чужими погасшими искрами, билось ее Сердце. Сбивалось с ритма, обреченно и тоскливо звало, негодовало, разрывая густо-зелеными всполохами непривычную пустоту, и замолкало, чтобы спустя такт снова зайтись глухим надсадным звоном. Сердце Леконт всегда было монолитом, застывшим в едином, растянувшемся в вечность такте. Сейчас этого такта не существовало – разделенный пустотой, он дрожал, неспособный ни восстановиться, ни смениться следующим.

Капель усилилась, сменяясь дождем, которого эта земля не знала обороты и обороты. Ледяные капли прибивали к земле плотную ткань, скатывались по ней, плутали и терялись в складках черных одежд Эстебель. Вокруг танцевали тревожные густо-зеленые огоньки, приближались, почти касались и снова устремлялись в стороны. Тянулись к единственному оставшемуся у них монолиту в рассыпавшемся в Перелом безвременье. Эстебель не гнала их, позволяя цепляться за черные складки, но разум ее слышал только один зов. Устремлялся к нему снова и снова, пытаясь сшить воедино разорванное полотно. Нити бессильно опадали. Вместо них текли густые черные капли, шептали и скользили, воскрешая в памяти то, что всего несколько фир назад было монолитом. Гасли в пустой и жесткой земле, пропитанной чужим запахом. Текли снова, нащупывая и прокладывая путь. Пока сама Эстебель не ощутила себя монолитом – первой каменной нитью, протянувшейся сквозь беззвучную пустошь. Зелень коснулась ее пальцев, впилась с обреченной отчаянностью – не отпустить – и застыла невесомой бережностью – не дать исчезнуть. Эстебель закрыла глаза. Теперь у нее в руках было все безвременье вечности.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, окрестности гарнизона Фла

По черной гладкой коже перчатки расползалось влажное пятно. Ахисар Ведьде чутко принюхался, потянулся вперед и быстро слизнул холодную безвкусную каплю. Очевидной опасности не было. Ахисар медленно вытянул руку и отдернул ее быстрее, чем очередная капля оставила свой след. Капель становилось все больше, они дробно стучали по сухой земле, чертили дорожки по отвесному камню стен. Чтобы избегнуть их, каждый такт требовалось чуточку больше усилий.

– Бессмысленно, – голос ворвался в шелест капели.

– Ты пришла, – Ахисар замер на долю такта и тут же истончился, ловко проскальзывая между каплями воды так, что ни одна не коснулась и краем. Индигарда Феримед избрала убежищем рухнувший кусок башни и теперь настороженно следила за каждой слишком близко подобравшейся каплей.

– Они не опасны, – Ахисар повернулся спиной к назойливому шелесту.

– Ты позвал меня, чтобы показать небесную воду? – темно-фиолетовые, как самые густые закатные тени, глаза Индигарды вбирали в себя каждое движение, а тени неспешно кружились вокруг, скрадывая силуэт, который и сам был тенью. Тени никогда не хватит сил, чтобы коснуться его, а его касание не дотянется до Индигарды. Даже если он разрушит ее тень. Достаточно гарантий, чтобы сыпать словами и играть с небесной водой.

– Недостаточно?

Тонкие жгуты теней расходились от камней, цеплялись за травинки, текли дальше. Феримед или их тени – разница была слишком несущественна, чтобы Индигарда не почувствовала. Чужой, густой воздух, сквозь который даже тень прокладывала путь слишком медленно. Белесые полосы, скрадывающие привычное ощущение высоты. Летящая вниз вода. Башня, которую до сих пор не подняли Евгэр.

– Какое из Сердец ты чувствуешь здесь? – чернильная взвесь слилась густым плащом, смещая и их, и башню в холодный поток теней.

– Пустоту, – голос Индигарды звучал далеким эхом, так созвучным ему, что впору было смешать их тени. – Что сказала Эстебель?

– Леконт молчат, – тень запоминала и отражала все, что видела, но новые оттиски стирали старые, пока те не исчезали совсем. Хранители серо-зеленых искр были иными. Безвременье помнило все, а та, что прокладывала самые первые оттиски – и того больше. Возможно, поэтому всего, что видели они, оказалось недостаточно, чтобы безвременье заговорило. Но у памяти были и другие пути.

