Текст книги "Знамя – единственному (СИ)"

Автор книги: Роудж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава 13. Разорванные цепи

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, перевал Денхерим

Ветер на Денхеримском перевале дул всегда, а в месяц Ато и вовсе превращал его в непроходимую ловушку. Но сейчас ветра не было. Денхерим оглушал тишиной и застывшей неподвижностью. Коадай шел по камням перевала, но будто ступал по хрупкому, трещавшему от каждого шага стеклу. Тишина Денхерима пахла ложью – ловушкой затаившегося в своем логове зверя. Чернильная хмарь текла в застывших стеклом кавернах, сочилась в трещинах между камнями, висела в воздухе крупинками взвеси и неудержимо расходилась спиралью. Густые тяжи Трайд уже ощутили ее давление, схлестнулись, отвечая голодной пустотой, но хмарь тонула, выныривала и ткалась заново невесомыми зеркальными тропами, прокладывая первые трещинки в бархатной темноте. Манш’рин Трайд не покидал Источник, но его голос отчетливо слышался даже в сердце Ос. Трайд беспокоился. Другой виток денхеримской спирали уже плескался у самых стен Диамана, сталкиваясь с многоцветными искрами Танцующего. Сердце Айз’к Со то рассыпалось пылинками и вилось вокруг черной взвеси, будто дразнило ее, то само застывало зеркалами и мозаиками. Но скоро танца может оказаться недостаточно. Коадай не хотел знать, что скажет Д’ёомерове, если хмарь Денхерима достигнет порога Краэтт.

И все же сейчас голос Денхерима звучал тише, чем в любой такт на этом обороте. Могло ли это значить, что ему больше некого звать из мертвых земель? Слишком хорошая мысль, чтобы довериться ей. Но достаточная, чтобы попробовать еще раз. Сплетение короны жестким обручем охватывало виски, вгрызалось шипами и крючьями, тянулось к сосредоточию, и Коадай тянулся в ответ, перебирая сковывающие их звенящие цепи: шелестящие серо-зелеными песками, пятнающие пальцы густотой теней, отзывающиеся пряным ароматом крови, пока не нашел единственную стынущую гулкой пустотой пространств и ранящую ладонь ядовитыми зеркальными осколками. В короне Велимира северных цепей было четыре, но Коадай не знал их касания: его корона всегда зияла мучительным обрывом на месте трех из них. Сегодня он станет завершенным. Коадай крепче стиснул зеркальную цепь и ударил в ее основание всей яростью окровавленных лезвий. Цепь взорвалась осколками.

Целый такт они висели в пустоте, мерцая черно-белыми переливами, а потом собрались вновь, застыв холодной зеркальной неподвижностью, в глубине которой пробежала едва слышная рябь. Коадай помнил болезненную дрожь всех Источников, которой те ответили на попытку вырвать из их сплетения прогнившее насквозь звено, и сейчас действовал иначе: лезвия вгрызались в точку сплетения, разрывая и распутывая его, замещая разрывы обманчивым шепотом Танцующего, похожего на все разом и ни на одно Сердце Исайн’Чол одновременно. Источники молчали, но вместо них отвечало само пространство перевала: стоило лезвиям коснуться первой из зеркальных нитей, как камни вокруг вздыбились, раскрываясь кровоточащими кавернами, каскад искажений пронесся от самых зеркальных стен Денхерима, и Коадай едва успел отскочить в сторону от раскрывшегося прямо под ногами провала. Слепые глаза Денхерима открылись.

Денхерим искал. Ворочался растревоженным зверем, раз за разом рассекая и перекраивая перевал. Тогда, из сердца Ос’Шар, Коадай думал, что причина в живой крови, последней необорванной нити Источника. Но Кацат Денхерим – если его сосредоточие еще билось – был слишком далеко, чтобы сражаться на перевале, и все же в реакциях Зеркального Источника было слишком много хищной осмысленности. У Денхерима был айзарон? О таких вещах не говорили вслух, и никто за пределами Кэль не знал наверняка о существовании айзарон Кэль. И даже среди арон лишь он и Чьёдара еще помнили, кто сдержал крик осиротевшего после ухода Велимира Сердца. В’ёэ’эри’аэрдаэ Кэль была единственной Дланью Велимира, связанной с ним так плотно, что разница между ними едва ощущалась. Возможно, поэтому Танцующий и принял ее, застыв в своем бесконечном ожидании. Коадай вглядывался в разрезавшую перевал сеть черных трещин и не мог угадать, чей гнев сделал Денхерим зрячим.

