Текст книги "Ученик (СИ)"

Автор книги: 『RIKER』

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Я ускорил запись в четыре раза.

Через час полоса была уже примерно на пятую часть. Число клеток изменилось всего на несколько процентов; деления уже начались, но новых клеток пока было слишком мало, чтобы ими объяснить исчезнувшую площадь.

Траектории показывали остальное. Передние клетки двигались в свободную область, соседние перестраивали форму и следовали за ними. Некоторые клетки в глубине слоя тоже смещались, хотя до самой раны им было далеко.

Я включил канал с маркером актина. В учебной линии часть актинового каркаса была помечена слабой флуоресцентной меткой, поэтому у переднего края можно было видеть, как широкие выступы появляются, исчезают и снова возникают чуть в стороне. На карте адгезионных контактов под ними загорались небольшие точки – новые места сцепления с матриксом.

Клетка сначала распластывала ламеллиподию по матриксу, цеплялась за него интегриновыми контактами, затем подтягивала тело вперёд. Соседей она при этом не отпускала полностью: кадгериновые соединения перестраивались, но край оставался связанным. Отдельные движения складывались в движение слоя.

Ко второму часу делений стало заметно больше. Я отметил несколько вручную и быстро перестал: автоматика считала лучше. Деление не заменяло миграцию, а догоняло её – слой, растянутый на большую площадь, должен был вернуть нормальную плотность клеток.

К вечеру свободная полоса стала совсем узкой. Две стороны соприкоснулись сначала в одном месте, потом ещё в нескольких, а между ними оставались маленькие карманы. Я дождался, пока исчез последний видимый просвет.

На изображении культура снова выглядела сплошной.

Проницаемость была почти в четыре раза выше исходной.

Я перепроверил значение, потому что это уже не укладывалось в простое «дырка закрылась – барьер восстановлен». Второй замер дал почти то же самое.

При большом увеличении причина была видна хотя бы частично. Клетки вдоль бывшего разрыва соприкасались, но линия контактов между ними ещё выглядела иначе: границы были неровнее, некоторые клетки сохраняли вытянутую форму, а маркеры белков плотного контакта лежали прерывистыми участками вместо ровного пояса.

То есть физически клетки уже встретились, но герметичный шов между ними ещё не был собран.

Я оставил культуру в камере на ночь.

Утром свободного пространства по-прежнему не было, зато проницаемость заметно упала. Через несколько часов она почти вернулась к исходной. Белки плотных контактов вдоль бывшей раны снова собирались в непрерывный пояс, клетки становились менее вытянутыми. На дополнительной карте постепенно возвращалось и нормальное распределение маркеров по верхней и нижней сторонам клеток.

Это относилось уже к апикально-базальной полярности. У клетки эпителия есть верхняя поверхность, обращённая к одной среде, и нижняя, прикреплённая к базальной мембране и внеклеточному матриксу. На этих сторонах находятся разные белки и транспортные системы; потерять такое разделение для барьерной клетки – примерно как развернуть насос в трубопроводе наоборот: деталь та же, а потоки уже организованы неправильно. Во время миграции привычная организация частично перестраивалась, а после закрытия разрыва её приходилось приводить обратно в рабочее состояние.

Я открыл вчерашнюю заметку. Там стояла одна строка: «момент закрытия разрыва».

Пришлось добавить ещё две: «восстановление плотных контактов» и «возврат барьерной проницаемости».

В журнале рядом стояли три времени: исчезновение последнего просвета, восстановление непрерывного пояса плотных контактов и возвращение проницаемости в исходный диапазон.

Сена пришла ближе к обеду за своей очередью на камеру. Я уже выгрузил основные записи и просматривал последние часы.

– Ты сегодня освобождаешь её?

– Через десять минут.

Она поставила контейнер на соседний стол и открыла своё задание. На экране мелькнул разрез стенки сосуда: несколько слоёв, круглый просвет и стрелки потока.

Я задержался взглядом на самом внутреннем слое. Он состоял из одного ряда плоских клеток, вытянутых вдоль сосуда.

– Это тоже эпителий?

Сена покачала головой, не отрываясь от настройки контейнера.

– Эндотелий. Похожий принцип барьера, другое место и другая работа.