– Коэнт? – тени взметнулись и закружились быстрее. Сердце Вельд всегда билось у самой кромки воды, скрываясь в волнах и растворяясь в прибрежном песке. Он был далеко, когда вокруг Вельда оказалось слишком много песка. Но Вельд чувствовал – и его сердце билось вместе с ним. Достаточно, чтобы не приближаться к Коэнт даже тенью.

– Мы позовем Эстебель еще раз. Возможно, два голоса будут слышны отчетливей.

– Ты был там? – тень почти истаяла, но возникла вновь, принеся с собой едва слышный шепот. Едва уловимая рябь, которую Ахисар не заметил, если бы не был Вельде. Но ускользнуть от взора Вельд так же сложно, как заметить их самих.

– Да, – «там» сейчас существовало только одно, пусть Ахисар и не думал, что Индигарда решится спросить. Стен Денхерима рискнули коснуться многие, но только Ахисар сам пришел со своей кровью, и только он сумел выскользнуть из удушающего объятия.

– Как получилось, что рука манш’рин не удержала Сердце?

Не было теней гуще тех, что избирали для себя Вельде, но разум Индигарды блуждал дальше, чем Ахисар мог угадать.

– Мозаика сбилась. Всего один такт.

Мир из тени выглядит иначе. Коснуться его, не коснувшись самой тени, способны немногие. Не было ничего странного в том, что пронзившая тени Вельде мозаика Денхерим сбилась с такта. Если бы в тот же такт ее не рассекла стрела Ан’Ашар. Если бы мозаика не казалась эхом самой себя. Никто из манш’рин не рискнет покинуть Источник, когда сам мир меняет свой пульс. И никто, кроме манш’рин, не знает, как звучит эхо короны, касающейся Источника.

– Один такт.

Шелест небесной воды больше не нарушал тишину. Индигарда чувствовала ее холодным скольжением тени вокруг, медленным движением Фира над Фла, за которым следовала Лотеа, далеким касанием Астар, что едва цеплялся за высокие шпили Ча Феримед, отражался от острых клыков Ца и падал в глубокий провал, где билось сердце Феримед. Пока не замерло в руках Раугаяна Феримед. Всего на такт. Индигарда потянулось к нему, с головой окунаясь в чернильно-фиолетовые воды, наполняя и наполняясь ими до самого предела. Расколотое сердце Феримед цеплялось когтями и клыками за побережье, вздымалось вверх, билось отчаянно и зло и не собиралось замолкать ни на такт.

– Сколько тактов было у Леодаса Эшсар? – вокруг вновь была лишь упавшая башня и далекие тени Фла. Но Индигарда не сомневалась – ее голос достиг достаточно теней, чтобы Ахисар услышал.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, архипелаг Н’Хилт

Тяжелое лезвие косы довершило разворот. Шаг. Каблук впечатался в энергетический кристалл, превращая его в крошево. Тело под ним конвульсионно дернулось и затихло. Пахло слишком горячим металлом и грозовыми разрядами.

– Не надоело? – Виснера не приближалась. Стояла у самой кромки низко гудящего щита, а вокруг нее танцевали несколько комков перекрученного металла, то и дело испускающие узкие раскаленные лучи. Коса проворно дернулась на звук, лезвие с шипением врезалось в щит. Винкорф Коэнт замер, склонив голову к плечу, и жадно вдохнул запах плавящегося металла. Стражи Виснеры выстроились правильным многоугольником, синхронно плюнули зарядами, заставив его отпрыгнуть в сторону.

– Мешают, – вокруг Винкорфа закружилась медная пыль. Она поднималась, танцевала, оседала на надоедливых игрушках Сотворящей, пока они не замолкли одна за другой. Вокруг пролилось достаточно крови, чтобы создать бурю. – В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ не хотел вас, – коса снова двинулась, намечая новый оборот.

– Но не нашел ничего лучше, – щит погас, погребенный пылью. Виснера щелкнула по замершему у самого ее носа лезвию косы. – Я скажу Стражам Крови, что ты не настроен говорить с ними. Но все же подумай о том, что Коэнт – это не только ты.