Пространство колебалось, разбитое в мелкую мозаичную пыль, но даже среди беспорядочной взвеси было нечто… определенное: тонкие, почти прозрачные струны чужой воли, которые играли с мозаиками, касались осколков, заставляя их бессчетное число раз менять форму. Коадай выжидал: его рассыпавшиеся на острые крючья лезвия касались то одного, то другого сегмента, летели вперед, не позволяя мозаике застыть ни на мгновение, а взгляд вычислял струны противостоящей воли одну за другой. Его сила постепенно разделялась, вытягивалась длинными цепями, увенчанными тяжелыми штырями, сплетенными из стали, свинца и серебра. Как только взгляд Коадая охватил все струны разом, на такт предсказав изменившийся рисунок мозаики, штыри ударили, пригвождая струны к застывшим наконец-то камням.

Денхерим дрогнул. Его громада замерла, содрогаясь, безуспешно пытаясь вырваться из безжалостной хватки короны. Шипы ее сильнее врезались в тело Коадая, жадно царапая сосредоточие, но он лишь сконцентрировался на неподвижной теперь зеркальной цепи в своей хватке. Лезвия взвились вновь, жадно вгрызаясь в ее основание. Отсечь Денхерим от питающей его системы Источников, закольцевать в самого себя – и пусть хищное Сердце жрет собственную плоть, пока не иссякнет до конца. Лучше было бы оборвать лишь магистраль, связывающую Денхерим с Трайд, оставив ведущую к Глассиар нить: пусть с волной искажений разбирается спрятавшийся за своим Северным Кругом Исилар, но магистрали от Глассиар вели к Диаману и Айз’к Со, и Коадай ни мгновения не сомневался, куда непризнанный тих’гэар Севера отправит обрушившуюся на его земли хмарь. Надежнее предоставить Денхерим самому себе.

Первое из звеньев разомкнулось, и Коадай ощутил, как вслед за ним дрогнуло что-то в глубине самой короны, будто где-то бесконечно далеко, если к этому вообще были применимы расстояния, шевельнулось нечто. На мгновение Коадай словно ощутил взгляд – пронзившую до самого сосредоточия вспышку, спустя такт растворившуюся во взметнувшейся волне хмари. Денхерим взвыл, яростно сопротивляясь, струны загудели, бешено выворачиваясь из хватки, они извивались, распадались на части, взрывались осколками, вращались и рассыпались. Штыри дрожали, шли трещинами, но все еще держались. Коадай усилил напор, на мгновение отвлекаясь от лезвий и укрепляя удерживающие Денхерим цепи. Источник снова замер, но в его быстрой вибрирующей дрожи Коадай не чувствовал смирения: только по капле собирающуюся для очередного удара силу. Черное Зеркало шло трещинами и щетинилось осколками, готовое вот-вот взорваться ядовитым дождем.

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля)

– Ветра Ато стихли, – паутинки беспокойно шевелились, но ни одна из них не скользнула дальше очертанной кожей хрупкой скорлупы кокона. Из них всех у Фейрадхаан получалось держать его лучше всего: ее сила пряталась между переливающихся перламутром чешуек, похожих на крылья снующих над мертвыми землями мотыльков. Сейчас их почти не осталось. Исчезла непривычно густая растительность, обнажив торчащие вверх остовы, а небеса будто стремились исторгнуть из себя всю накопившуюся за сезоны влагу. Мертвые земли насквозь пропахли гнилью и разложением, и даже тусклые искры местных обитателей стремились не покидать своих хрупких убежищ. Мертвые земли засыпали. Земли же Исайн’Чол пробуждались, готовясь к новому витку после долгого месяца вынужденного затишья: ветра Ато примиряли всех, но ровно до того, как стихал последний порыв.