Я открыл справку на своём экране. Эндотелий выстилал сосуды изнутри – один клеточный слой между кровью и остальной стенкой. Через него проходила часть веществ из крови и обратно, он менял проницаемость и состояние сосудистой стенки, а главное для меня сейчас – жил под непрерывным потоком. Кровь не только давила поперёк стенки; двигаясь вдоль неё, она тянула поверхность клеток. В справке это называлось сдвиговым напряжением. Рядом шли разделы о том, как эндотелий перестраивает контакты и восстанавливается после повреждения.

Одного рисунка хватило, чтобы моя вчерашняя культура внезапно стала выглядеть игрушечной. Там под клетками была плоская мембрана, вокруг – спокойная питательная среда, а повреждение сводилось к аккуратной пустой полоске. Здесь по внутренней поверхности всё время шла жидкость, давила на стенку и тянула клетки вдоль потока; за одним слоем начинались другие ткани, рядом работали клетки крови.

Сена уже переносила образец в камеру, поэтому я закрыл справку и убрал свои данные.

Дома ссылка на эндотелий всё-таки открылась снова.

Я дошёл до схемы, где отдельно показывались силы от потока крови, контакты между соседними клетками и сцепление с базальной мембраной, и понял, что сегодня дальше не продвинусь. Для начала стоило хотя бы разобраться, откуда клетка у свободного края получает направление и как отличает сигнал «двигайся» от сигнала «делись».

За стеной Тоф что-то уронил, потом ещё раз, уже громче. Иса позвала его по имени. Я свернул схему, чтобы не потерять место, и только тогда заметил, что снова сижу в домашней кофте с рукавами выше запястий.

На следующий день я вернулся не к эндотелию, а к той же простой культуре. В журнале оставался второй чистый образец. Я вынес в отдельные строки скорость закрытия разрыва и время, за которое проницаемость возвращалась в исходный диапазон. Неделю назад я записал бы всё это одним словом – «восстановилось». Теперь хотелось развести два процесса специально: изменить один и посмотреть, обязан ли следом измениться другой.

Список разрешённых воздействий на учебную культуру занял полэкрана. Я начал с тех, которые влияли на движение клеток, не останавливая их деление полностью.

Глава 8. Хейр

К утру клеточный слой почти закрыл разрыв, а я этого не видел.

Я открыл запись сразу после завтрака и прокрутил последние два часа в ускорении. Две линии, за которыми я следил со вчерашнего вечера, разошлись сильнее, чем в предыдущей серии: свободная полоска между клетками закрывалась почти с той же скоростью, а проницаемость возвращалась медленнее. В прошлый раз я специально выбрал воздействие, которое должно было ослабить движение клеток, не останавливая их деление. Получилось не совсем то, что я ожидал, но разбираться уже не было времени.

До живого подключения к региональному материаловедческому комплексу Хейра оставалось двенадцать минут.

Я сохранил участок записи, где края уже соприкоснулись, а флуоресцентная метка всё ещё заметно проходила через слой, и поставил пометку вернуться после занятия. В соседнем окне был открыт совсем другой пакет – Т-18, тридцать семь файлов, из которых я за три вечера успел нормально разобрать меньше половины.

Т-18 делали для узлов, которые много раз проходят через быстрый нагрев и охлаждение. В основе была керамическая матрица: твёрдая, жаростойкая, хорошо сохраняющая форму. В ней проходило ориентированное армирование – вытянутые элементы второй фазы, которые принимали часть механической нагрузки и заодно меняли путь тепла через композит. Между ними выращивали тонкую переходную область, межфазную прослойку с собственным составом и структурой.

На разрезе она выглядела почти несущественной: узкая полоса между двумя гораздо более массивными фазами. Но матрица и армирование при нагреве расширялись неодинаково. Если связать их напрямую, каждый цикл будет растягивать и сжимать границу по-разному; через несколько тысяч таких циклов там легко получить трещины или отслоение. Прослойку и проектировали так, чтобы она немного перестраивалась при нагреве, принимала часть разницы деформаций на себя, а после охлаждения возвращалась близко к исходному состоянию.

В пакете были две группы образцов. Контрольные прошли только несколько термоциклов. Основные гоняли несколько тысяч раз: нагрев, выдержка, охлаждение – и снова сначала. После этих тысяч циклов жёсткость упала совсем немного, а теплопроводность – заметно. Крупных трещин томография не показывала. Изменились и остаточные напряжения – внутренние растяжения и сжатия, которые остаются в материале после охлаждения даже без внешней нагрузки, – но по тем данным, которые я видел, одного этого тоже не хватало, чтобы объяснить весь тепловой провал.