– Коэнт – это то, что я захочу, – сообщил Винкорф пустоте. Одно касание, и коса с тихим щелчком сложилась и вернулась в наспинное крепление. Но в чем-то Альсе’Схолах была права. Сотворящая и ее голоса оказывались правы много чаще, чем это нравилось Винкорфу.

– Я иду искать, – медная пыль взметнулась вокруг зыбким туманом, разлетелась, даря шепотки и отголоски. Его кровь не успела сбежать достаточно далеко. Но ее остаткам удалось неплохо спрятаться.

У нас есть собственные глаза. Так когда-то сказал В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ. Его слова рассыпали искры, пели и будили в сухой медной крови нечто… живое. За В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ нельзя было не следовать. Винкорф помнил острое сожаление, когда ему не хватило всего одного шага для высоты. Но позже, сжимая в руках осыпающееся пеплом огненное сердце Коэнты, он понял: так правильно. В те высоты безнаказанно мог подняться только В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ. Но кто-то должен был встретить его внизу.

Винкорф помнил, как небо опустело. Как владевшему миром с высоты полета стало тесно под созданной им Завесой. И в этот полет В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ не позвал никого. Его сила в последний раз разрезала небо, а они, скованные своими Сердцами, остались. Ждать? Винкорф не думал, что В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ нуждался в ожиданиях хотя бы на такт. Он не чувствовал ничего, кроме бесконечной высоты. Без В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ небо опустело, а те, кто пытался примерить его крылья, не заслуживали и взмаха косы. Когда Винкорф закрывал глаза, он верил, что когда-нибудь под небом снова будет довольно места для полетов. Возможно, тогда оно перестанет быть пустым?

Винкорф спустился к самой прибрежной кромке, смешивая морскую соль с собственной кровью, вслушиваясь в далекий шелест. Медные крылья раздались в стороны, устремились вверх, охватывая небо до самого горизонта. Несдерживаемое больше дыхание разносилось над водной гладью, но небо оставалось все таким же пустынным.

Падение скреп отозвалось гулом в костях. Достаточным, чтобы открыть глаза и разметать окутывающую его медную пыль. Винкорф позвал Коэнту и не заметил, как вырвал Огненное сердце из чьей-то слабой хватки. Как не заметил, что кто-то посмел сдержать его шаг. Коса пела, отмахиваясь от мечущихся вокруг пылинок. Скрипела, вгрызаясь в тяжелый металл тех, кто звал себя Стражами Крови. Остановилась, увязнув в леденящих светлячках Виснеры.

Винкорф остановился у входа в пещеры. Он помнил: острова соединялись через них с башней на берегу. Смещение скреп разорвало туннель, но не повредило всей сети пронизывающих остров пещер. И где-то там, в глубине, прятался отголосок его крови. Медная пыль кружилась вокруг, стелилась поземкой под ноги, и Винкорф тек за ней, все отчетливее различая тихий перезвон, знакомый и незнакомый одновременно. Он почувствовал: когда медная волна густым эхом пронеслась от Огненного сердца до самых песков, а коснувшиеся ее пылинки погасли, от границ во все стороны прыснули огоньки. Множество случайно оказавшихся поблизости и теперь спешащих убраться как можно дальше от разворачивающегося шторма. Будто успели ощутить нечто подобное совсем недавно. Он остановился, выбирая направление. Отголосок, ничтожная пылинка, едва мерцал, задыхаясь, но так и не решаясь коснуться ни одной из медных нитей. Выдать свое существование. Винкорф потянулся к нему, окутывая медной пылью, безжалостно наполняя силой едва протянувшиеся нити. Дыши. Сколько бы поколений их не разделяло – это все еще кровь его крови. Пылинка прижалась к нему, кутаясь в тяжелые взвеси силы. Следовало отыскать остальные, пока не стало слишком поздно. Чем моложе кровь, тем меньше она просуществует, не касаясь Источника. Но прикоснуться всегда означает выдать себя держащему в кулаке нити.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, окрестности Хоэгэрце