Кацат непроизвольно тянулся туда даже сквозь сдерживающий его кокон, натужно трещавший скрепами при каждом движении. Вслушивался, безуспешно ловя далекое эхо черных зеркал. Оно было где-то там, за границей Черных Башен, бесконечной западной пустошью, скалистым плато Ос’Шар и предгорьями востока. Беззвучное, неощутимое, но неизменно наполняющее бытием. Но все же… что-то было не так. Кацат ощутил это внезапно: воздух не дрогнул, но его накрыл порыв ветра, пробирая до самых костей. Денхерим пробудился. Тревожно дремлющее Сердце восстало, рванулось и беззвучно закричало, натягивая сковывающие их зеркальные нити. Мир поблек. Реальность отдалилась, пошатнулась и рассыпалась мельчайшей зеркальной пылью, когда он всем существом устремился на отчаянный зов Источника. Рассыпались сдерживающие скрепы. Черно-белые спирали мозаики развернулись в отчаянном рывке, взламывая пространство, потянулись и распались: в воздухе мертвых земель не было ни крупицы такой нужной им энергии. Зеркальный портал осыпался трескучей пылью.

Они почувствовали это вместе: удар острой лезвийной кромки по сшитым общей силой скрепам. С неслышными, но отзывающимися болью в кончиках пальцев щелчками лопались призрачные паутинки, серо-зеленые песчинки испарились, разом потеряв силу и форму. Воздух сломался, исказился, на мгновение приближая бывшее далеким и разметав в стороны оказавшееся слишком близко. Целый такт реальность дрожала, скованная спазмом, сминаемая устремившейся на зов волей. А потом застыла мертвой неподвижностью, по которой рассыпались складки белого плаща Кацата. Раэхнаарр едва успел его подхватить. Угасающая голубая искра вспыхнула чуть ярче, когда вокруг нее сомкнулись серые цепи, заструилась вновь зелень и тонкие паутинки. Сила падала в бездонный колодец.

– Мы возвращаемся. Сейчас.

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, окрестности гарнизона Фла

Я хочу первым узнать эту грань Танцующего. Так сказал о’даэ Ахисар, и Рихшиз смотрел, запоминал каждый жест, каждое сказанное слово, каждый всполох силы. За прошедшие обороты его тени отразили многое, но все это оказалось лишь пылью и туманом. Истину Рихшиз видел только сейчас – в безумном рывке из мертвых земель к окрестностям Фла. Раэхнаарр Кэль был порывом – стрелой, видящей цель и ничего больше. Воистину, луч, рассекающий бездну.

Граница приближалась: мир вокруг словно сдвигался, теряя уже ставшую привычной в мертвых землях плотность. Тени обретали глубину, движение, резали привычным холодком. Вслед за ними пришло касание: льдистые брызги, совсем как те, что разбивались о черные скалы Шуама. Рихшиз еще не до конца ощутил их – лишь слабое эхо, но сковывающий его кокон треснул, раскрываясь навстречу, исчез, погребенный сияющим ледяным водопадом. Мир сузился до протянувшейся от сосредоточия далеко на восток тонкой острой струны и расширился, врезаясь в притупившееся за проведенные в мертвых землях циклы восприятие всем калейдоскопом ощущений. Глубина, движение – Рихшиз едва удержался на самой грани миров, едва не растворился в облекшей наконец-то плечи тени, стирающей само его существование, сковывающей внутренности знакомым холодом и дарящей ослепительное чувство полноты мира вокруг. Он снова был частью реальности – незримой тенью на самой ее кромке.

Теней стало меньше – это истончились и растаяли тени опустившихся в пыль западной пустоши ящеров. Ни один из них не выдержал безумной гонки через мертвые земли: они должны были пасть еще оборот фир назад, но призрачные паутинки не позволили разумам осознать, что телам пора умереть, и ящеры бежали, пока не иссякла удерживающая их воля. Сейчас эта воля сосредоточилась вокруг едва мерцающей голубой искры, лишь слегка обернутой черно-белыми мозаиками. Они распадались, мигали и ткались заново, стягиваемые железными швами призрачных паутинок, а вокруг них мерно билось серо-зеленое море.