Если бы такое принесли мне на Земле, я почти наверняка начал бы с поиска дефекта. Расслоение, трещина, пустота, плохо сформировавшаяся прослойка – что-нибудь физическое, что можно увидеть и ткнуть пальцем. Здесь томография уже была в пакете, но разрешение у неё оставалось обычным для объёмной съёмки. На одном снимке я увеличил границу между фазами до предела; изображение распалось на серое зерно раньше, чем я увидел что-нибудь убедительное.

Веста напомнила о подключении.

Я закрыл биологическую запись, оставил Т-18 открытым и вошёл в сеанс.

Вместо лица преподавателя на весь экран развернулась лаборатория.

Сначала я увидел спину человека в сером комбинезоне. Он стоял почти вплотную к камере и обеими руками держал длинный держатель образца. За ним женщина с короткими тёмными волосами что-то говорила, не глядя в нашу сторону; слов я не разобрал – звук подключился на несколько секунд позже изображения. Справа мигала жёлтая полоса на стойке. Ещё дальше кто-то сидел на полу возле открытой нижней панели установки и светил внутрь переносной лампой.

Карточки остальных участников появились в углу только через несколько секунд: пятеро, включая меня. Один подключился из учебного центра Хейра, двое – с других поселений, ещё одна девушка была, судя по фону, в небольшой лаборатории вроде нашей. Никто не разговаривал.

– Нет, не так, – сказала женщина в лаборатории. – Сначала выведи захват из паза. Если сейчас потянешь вверх, опять сорвёшь кромку.

Мужчина перед ней что-то ответил. Они вместе опустили держатель на стол.

Жёлтая полоса перестала мигать.

Женщина наконец повернулась к камере.

– Доброе утро. У нас третья камера решила, что сегодня у неё выходной. Пока Нор с ней спорит, начнём здесь.

Она отодвинула с края стола коробку с образцами, села на высокий стул и вывела рядом с собой схему Т-18.

В карточке над её плечом появилось имя: Сара Холт.

Она просмотрела список подключённых и на моей строке задержалась чуть дольше.

– У тебя в карточке одиннадцать. Это не ошибка?

– Нет.

Сара кивнула, открыла общий пакет и попросила всех свернуть собственные разборы. Не закрыть совсем – просто не читать по ним. Пока остальные перестраивали окна, она снова отвернулась к лаборатории.

– Нор, если кассета ещё сидит в пазу, не запускай продувку. Я серьёзно.

Из-за стойки поднялась рука с большим пальцем.

Сара вернулась к нам.

– В пакете есть всё, что группа получила к вчерашнему вечеру. Мне не нужен пересказ. Скажите, чего там не хватает, чтобы решить, что делать дальше.

Первым заговорил парень с карточкой «Элван». Он сказал, что не хватает данных по акустическому отклику: если граница между фазами начала отслаиваться, волна должна проходить иначе. Девушка из маленькой лаборатории предложила повторить томографию на другом диапазоне энергии, чтобы лучше различить плотность прослойки. Ещё один участник хотел измерить локальную теплопроводность по срезу.

Томография всё ещё казалась мне самым прямым ходом. Не та, что уже была, а высокоразрешающая, с меньшим полем и более долгой экспозицией. Если межфазная прослойка растрескалась или в ней появились пустоты, можно попытаться увидеть их непосредственно.

Когда очередь дошла до меня, я предложил именно её.

Сара не ответила сразу. Она открыла каталог установок и поставила рядом два числа.

– Какого размера дефект этот режим ещё уверенно отличит от фона?

Я нашёл параметр. Несколько микрометров, если повезёт с ориентацией и контрастом.

– А с какого размера такая трещина уже заметно добавит теплового сопротивления?

На схеме она ткнула не в саму матрицу, а в тонкую прослойку вокруг армирующего элемента.

Я снова полез в пакет. Там был расчёт чувствительности: не готовый ответ, а диапазон. Если узкая трещина тянулась вдоль заметной части интерфейса, даже раскрытие меньше микрометра уже давало измеримый вклад в тепловое сопротивление.

Несколько секунд я просто смотрел на эти два диапазона.

Если новая томография найдёт большую трещину, мы действительно получим полезный результат. Но если снимок снова окажется чистым, мелкие дефекты всё равно останутся возможными. Мы потратим часы установки и в худшем случае почти ничего не исключим.