Диаман считался большим гарнизоном: в нем пересекалось четыре туннельных пути. Один, давным-давно заблокированный, вел к Падающему Сердцу Глассиар. Скорее всего именно через него Северный Круг раз за разом атаковал Диаман. Еще одна дорога вела к Т’Зих’Зир – пограничному гарнизону Трайд, но теперь туннель странно искажался и сплетался с ведущим в Трайд, а голодный шепот теней ощущался даже на поверхности. Даже их нужда не была настолько велика, чтобы связываться с Опустошенным Сердцем. Проще было сразу отправиться к Айз’к Со или остаться в Диамане. Четвертая дорога вела на запад к Сердцу Эха Элехе.

– Элехе оставили Хоэгэрце, – Раэхнаарр чувствовал, как серебристые петли разомкнулись, оставляя Диаман без силы Источника, видел прочерченную кровавой взвесью карту и новые искаженные границы, но ощущать пустоту там, где оборот Астар назад билось сильнейшее из Сердец Нум’Шар, слишком даже для читающего мир через зелень и серебро мгновений.

– Но их Эхо еще не погасло, – призрачные паутинки тянулись на север, истончались и таяли, будто пытались поймать прячущуюся между отголосками серебра и зелени пустоту. – Нет смысла думать о Сердцах. Хватит и того, что нам не нужно спрашивать Элехе о разрешении. Чи или Эшиз?

– Чи. – Эшиз принадлежал – должен был принадлежать – Тсоруд, а приближаться к ртутным каплям и тискам молний Раэхнаарр не собирался. Не сейчас, когда у Ртутного Сердца уже билось сосредоточие Аншарлант. И не с последним осколком Зеркального Денхерима на плечах. Серое и зеленое сгустилось, плотнее окутывая тусклую черно-белую мозаику. Призрачные паутинки тут же откликнулись, ослабляя его хватку. Сотрясающая Денхерим буря не доставала так далеко на запад, но каждое касание все равно рождало рябь и поднимало на поверхность чернильную взвесь. На долгий такт еще там, внизу, на застывшей между Диаманом и Хоэгэрце платформе, ему показалось, что паутинок может не хватить, чтобы заполнить вновь раскрывшуюся зеркальную пустоту. Никогда его любопытство не стоило так дорого. Хватка серого и зеленого ослабла, превращаясь в тонкую паутину, сила плыла по проложенным для нее призрачной ладонью каналам, окутывала, но не давила, позволяя черно-белым сегментам раскрываться одному за другим. Так долго, как будет необходимо. Даже если потребуется остановить все время мира.

– Слишком близко к Северному Кругу, – призрачные паутинки проскользнули между серыми и зелеными нитями, отыскивая фрагменты сплетающих их мыслей, где за осыпающимися и ткущимися заново башнями Чи стелилась неровная дорога к вросшим в пустоши стенам Фла. Гарнизон Евгэр стоял полузаброшенным все обороты, что помнил Раэхнаарр. Завеса хранила западную границу Исайн’Чол надежнее всех гарнизонов. В них давно перестали видеть хоть какой-нибудь смысл. Возможно, этому суждено измениться. Но сейчас, когда между когтями Северного Круга и Исайн’Чол остались только Чи и Диаман, а крылья Источников то сталкивались перьями, то вовсе не достигали друг друга, зияя пустотами глубже каверн Глассиар, взор короны не скоро дотянется до Фла.

У них будет время. Хотя бы на один ход. Паутинки растворились, оставив смутное видение прячущихся в туман золотых клеток на обломанной доске. Над головой вновь сомкнулись каменные своды туннеля.

Глава 7. Песчинки

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, город Ос

Д’ёомерове слышал шелест. Воздух слоился, сыпался сухими чешуйками, вился, оплетая стены и башни Ос. Циклы и циклы крылья Танцующего смыкались вокруг бездонных вод озера Фаэн, дарили дыхание всем гнездам Ос’шар. Кэль никогда не хватило бы крови заполнить весь Ос’шар, но слово Велимира обещало открыть сердце Танцующего каждому, кто придет под его сень. Так было. Д’ёомерове не слышал, чтобы Велимир хоть на гран отступал от сказанных слов. Коадай не был Велимиром. Д’ёомерове опустил веки и шелест сомкнулся вокруг него. Шелест изменился, и Д’ёомерове выпустил его на свободу. Обжигающе острые тяжи цепей взвились вокруг, но шелест лишь сыпался на них невесомыми радужными чешуйками.