Один такт – и серо-зеленая волна наткнулась на вздыбивший тени черный утес. Рихшиз едва уловил его приближение: холодная глубина тени не изменилась, не было привычной ряби, возвещающей о скользящем шаге Вельда, но тень вдруг стала гуще, обрела форму и шагнула вовне, приняв обличье Шиогайна Трайд. Левую половину его лица надежно скрывала серебряная маска. Длань тих’гэар, несущая его волю здесь и сейчас. Рихшиз не думал – инстинкт бросил его вниз, на одно колено, и прижал голову к сухим травам западной пустоши раньше, чем разум успел осознать присутствие.

– Тебе не дозволено было возвращаться, – безжизненно шелестел голос Длани, и в этот миг он был голосом тих’гэар. Грани между ними не было. Рихшиз ощутил, как по жилам потек холод: слово ему давал манш’рин, и манш’рин желал, чтобы он следовал за Кэль, но все же находиться столь близко к осмелившемуся нарушить волю и тих’гэар, и своего манш’рин разом… Рихшиз почти жалел, что не может провалиться в сердце мертвых земель прямо сейчас.

– Я увидел все, что могли показать мертвые земли, – Раэхнаарр не шевелился. Он стоял перед Дланью тих’гэар без поклона, а тяжелые крылья его силы серо-зеленым маревом укрывали черно-белые мозаики и призрачные паутинки, мгновенно отсекая потянувшиеся к ним тонкие усики теней.

– У тих’гэар закончились слова для тебя. – Серебряная маска Длани застыла молчанием, и тень обрушилась холодой жадной волной, вытягивающей крупицы жизни из каждой жухлой травинки пустошей. Рихшиз не противостоял ей – нырнул в глубину, проскальзывая под пронесшимся над головой штормом, и выскользнул на безопасном расстоянии.

Теневая волна не пыталась догнать беглеца – не он был целью. Вся тягучая голодная мощь обрушилась на Раэхнаарра. Ледяной холод теней столкнулся со скрипящими серо-зелеными песчинками и стальными цепями. Они застыли в хрупком равновесии противостояния на один бесконечно долгий такт, а потом Раэхнаарр исчез. Не отступил в сторону, не скрылся в поднятом петляющем вихре – шагнул вперед, прорубаясь сквозь пляшущие вокруг теневые пасти, вынуждая Длань тих’гэар отступить на полшага, принимая тяжелый удар на сотканные из теней короткие прямые мечи. Тени изогнулись, ударяя в незащищенную спину и осыпались, придавленные тяжкой неподвижностью западной пустоши. Шиогайн вырвался – увеличил расстояние, оставив рассеченной клинком Раэхнаарра собственную тень, но не успел толком перегруппироваться, отражая новый обрушившийся на него удар. Раэхнаарр читал его шаги в сыпучих серых песках раньше, чем они становились явью.

Шиогайн отступил трижды, прежде чем понял: его оттесняют подальше от хрупких призрачных паутинок, что ткали сеть над затухающими черно-белыми мозаиками, неумолимо возвращая их к жизни. Еще немного – и воля тих’гэар будет нарушена окончательно, у Денхерима будет живая опора, та цепь, что уже однажды удержала почти отсеченный Источник. На такт тени накрыли все голодной беспощадной волной, отвлекая, заставляя кутаться в щиты, чтобы не рассыпаться сухой пылью, как попавшиеся на пути волны травинки и тела ящеров. Шиогайн оказался у паутинок одним длинным шагом. Сосредоточие дрогнуло и застыло, пронзенное ослепляющей болью.

Между Шиогайном и паутинками стоял Раэхнаарр. Он не укрывался от удара теней: они сняли с его левой стороны часть доспеха вместе с плотью, оставили рваные отметины на странных щитах, ограждающих его сущность, но не остановили ни рывка, ни удара клинка, пробившего навылет все щиты Шиогайна. Тени раскололись, с беззвучным шелестом опадая на иссушенные земли западной пустоши. Луч рассек бездну. Тренькнула, обрываясь, серебряная нить.

Раэхнаарр рухнул на колено, опираясь на вонзившийся в землю меч. Вихри энергии вокруг лезвия успокаивались, втягивались и вновь застывали гравировкой – черным драконом, оплетающим клинок. Нити, составляющие его сущность, дрожали и расползались, раз за разом пытаясь срастить оставленный тенями разрыв. Призрачные паутинки потянулись к нему, но тут же вернулись к едва не погасшим мозаикам.