Я сказал, что высокоразрешающую томографию первым измерением уже не ставил бы. Элван возразил: крупное расслоение она всё равно поймает и даст верхнюю границу для размера дефектов. Девушка из маленькой лаборатории согласилась только наполовину: верхнюю границу – да, но чистый снимок всё равно не уберёт версию с гораздо более мелкими трещинами.

Сара тем временем уже не смотрела на нас. Нор снова включил третью камеру, и на её панели тут же загорелся тот же жёлтый сигнал. Сара встала, подошла к стойке, открыла журнал ошибок и несколько секунд читала молча.

– Захват теперь сел нормально, – сказал Нор.

– Вижу. Температурный канал всё ещё прыгает. Перекинь на второй датчик и не выбрасывай первый из журнала.

Она вернулась к столу, только когда камера снова начала откачку.

– Продолжайте. У вас есть ещё варианты.

Я открыл свои заметки, но читать не стал. Вторым вариантом у меня стояла фазоразрешённая дифракция под нагрузкой.

На Земле я знал дифракцию в основном как способ узнать, какие кристаллические фазы вообще есть в материале и как устроена решётка. Здесь установка могла делать больше. Если слегка растягивать образец прямо во время измерения, дифракционные пики каждой фазы сдвигаются: расстояния между атомными плоскостями меняются вместе с упругой деформацией. По величине сдвига можно рассчитать упругую деформацию каждой фазы и увидеть, как нагрузка в действительности делится между матрицей и армированием.

Если межфазная связь ослабла механически, матрица и армирование должны были начать делить внешнюю нагрузку иначе, чем в свежем Т-18.

Я объяснил это группе.

Элвану этот вариант понравился больше: при слабом интерфейсе нагрузка должна перераспределиться. Девушка из маленькой лаборатории, Марис, сразу добавила, что это проверит прежде всего механическую сторону связи, тогда как исходный симптом у Т-18 тепловой.

Сара как раз вернулась на стул.

– Дифракционный слот сегодня один. Пара образцов съест почти час подготовки. Если распределение нагрузки окажется нормальным, куда мы пойдём после него?

При нормальном результате грубое механическое разрушение интерфейса станет менее вероятным, но падение теплопроводности никуда не денется. Всё равно придётся искать, где именно появляется дополнительное тепловое сопротивление. Если же распределение нагрузки заметно изменится, мы узнаем, что межфазная связь задета ещё и механически, – полезно, но тепловой эффект этим автоматически не объясняется.

Марис тем временем открыла локальную тепловую методику, которую упоминала раньше.

– А если сначала не трогать механику? У нас же уже есть сам симптом.

Сара придвинула её окно ближе.

Метод оказался не тем, что я представил по словам «локальная теплопроводность». Образец не резали на мелкие куски. На его поверхность наносили тонкий поглощающий слой, затем грели слабым модулированным лучом – не настолько, чтобы изменить материал, только чтобы создать небольшую тепловую волну. Второй канал следил, как быстро поверхность отвечает по температуре и с каким запаздыванием относительно нагрева.

Частоту можно было менять.

На высокой частоте тепло не успевало уйти далеко за один цикл нагрева: измерение сильнее чувствовало ближайший к поверхности объём. На низкой тепловая волна проникала глубже и успевала пересечь больше внутренних границ.

Я открыл модель Т-18. Если поставить армирующие элементы под нужным углом к поверхности, один режим будет в основном чувствителен к матрице рядом с поверхностью, а другой – заметнее к пути через матрицу, межфазную прослойку и армирование.

– У нас есть контроль? – спросил я.

Марис нашла в пакете две свежие пластины из той же партии.

– И две после полного цикла, – сказала она.

Сара посмотрела на часы установки.

– Этот прогон влезает до окна дифракции. Подготовка проще. Если результат ничего не даст, дифракционный слот всё ещё наш.

Она перевела взгляд на Марис.

– Сможешь до запуска посчитать, к каким участкам будет чувствителен каждый режим при этой геометрии?

– Да.

– Тогда делай. Элван, проверь, не получим ли мы тот же отклик от изменения толщины поглощающего слоя. Каэл, возьми кривые матрицы до и после термоциклирования. Мне нужно знать, сколько из общего падения она способна дать сама, без интерфейса.