– Ро’харан, – он не размыкал губ, но слово звенело глубокой свинцовой тяжестью, отдавалось глухой чернотой пустоты разомкнутых линий.

– Танцующий не отказывается от своего слова, – цепи смыкались змеиными кольцами, топорщились шипами, но не смели потревожить шелестящее касание хрупких чешуек, лишь глубже вгрызались в собственную кровь и кости, безжалостно добираясь до звенящего в болезненном напряжении сосредоточия.

– Поэтому Хар’харан больше не гнездо Ос’шар? – шипов стало так много, что Д’ёомерове уже видел в случившемся-неслучившемся, как они пронзили сами себя насквозь. – Но ему повезло, что манш’рин Фэльч умеет управляться со своим Источником.

– Ро’харан останется в Ос’шар, – голос Коадая звучал хрупким лопающимся от жара стеклом. Ни один из осколков не выплеснулся наружу.

– У Ро’харан есть время до восхода Астар, – чешуйки стянулись, сплелись мутной непроглядной пеленой, – мы запомнили, как разбилось Двуединое сердце. Но не ждали, что вы захотите расколоть весь Исайн’Чол, – Д’ёомерове отступил, растворяясь в медленном вращении стен, и замер, будто завис на кромке последней из ломких ступенек. – Я знаю, Ос почти касается Айз’к Со, но все же не потеряй и его.

Цепи взорвались кровавыми брызгами.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, башня Краэтт

Д’ёомерове смотрел в матовую черноту вод Фаэн. Платформа скользила вперед, не тревожа чернильную гладь, к не отбрасывающему тени шпилю Краэтт. Д’ёомерове не угадывал, о чем сегодня думала башня. Разум его все еще блуждал между стеклянных лабиринтов и бесконечных лестниц Ос. Едва обретшей разум крови Источники казались нерушимыми. Гайтари обрести разум не помогали и бессчетные обороты Фаэн. Д’ёомерове знал: нет ничего хрупче сердец Исайн’Чол. Связывающие их нити танцевали паутинками, натягивались, рвались, связывались заново узелками и изломами. Гайтари не старались удержать их, слишком занятые омутами собственных игр. Айтари смогли бы лучше. Д’ёомерове протянул руку, остановив касание у самой грани черных вод. Гулкая, густая влажная чернота тут же заструилась холодным шепотом, пробралась сквозь всю эфемерность чешуек и плоти, вцепилась в хрупкие нити сосредоточия. Д’ёомерове медленно отвел ладонь и отступил на самую середину платформы. Коснуться короны – больше, чем позволить водам Фаэн поглотить себя. Не то, что выберет любой из айтари.

Д’ёомерове не сомневался: Коадай сам растворится в спиралях Танцующего, но еще до восхода Фир его крыло укроет Ро’харан. А если нет, то у Кэль найдется иная кровь. Будет ли этого достаточно?

– Д’ёомерове, – Льетами стояла на ступенях Краэтт, и башня за ее спиной казалась выше и призрачней любой из восточных вершин. Он скользнул сквозь Льетами, расколовшись и собравшись сотней бело-черных мозаик, и коснулся помнящей еще драконов стены. Пальцы его легко погрузились в камень, который словно и не помнил, что значит быть камнем. Будто не стоял сотни раз под сотней пламеней, родившись только сегодня из света лун и капель поднимающейся над озером росы.