– Ты лишил тих’гэар Длани, – Рихшиз едва соткался из тени. Его силуэт казался призрачным и нереальным среди еще не стихшего эха бушевавших мгновение назад энергий. «Что теперь?» – безмолвный вопрос висел в воздухе сметенным дрожанием сосредоточий. Шаг, после которого оставался только один путь.

Раэхнаарр выпрямился. Разрыв не затянулся – скрылся за сомкнувшимися щитами, отчего вся левая сторона его казалась мертвой и потухшей, но устремленный к далеким шпилям Ос кончик клинка в вытянутой руке не дрожал:

– Ми нор лойр ё тайиа’к тихгэ. – Я больше не верю твоему знамени. Исайн’Чол давно не слышала этих слов. Давно никто не осмеливался бросить вызов власти тих’гэар. И никогда их не произносил не имеющий за плечом ни одного присягнувшего арон. Безумие Кэль оказалось воистину безгранично.

Рихшиз застыл. Тени отхлынули, оставляя его целиком на растрескавшихся землях пустоши. Он не доберется даже до столицы. Рихшиз ощущал это так же четко, как чуял собственную тень. У Раэхнаарра Кэль не было шансов: ни один Источник не повернется против своего манш’рин. И все же – Рихшиз осознал это с пугающей ясностью – он поверил. В миг, когда слова звучали, он верил каждому из них. Это то, что желал увидеть о’даэ Ахисар?

– Манш’рин Вельд узнает об этом, – тени вновь сжались вокруг, и голос Рихшиза звучал привычным шелестом.

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, перевал Денхерим

Лезвия Коадая разомкнули еще одно звено соединяющей Денхерим с короной цепи, и пригвожденные его силой струны вздыбились в очередном отчаянном рывке. Коадай чувствовал уходящий по ним вдаль зов, на такт ему даже померещился слабый ответ, но ничего не произошло. Лезвия вновь вгрызлись в зеркальную цепь.

Коадай был уверен: зов Источника достигнет даже Мертвых земель, но раньше, чем отправиться к Денхериму, он послал на запад свою Длань. Даже если воля тих’гэар будет нарушена, Шиогайн позаботится об этом. Струны рванулись, едва не выскользнув из хватки, и Коадай целиком сосредоточился на них.

Денхерим больше не выжидал и не копил силы, он бился с отчаянностью агонии, заставляя бороться за каждый такт. Удерживать струны и размыкать цепь. Коадай балансировал на самой грани, не ощущая течения времени. Оно мерилось не тактами, не биением сосредоточия, а движением лезвий и поддающейся их напору цепью.

Вдруг в глубине сущности Коадая что-то дрогнуло – резкий болезненный обрыв связывающей его с другим сосредоточием серебряной нити; мелькнула вспышка – смутный клубок чужих ощущений. Коадай в ярости отбросил его, но было поздно: почувствовавшие слабину струны взвились, удерживающие их покрытые трещинами штыри не выдержали, рассыпаясь, болезненно ударили натянутые до предела цепи, и вся безумная мощь Денхерима обрела свободу, мгновенно набрасываясь на Коадая. Мир взорвался чередой вспышек. Зеркальная цепь рассыпалась и собралась заново, восстановив с таким трудом разрушенные звенья. Мгновенно перестроившиеся лезвия Коадая хлестнули в ответ, обрывая слишком нагло протянувшиеся к нему струны, но Источник уже вращался, размывался и перестраивался. Все требовалось начинать заново.

Коадай отвернулся от Перевала, устремляя взгляд на запад, будто мог видеть шпили Ос и самую границу западной пустоши и мертвых земель. Он не прочел посланного Шиогайном образа, но и без него Коадай не сомневался. Знал каждой клеткой существа того, кто осмелился бросить ему вызов. Несмотря на все шансы и усилия. Кровь его крови, к которой Коадай проявил непростительное милосердие и терпение. Но теперь оно иссякло.