Марис уткнулась в расчёт чувствительности, Элван открыл допуски покрытия, а я открыл четыре температурные зависимости матрицы. Две были сняты на свежих образцах, две – после разных стадий термоциклирования.

Сара снова ушла к третьей камере.

Следующие сорок минут я почти не видел лабораторию целиком. Она распалась на куски: окно с данными матрицы, общий чат, край стола Сары, рука Нора, который дважды проходил мимо с держателем, и маленькое видео, где Марис показывала, как ориентировать образец относительно луча.

Сама матрица действительно менялась после термоциклирования, но не драматически. В нужном температурном диапазоне её теплопроводность падала, однако расчёт не дотягивал даже до половины общего ухудшения Т-18. Если измерение покажет, что на малой глубине старый и новый образцы почти одинаковы, а на большей разница резко вырастает, версия «всё происходит в матрице» станет ещё слабее.

Я отправил расчёт группе.

Сара открыла его только минут через десять. Третья камера наконец вышла в режим, но теперь Нор ругался на нестабильный фон по одному из каналов. Сара просмотрела мои кривые, пометила их для общего пакета и вернулась к журналу камеры.

Первые образцы подготовили к концу часа.

Мы смотрели запуск через обычный рабочий интерфейс: две кривые, частота модуляции, мощность нагрева, температура поверхности и остаток подгонки – величину, показывающую, насколько расчётная кривая не совпадает с измеренной. Контрольный образец шёл первым. На высоких частотах отклик хорошо совпадал с моделью матрицы и свежего интерфейса. На более низких начинал сильнее зависеть от того, как тепло проходит через внутреннюю структуру.

Потом поставили термоциклированный образец.

На высокой частоте его кривая легла почти поверх контрольной.

Марис увеличила участок.

– Разница есть, но маленькая.

Я сравнил с диапазоном, который давала деградация самой матрицы. Примерно туда и попадало.

Частоту снизили.

Запаздывание температурного отклика стало больше. Не скачком – кривые расходились постепенно, по мере того как измерение становилось чувствительнее к более глубокому пути. На самом низком режиме разница уже явно выходила за то, что могла объяснить только матрица.

Элван первым сказал:

– Покрытие?

Марис открыла его проверку. Изменение толщины поглощающего слоя давало другой характер сдвига и не совпадало с тем, что мы видели.

Нор в лаборатории что-то спросил у Сары. Она ответила ему, затем подвинула к себе общий график и несколько секунд смотрела на него молча.

– Повторите старый на средней частоте, – сказала она. – И поменяйте местами позиции образцов. Я не хочу потом выяснять, что левая площадка у нас теплее правой.

Повтор занял ещё двадцать минут.

Разница осталась.

На высокой частоте, когда тепловая волна захватывала в основном ближайший к поверхности объём, старый Т-18 почти не отличался от свежего. Чем глубже проникало тепло и чем больше межфазных границ оно пересекало за цикл, тем сильнее отклик старого образца расходился с контрольным. Это не говорило, что межфазная прослойка обязательно растрескалась или изменила состав. Но вариант, в котором весь эффект сидел только внутри матрицы, теперь выглядел гораздо хуже.

Сара сохранила серию в рабочий проект и посмотрела на расписание.

– Дифракция через тридцать пять минут. Образцы готовы?

Нор поднял два тонких бруска в прозрачных кассетах.

– Один контрольный, один после полного цикла. Геометрия совпадает.

– Тогда не отменяем.

После теплового прогона дифракцию уже можно было ставить не «на всякий случай». Вопрос стал узким: пострадала ли та же межфазная область как механическая связь? Если да, при небольшой нагрузке армирование и матрица должны были начать растягиваться не так, как в свежем образце.

Пока Нор переносил кассеты, практикум формально закончился. Двое участников отключились сразу; Элван остался, потому что его расчёт по покрытию уже вошёл в рабочий пакет. Марис тоже не уходила. Я посмотрел на своё расписание. До следующего занятия в Тихой Гряде оставалось больше часа.

Сара заметила оставшиеся карточки.

– Дальше можете смотреть, если у вас есть время. Только это уже не учебная часть, и ждать ваших ответов никто не будет.

Дифракционная установка стояла в другой части лаборатории, поэтому изображение переключилось на вторую камеру. Сам прибор снаружи выглядел скучно: массивный корпус, держатель образца, силовая рамка. На экран вывели дифракционные пики двух основных фаз.