– Не только, – вокруг Льетами танцевали серебристые нити, а Краэтт кружилась вокруг них, пока стены не сомкнулись верхней площадкой центрального зала. Д’ёомерове знал каждый кусок сотканной мозаики, изменчивой настолько, что ничего не стоило выучить ее наизусть. Мозаика осыпалась разноцветной пылью, вращались круги и оси поворотного механизма, отсчитывая такты за тактами, а над ними все отчетливее проступал новый силуэт. Дракон возносящийся.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, город Ос

Отзвук силы Ан’эйте давно растворился в беспорядочных переливах Ос, но Коадай все еще ощущал его пробирающим до средоточия шелестом, скрипучим песком, проникшим в малейшие трещинки. Злой остротой каждого прозвучавшего слова. Айтари не вмешивались: какие бы бури ни сотрясалиИсайн’Чол, ни одно дуновение ветра не должно было задевать их. Но рябь, рожденная падением Завесы, коснулась всех. Изменить же случившееся не под силу даже тих’гэар. Но Коадай не собирался ждать, пока весь Ос’шар ускользнет из хватки Кэль. Достаточно, что Хар’харан затянуло в бездонные водовороты Фэльч. Никому другому Коадай не уступил бы, но его кровь задолжала Фэльч больше единственной отданной жизни. Даже если дар Фэльч приносил лишь разочарования.

Острые грани короны еще сильнее впились в плоть, тугим обручем сжимая разум, завертелись цепями шипов вокруг горла, оставляя никому невидимые рваные раны. Каждый манш’рин видел себя тих’гэар, но ни один из них не знал, что значит быть тих’гэар. К тяжести короны Исайн’Чол невозможно подготовиться. Как невозможно отгадать, когда ее шипы вопьются достаточно глубоко, чтобы разорвать в клочья средоточие. Коадай предпочитал думать, что время у него еще есть. Одну за другой он распустил шипастые плети, направляя их вовне: туда, где на едва ощутимых нитях еще билось сердце Ро’харан.

Старые связи сыпались медной крошкой, не в силах пробиться через вздыбившиеся куски пространства и клубящиеся водовороты энергий. Ос’шар, до того монолитом вознесенный над Исайн’Чол, распался на множество едва связанных друг с другом островков, между которыми морскими валами поднималось ртутное серебро Тсоруд, царапали основание голодные когти Трайд, разливалась липкой чернотой хмарь Денхерима, но все они лишь тонули под расплавленными песками Эшсар и непроглядными водоворотами Фэльч. Коадай всем своим существом впитывал движение островков; хищные плети замерли вместе с ним, ощерились крюками, едва слышно вибрируя острой нетерпеливой дрожью. Один такт – и кровавый клубок развернулся, распустился во все стороны, безошибочно вонзаясь в каждый островок.

Ос’шар содрогнулся. Где-то в глубине посыпались камни, сместились длинные ходы туннелей, замерцали прячущиеся в толщах песков и камня тревожные голубые огоньки, всколыхнулись темные озерные воды. Заблестели отчетливым недовольством острые грани Танцующего, но потянулись вслед за шипами, расползаясь и наполняя холодным густым звоном новые, еще живой плотью сметанные связи. Пульсация. Сердце Ро’харан уверенно билось в новом ритме.

Коадай поднялся. Откинул голову назад, почти не ощущая, как стальные узлы короны впиваются в затылок, бегут острыми спицами по позвоночнику, разрывают лопатки, пока он сам весь не становится свинцово-стальным сердцем Исайн’Чол с пульсирующими серебром дорожками крови. До захода Астар оставалось слишком много дел.

Под сводами Краэтт медленно сдвинулась еще одна стрелка, просыпая в ладонь Д’ёомерове серебристый песок.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, гарнизон Лант

Лант считался большим гарнизоном еще до того, как Велимир разделил земли Завесой. И пусть уже давно не требовалось собирать отряды и седлать крылатых, чтобы лететь к Дальним горам и сверкающим башням, мощь Ланта главенствовала над Ос’шар. Сейчас в мерцающих переливах Танцующего Коадай все яснее ощущал потрескивающее разрядами ртутное серебро Тсоруд.

Коадай смотрел на Лант с отвесного края плато, у подножья которого раскинулся гарнизон. Шепот Источников звучал едва различимо, и в бегущих по кончикам его пальцев искрах отражались только алые всполохи Танцующего. Алое застывало постукивающими цепными звеньями, распускалось темно-фиолетовыми шипами, на которых насмешливой ртутью отражалось серебро.