Глава 14. Знамя – единственному

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, гарнизон Шуам

Туманные клочья пены стекали по серому камню сливавшихся со скальным основанием стен Шуама. Самый восточный из гарнизонов Исайн’Чол вновь растворялся в холодных вуалях тени. Ахисар вдыхал пахший солью и водой воздух и не чуял в нем ни одной пряной крупинки юга. Ан’Ашар пришлось отступить. Как бы им не хотелось тянуться кровавыми когтями на север, лишь бы не касаться разлившейся на юге меди Коэнт. Но Ахисар вернулся – и воля Вельд вновь простиралась до самых волн.

– Я слушаю тебя, кровь не моей крови, – Ахисар поймал кончиком когтя текущую по влажной стене соленую каплю. Рихшиз стоял позади него – терялся в шелесте кутающих Шуам теней. Здесь не они прятались за зыбкой кромкой мира, а мир тонул в изменчивой бесконечности шелеста. Вельде здесь не таились в тенях, но кто смог бы отыскать в плещущемся мареве туманов, вод и теней холодные голубоватые искры их сосредоточий? Тени текли мыслями, а мысли превращались в тени, рождая бесконечное эхо. Ахисар слушал – и чувствовал пустоту мертвых земель, блуждающие по ним тусклые искры, видел рассекший темноту луч и ловил кончиками пальцев соленое отчаянье и искрящийся порыв.

– Ты веришь ему? – спросил он, когда стихло последнее дрожание теней. Рихшиз замер, и скользящие вокруг него тени застыли зеркальной нечитаемой гладью.

– Это невозможно, о’даэ, – шелест его голоса был тише теней и туманов.

– Но ты веришь ему, – Ахисар прикрыл глаза и улыбнулся: он видел многих. Тех, кто поднимался по бесконечной лестнице ведомый силой и яростью, тех, кто шел по ней опаленный местью, и тех, за кем волочились стальные цепи нужды и долга. Но тот, кто стоял у подножия этой лестницы сейчас… Видел ли он вообще вершину, или она была лишь ступенькой к сияющей за горизонтом звезде? Ахисар не знал. Он открыл глаза, ловя едва ощутимый багровый свет далекой Астар – третьей из лун Исайн’Чол. Давно он не встречал вещей, до которых не мог дотянуться ее луч.

– Вельд запомнит твое имя, – Ахисар чувствовал, как ровная гладь теней взорвалась искрящей вспышкой, тут же жадно поглощенной их голодным холодом. Рихшиз так и не понял, как много увидел и какую весть принес. Возможно, ему стоит посмотреть еще? Если будет на что смотреть. Ахисар шагнул в тени, погружаясь разом на ту глубину, в которой расстояния переставали существовать. Если зрелищу суждено состояться – следовало не мешкать.

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, арена города Ос, столицы Исайн’Чол

Серые плиты древней арены застыли в безмолвном ожидании. Она была здесь всегда: раньше, чем вокруг возникли уходящие ввысь крепостные стены и кварталы Ос, раньше, чем небеса разрезал шпиль дворца, протянули тысячи ступеней лестницы и утвердился неподвижностью широкий балкон. Серые плиты считали свой пульс вместе с протянувшимися под столицей туннелями, их щедро орошала кровь, имени которой сейчас не угадали бы и Эсшар. Индигарда Феримед смотрела на серые плиты сквозь прозрачное стекло высокой галереи и не могла не гадать, какую кровь они примут сегодня.

Пора. Одно слово, которое принесли тени голосом Ахисара Вельд. Он и сам был здесь: тень из теней, чертящий по стеклу тут же исчезающий узор. Индигарда слушала внимательно, но тени вокруг Ахисара безмолствовали, и не угадать, какую мысль они прятали в своем сосредоточии. Она послала весть всем – в каждый арон, к каким бы знаменам не поднимались их взоры. «Они придут, – шептали тени, – насладиться триумфом, проверить на прочность или просто позабавятся. Но они придут». И арон были здесь. Индигарда давно не чувствовала так много поющей крови Исайн’Чол. Обороты и обороты она не покидала Расколотое Сердце Феримед, с тех самых пор, как оно перестало зваться Двуединым, но сейчас Индигарда была здесь, и тени смотрели ее глазами со всех зеркальных граней опоясавшей арену галереи. Она видела Риогайна Трайд: как бы давно он не отдал свою кровь тих’гэар, сейчас Трайд хотел видеть, как тих’гэар возьмет плату с посмевшего пролить ее. Сентара Шангард не покинула своих паутин, но по другую сторону Ахисара стоял Маээскаар. И Индигарда не сомневалась: тот не забыл, кто забрал жизнь его ди’гайдар. Ни один арон не предавал этим узам так много смысла, как Феримед, но Шангард мешали с ними кровь слишком часто, чтобы не обзавестись хотя бы эхом.