Сначала совсем немного нагрузили контрольный образец. Дифракционные пики обеих фаз сдвинулись, и система отдельно рассчитала деформацию матрицы и армирования. По мере роста нагрузки обе величины менялись плавно; модель исправного интерфейса хорошо совпадала с данными.

Потом поставили старый образец.

Я ожидал заметного расхождения почти сразу. После теплового результата хотелось, чтобы граница оказалась испорчена целиком и задача стала простой, но первые ступени нагрузки прошли почти так же, как у контроля. Распределение деформации между фазами отличалось, но не настолько, чтобы говорить о серьёзной потере механической связи. Только ближе к верхней границе рабочего диапазона появилась небольшая систематическая разница.

Марис увеличила её.

– Вот это уже настоящее или фон?

Сара попросила Нора повторить последнюю ступень после разгрузки. Первый пик вернулся почти на место, второй – с небольшим остаточным сдвигом. Нор сверился с предыдущей серией и сказал, что остаточный сдвиг чуть выше обычного разброса, но одной такой ступени нагрузки мало, чтобы считать его устойчивым эффектом.

– Тогда не называем его эффектом, – сказала Сара. – В пакет – как наблюдение для повтора.

Она сняла нагрузку и вернула общий график.

Я поставил оба результата рядом. На тепловом графике старый Т-18 расходился с контролем именно в режимах, где тепло сильнее зависело от прохождения через межфазные области. На дифракционном графике матрица и армирование при той же нагрузке пока деформировались почти как в свежем образце. Межфазная область уже мешала переносу тепла, но механическую нагрузку всё ещё передавала достаточно хорошо.

Трещина на томографии была бы удобнее. Её можно измерить, посмотреть, куда она растёт, и дальше спорить уже о причине появления. Здесь межфазная область оставалась внешне целой и механически в основном работоспособной, а тепло через неё проходило хуже. В рабочем списке остались изменения состава прослойки, дефекты ниже разрешения томографии и изменения того, как колебания кристаллической решётки переходят из одной фазы в другую. Отдельно оставались локальные напряжения: они могли заметно ухудшать тепловой контакт, почти не меняя передачу механической нагрузки.

Сара уже разговаривала с Нором о следующей серии. Они решили подготовить два среза для спектральной карты состава и отдельно повторить дифракцию на верхней ступени с большим числом циклов измерения. Марис отправила в рабочий проект расчёт чувствительности теплового метода. Элван спорил в чате с кем-то из группы, не участвовавшим в практикуме, о том, нужно ли всё-таки бронировать высокоразрешающую томографию для наиболее старого образца.

Я открыл общий проект и увидел возле своей строки доступ к исходным данным сегодняшней серии. Не учебную выжимку – те же файлы, которыми сейчас пользовалась группа.

Сара заметила, что я ещё подключён.

– Каэл.

– Да?

– У тебя в предварительном разборе была оценка по остаточным напряжениям в матрице. Добавь её к сегодняшнему тепловому прогону. Не сейчас. Когда доберёшься.

– Добавлю.

Она кивнула и тут же повернулась к Нору, который принёс ей новую кассету.

Я вышел из сеанса через несколько минут, когда в Хейре уже обсуждали следующий чужой образец.

* * *

В Тихой Гряде всё это время было тихо. Большой экран погас, и в стекле на секунду отразилось окно учебного центра, мой стол и две коробки, которые Сена оставила утром у стены. На соседней панели мигала отложенная запись клеточной культуры.

Я открыл её.

За время Хейра свободная полоска давно закрылась. Проницаемость всё ещё не вернулась к исходной, хотя на обычном изображении слой выглядел целым. Я промотал запись назад до момента соприкосновения краёв и поставил рядом вчерашнюю серию.

Я снова открыл Хейр и закрепил тепловой прогон сбоку. На одном экране клетки уже сомкнулись, но ещё не восстановили барьер; на другом межфазная прослойка Т-18 всё ещё передавала механическую нагрузку почти нормально, хотя тепло через неё проходило хуже.

Через минуту я убрал Т-18 в отдельное окно. В пакете Сары меня всё ещё ждали остаточные напряжения, но до занятия оставалось двадцать минут, а ночная культура уже ушла дальше того места, которое я видел утром.

Я вернулся к клеточной культуре и начал с того места, где проницаемость перестала падать вместе со скоростью закрытия.