– О чем ты хотел говорить со мной?

Серебро скользило сквозь оплетающие Лант цепи, пробуя на прочность каждое звено, лилось на улицы, меняя наполняющие их отблески, и звалось Вальдегард Тсоруд.

– В Ос’шар всегда было одно Сердце.

Цепи проросли острыми алыми иглами, разметавшими серебро в ртутную пыль.

– Диаман не Ос’шар. Разве тебе помешало это?

Пылинки потянулись друг к другу, вновь собираясь холодными густыми каплями. Вальдегард чувствовала возможность и отказывалась размышлять о чем-то другом.

– Тсоруд ли говорить о Диамане?

Удерживаемые тугими кольцами Элехе, бастионы Диамана возвышались у самой границы Северного круга. Элехе отпустили оплетенный зыбкими тропами Альяд, увязший в широких кавернах Глассиар и разъедаемый теперь денхеримским ядом Диаман, как только позволила гордость. Коадай не собирался отдавать Северному кругу и клочка земли, а потому у Танцующего просто не осталось выбора.

– Элехе достаточно Эшиза. Они передали слово мне. В Ос’шар уже нашлось место для Фэльч.

Велемир назвал ртутными брызгами и серебряными потоками Эшиз, и над ним не стихал дождь из ртути и серебра, но Завеса пала, и Эшиз утонул в серо-зеленых кольцах Элехе.

– А Тсоруд – в Хар’Шар. Эшиз на Рих.

Последнее из колец Элехе еще не успело сложиться, а серебро уже до краев заполнило Рих, выскользнувший из слишком далеко протянувшейся в Ос’шар воронки Фэльч.

– Фэльч получили больше, чем отдали.

Дрожание ртути вокруг Ланта стало только сильнее. Коадай никогда не думал, что пожалеет, что голосом Тсоруд больше не говорит Льёкьессир. Слушать Льёкьессира сложнее, чем спорить с айтари. И так думал не только Коадай. Но Льёкьессир давно молчал, а говорить с Тсоруд было необходимо.

– Тсоруд хотят отдать цену Фэльч?

Ртутные капли разлетелись пылью об острый частокол шипов, попытались собраться вновь, но поднятая в воздух кровавая взвесь оставляла пыль только пылью.

– Кровь Кэль и Эшиз стоят Ланта и Диамана?

У Кэль всего три линии крови, а его собственная текла лишь в двух из них. И если одну почти поглотили черные зеркала Денхерим, то другая билась за холодными стенами сердца Тсоруд.

Цепи разлетелись звеньями, сквозь которые проступили лезвия. Они скользили вокруг, закручивались огромной воронкой, пели тихим звенящим шелестом.

– Тсоруд желают говорить со Стражами Крови?

Ртуть замерла. Такт шел за тактом, а тяжелые капли лишь разрастались, но ни одна из них не пересекла незримо очертанных границ.

– Тсоруд не будут говорить со Стражами Крови. Если мы поговорим о чем-то еще.

– В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ разделил мир, но Завеса пала. Исайн’Чол следует быть готовым. Ты не помешаешь единству. Никто из твоей крови и той крови, что будет нашей, не помешает. Из Ланта крылатые поднимались к Дальним горам. Сердце Тсоруд будет опорой Ланта.

Лезвия спрятались в цепи. Медленно, звено за звеном, они соскальзывали с высоких стен Ланта, втягивались, истончаясь до сполохов на кончиках пальцев. Крыло Танцующего слишком далеко протянулось на север, и даже без Хар’харан его хватки едва хватало на Лант. Но Вальдегард ничего не знала о пределах Танцующего.

– Никто из тех, кто носит имя Тсоруд сейчас или назовется так, пока не сменится Астар. Ми энисг поо’ц юргэг.

Ртуть бежала вперед. Тяжелые серебряные волны обрушивались на улицы Ланта, заполняли его, пока весь гарнизон не застыл густой чернотой с мягким серебристым проблеском.

– Так будет.