Гьёогерату Фэльч плевать было и на тих’гэар, и на корону, но он был здесь, чтобы взглянуть, как прольется кровь Кэль, пусть даже в ней пела половина его крови. Ан’ашар пришли на запах крови, но ни Эшсар, ни Коэнт так и не покинули своих островов. Лиадара развеяла ее тень раньше, чем та успела возникнуть, а Винкорф Коэнт… Он слушал, но Индигарда не чувствовала, что он разобрал хотя бы эхо ее слов. Западные пустоши смотрели глазами Вальдегард Тсоруд, но Лиадара была уверена – они не упустят ни крупинки из отразившегося на серых плитах.

За Северный Круг тень Индигарда не посылала, но все же мозаики Денхерим отдавались на губах смрадным привкусом. Ее тени ощущали их ломкое колебание, оплетенное призрачной паутиной. Индигарда уже чувствовала это сплетение во Фла, когда говорила с Лиадарой, но теперь она не была только тенью, и видела: в тонкой паутинке не было ничего от выхолощенного эха Облачного Форта, только странный стеклянный привкус. Но этого не могло быть.

По серым плитам пробежало едва уловимое эхо, и все тени Индигарды устремили свое внимание вниз к первой появившейся на арене фигуре. Индигарда никогда не видела Раэхнаарра Кэль. Знали лишь, что он первый, в ком кровь Кэль смешалась с иной кровью. Заключенные между арон узы крови никогда не давались легко, а предсказать их результат удавалось разве что Стражам Крови. Иногда в них рождалось нечто поистине совершенное, а иногда – не стоящая затрат пустышка. Индигарда слушала рождаемое шагами в ее тенях эхо и не могла уловить, было ли в нем хоть что-то особенное, что-то способное вырвать корону из окровавленной хватки Коадая Кэль.

– Танцующее Сердце не может петь ему громче, чем Коадаю, – Индигарда резко повернулась к Ахисару, тени вокруг нее закружились, но лишь утонули в безмятежном мареве зыбкости Вельд.

– Кто знает, – Ахисар не смотрел на арену. Он будто увидел уже все, что собирался, и следил за меняющимся на крыше галереи узором стеклянных мозаик.

Воздух над ареной сгустился, ударил в ноздри звенящим пением кровавых цепей и лезвий. Пригнул к камням яростной грозой поднимающейся воли. Коадай пришел. Пальцы Индигарды стиснули мгновенно соткавшуюся из теней рукоять глефы. Зрачки вытянулись в щель и развернулись поглощающей сумрак густой темнотой.

– Сегодня я спущусь на арену и спрошу, как так вышло, что Двуединое Сердце стало Расколотым. Последуешь ли ты за мной или будешь ждать, пока в Исайн’Чол не останется манш’рин?

Только поэтому Индигарда пришла во плоти. В любом другом случае хватило бы и тени. Ахисар молчал. Под его взглядом сквозь стекло галереи проступал полный туманной дымки узор.

* * *

Фейрадхаан почувствовала взгляд. Густое ощущение, будто что-то подняло голову из глубины, прошлось холодным касанием по коже и растворилось. Тени. Слишком много теней вокруг. От их холодного дыхания арена словно выцветала, проваливаясь в шелестящую глубину. Арон востока пришли все, будто Северный Круг больше не касался их границ своим дыханием. Юг, запад – вокруг арены звучал голос всей составлявшей Исайн’Чол крови. Все фигурки на старой доске заняли места. Не хватало только хода Пастыря. Но он придет. Скрытые широкими рукавами и бархатными перчатками пальцы впились в плоть, наполняя ноздри густым и пряным ароматом крови. Рядом всколыхнулись черно-белые мозаики, окутали тяжелым режущим касанием. Фейрадхаан позволила ему втечь в себя, рассыпаясь в ответ тонкостью паутинок, спаивая крепче с таким трудом собранные сегменты. Она выставила на эту доску все, что смогла отыскать. Пусть одному Дракону никогда не взять Пастыря, но на серых плитах вес и достоинство фигурок считалось иначе.