Острые шипы короны вновь вдавились в виски. Еще одно из четырнадцати отчаянной пылающих Сердец застыло мягким успокаивающим серебром. У Тсоруд было слишком много крови, да и ожидание Перелома могло оказаться слишком долгим. Если он вообще наступит в неразделенном Завесой мире.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, город Ос

Ос встретил Коадая всей шелестящей разноголосицей Танцующего, в которой отчетливее всего ощущалась тягучая, застывающая лезвиями сила Ан’ашар. Когда Коадай коснулся дворцовых плит, в кровавых песнях звучало слишком много отголосков теней.

Ахисар Вельде смотрел на высоко поднявшиеся над столицей луны, а вокруг него танцевали разряды непотревоженной дворцовой защиты. Коадай почувствовал, как кровавая взвесь собирается лезвиями. Они рвались вперед, дразнили обоняние запахом чужой холодной крови, но так и не стали реальностью. Пусть до того и остался всего один такт. Сердце Вельд билось слабее даже Сердца Кэль, но уже множество оборотов не находилось тех, кто усомнился бы в силе манш’рин Вельд. Коадай знал манш’рин, в чьих руках билось много больше нитей, но ни одного, кто плел бы их искуснее Ахисара Вельде. Кто-то говорил, что Ахисар и есть Вельд.

– О’хаэ.

Ахисар повернулся, и тени потекли за ним, спрятались за кровавыми потоками, и сам он показался неотличимой от них тенью. Сила Вельд тоньше паутинок, что плели айтари, но от усомнившихся в ней давно не осталось и следа тени.

– У Вельд есть слово?

Манш’рин редко покидали свои Источники, а уж сейчас и вовсе держали последней хваткой. Но Коадай слышал: Ахисара видели и в Диамане, и во Фла, и даже у самого берега Эшс. Никто не мог запретить манш’рин идти, куда вздумается, но все же к чужим Сердцам они приближались еще реже, чем покидали свои. Когда Коадай призвал арон к Зеркалам Денхерим, они прислали кровь, и только Ахисар пришел сам. Когда ярость и безумие Денхерим ломало мир, Коадай слышал пробирающий до сосредоточия крик Вельда, чье сердце билось в такт с сердцем его манш’рин. Целый оборот Фир Коадай надеялся, что он смолкнет, и Вельд придется искать другого манш’рин. Но Ахисар стоял здесь, а в тенях за его спиной не было ни осколка денхеримских зеркал.

– Мертвые земли. Ты видел западную черту?

Границы Вельда омывало Бесконечное море, и западная черта лежала от них дальше, чем от любых других земель. Место манш’рин – у их Источников.

– Разве бесконечные воды больше не тревожат Сердце Вельд?

Коадай слышал, что море отступило от границ Вельда, но, верно, Ахисар предпочел бы поднимающиеся к самым крышам воды, чем соседство разом с Ан’ашар, Фэльч и Коэнт. Возможно, причина, по которой Ахисар не спешил возвращаться в Вельд, была проще, чем осмеливались видеть глаза.

– На этом обороте Сердце Вельд тонет в песках.

Тени не дрогнули, ни одна из них не коснулась медленно вращающихся лезвий, но все же Коадай был уверен: бездна под дворцовыми плитами стала на шаг ближе. Спустя такт лезвия взорвались шипами.

– Или у Исайн’Чол есть еще лишние Сердца? Как бы далеко они ни бились – Сердца едины. Коснувшееся Леконт и Евгэр будет и в Вельд. Сейчас или через оборот. Хочу знать раньше.

Тени больше не пряталась за кровавой взвесью. Мягкими крыльями они спускались с плеч Ахисара Вельде, текли по дворцовым плитам, так что весь зал казался сплошными тенями. В их густой черноте Ахисар был не более чем силуэтом.

– Небо на границе Фла сочится водой, а о’эйтеа молчат, даже если и видели подобное. Мир изменился, и тень его еще не обрела завершенной формы. Тих’гэар не желает знать, какой она станет к следующему обороту?

По вороненым кромкам теней бежали искры. Они сталкивались с шипами лезвий, зло шипели и гасли. Возникали вновь, накатывали, пока шипы не растворялись под их натиском. Шипы ткались заново, и от их жара тень распадалась мелкими клочьями.