– Он – Кэль, – мозаики проникли сквозь все слои и защиты, собрав сбегающие по запястьям пряные капли.

– Как и тот, что встанет напротив, – тихо отозвалась Фейрадхаан. Чье безумие окажется совершенней? Она верила, но не могла знать наверняка.

* * *

Коадай мог закончить все в Айз’к Со, но стоило ему подняться на поверхность из ведущего от Диамана туннеля, как его настигла весть. Ми нор лойр ё тайиа’к тихгэ. Я больше не верю твоему знамени. Слово было сказано, и произнесший его ждал в Ос. От Фла до Ос был почти прямой туннель через Евгэр, но все же расстояние намного превышало отделявшее от Ос Диамана, пусть и от Денхерима пришлось добираться пешком. Как Раэхнаарр смог опередить его? Мозаики Денхерима? Или что-то еще? Кто провел его? Вопрос вонзался в позвоночник ядовитой иглой. А вслед за ней – еще одна. Евгэр. Едва живой Источник, замолкшая кровь – и они посмели открыть дорогу бросившему вызов тих’гэар! Но дерзостью Евгэр он займется позже. Манш’рин собираются в Ос. Манш’рин ждут слова. Вторая весть была уже не иглой, а вонзившимся под ребра крюком. Слова? О, нет. Они ждали не слова, а зрелища. Увидеть его падение и станцевать на костях – вот чего хотели они все, словно забыли, что клялись в верности. Ми энисг поо’ц юргэг. Я живу, чтобы следовать. Помнил ли хоть один из них об этих словах?

Коадай шагнул на арену, посмотрел на окаймляющую ее стеклянную галерею, ловя один за другим устремленные на него взгляды. Ненавидящие, выжидающие, насмешливые, равнодушные. Они впивались стальными зубьями короны в виски, дрожали натянувшимися нитями. Обычай велел снять корону: на арену спускался уже не тих’гэар, но Коадай не признавал этого поединка, не произносил завершающую формулу, и корона оставалась на нем. Он смотрел – запоминал всех, кто осмелился прийти сюда сегодня. Зрелище? Он даст сполна им насладиться. Он напомнит, что значит не повиноваться воле тих’гэар.

Взгляд Коадая спустился ниже. Только теперь он взглянул на того, кто стоял на другой стороне арены. Недостойная зваться Кэль кровь, в которой острее многоцветья Танцующего цвела голодная жадность Фэльч. Кэль не смешивали кровь ни с какой другой. Так было всегда, и Коадай хотел, чтобы так было и впредь, но со Стражами Крови сложно спорить. Он сам видел, как смолкла кровь Евгэр, решивших, что они могут не слушать. Коадай послушал – и вот что он получил. Воздух сгустился, запел кровавыми лезвиями, зашелестели натягиваемые цепи. Он видел, как на другой стороне арены мир застывает серым песком и зелеными искрами, выстраивается в тропу для стремительного удара. Раэхнаарр правда думает, что Коадай обнажит ради него клинки? Что он хоть в чем-то равен тих’гэар? Коадай поймал взгляд черных глаз, черно-красный вихрь лезвий на долю такта коснулся серо-зеленой поземки, позволяя ощутить всю собранную в нем мощь. Глупая песчинка, осмелившаяся думать, что ветер поднимет ее к Астар. Коадай сжал кулак, и лезвия обрушились, стирая в пыль связывающую Раэхнаарра с Танцующим нить. Он все еще был манш’рин Кэль, пусть кто-то и посмел забыть об этом. Глупо спорить с держащим твою жизнь в ладони.

Серо-зеленый вихрь схлопнулся, как будто его и не было. Пылавшая всего такт назад серебряная искра гасла, рассыпаясь прахом по серым плитам арены. Галерея застыла безмолвием. Вот так. Ну, кто осмелится спуститься вниз и возразить?

Мигнуло.

Серебряная искра гасла, смешиваясь с бегущей по серым плитам пылью.

Месяц Авен, 529 г. п. Коадая, окрестности гарнизона Фла, за несколько дней до