Текст книги "Ученик (СИ)"

Автор книги: 『RIKER』

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

『RIKER』
Последний свидетель. Книга первая: Ученик

Глава 1. Первый вдох

Я умер во вторник вечером, за кухонным столом.

Ничего подходящего для последнего вечера в моей жизни в нём не было. На столе стояла сковорода с остывшей картошкой, рядом – кружка с чаем, который я уже два раза подогревал и всё равно забывал пить. Ноутбук я притащил на кухню только потому, что в комнате было душно. На экране висела рабочая таблица. Я обещал себе закрыть её ещё в семь.

Было без четверти десять.

Я ткнул вилкой в край котлеты, посмотрел на одну строку в таблице и подумал, что Пашка опять округлил коэффициент вверх – так расчётный расход лучше сходился с фактическим. Не катастрофа. Утром надо будет спросить, откуда он взял коэффициент. Если из старого расчёта, пересчитать. Если из головы – заставить пересчитать его.

Телефон коротко дрогнул у локтя.

Мама прислала фотографию банки с огурцами и подпись: «Эти нормальные. Те не бери».

Я усмехнулся, написал «понял» и не отправил. Решил сначала доесть.

Вилка выпала из правой руки.

Вилка ударилась о тарелку, соскользнула на стол и оставила тонкую масляную полоску возле ноутбука. Я сжал пальцы правой руки. Не получилось.

Попытался поднять руку.

Рука не поднялась.

Так.

Я отодвинул стул левой ногой, хотел встать и сразу понял, что с ногой тоже что-то не то. Не боль. Хуже. Она была моей, я это знал, но команда до неё как будто не дошла.

Инсульт.

Мысль появилась неуместно спокойно. Я успел даже этому удивиться.

Телефон лежал в двадцати сантиметрах.

Я потянулся к нему левой рукой. Стол поехал куда-то вбок. Или я поехал. Край столешницы ударил в плечо. В голове резко стало тесно, будто кто-то изнутри вбил между костями горячий клин.

До телефона я не достал.

Потом не стало ни стола, ни кухни, ни боли.

* * *

Сознание вернулось без света.

Сначала я решил, что не умер.

Вариант был настолько очевидный, что я ухватился за него сразу: больница, реанимация, кома, какая-нибудь глубокая седация. Глаза не открываются, тело отключено, мозг собирается по кускам. Я слышал истории, как люди потом вспоминали голоса врачей. Вполне могло быть что-то такое.

Я попробовал открыть глаза.

Ничего.

Попробовал пошевелить пальцами.

Что-то дёрнулось. Не там, где я ждал. Слишком близко, слишком слабо, и я даже не был уверен, что это сделал я.

Вокруг было тепло. Не комнатное тепло – плотное, одинаковое со всех сторон. На тело постоянно что-то давило, но не больно. Звуки приходили глухими толчками. Один повторялся всё время: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Не мой пульс. Слишком далеко и слишком огромно.

Я начал считать.

Сбился на двадцати семи.

Начал снова.

Сбился раньше.

Сон навалился внезапно, без нормального перехода. Я ещё пытался удержать число, потом числа не стало.

Следующее пробуждение могло наступить через минуту. Через сутки. Через неделю. Понятия не имею.

Я снова проверил руки. Потом ноги. По крайней мере, то, что считал руками и ногами. Движения получались беспорядочными, слабенькими. Пространства вокруг почти не было. Я упирался во что-то мягкое, скользкое, живое. Иногда весь мир медленно переворачивался, и меня тащило вместе с ним.

Больница становилась плохой версией.

Аппарат жизнеобеспечения? Можно было придумать. Ванна с жидкостью? Уже хуже. Полная сенсорная изоляция, паралич, искусственная вентиляция – я перебирал объяснения, а потом сам же в них лез с отвёрткой.

Если вентиляция, где дыхание?

Я попробовал вдохнуть глубже.

Ничего не получилось. Не потому, что не хватало воздуха. Само действие как будто не существовало. Грудь не слушалась или ещё не умела делать то, чего я от неё требовал.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Собственное сердце я всё равно толком не отличал от того большого ритма за стенкой. Появилось животное желание вырваться, и тело ответило на него несколькими жалкими судорогами.

Места больше не стало.

Я устал почти сразу.

– Да что за хрень, – сказал я.

Конечно, не сказал. Я услышал фразу только у себя в голове.

Потом снова уснул.

Так продолжалось долго. Я пытался оценивать время по пробуждениям, потом бросил. Сон не приходил по расписанию и не оставлял после себя нормального ощущения прошедших часов. Иногда снаружи было шумнее. Иногда тот огромный пульс ускорялся. Доносились низкие раскаты голосов – не слова, даже не речь, скорее ритм и вибрация. Один голос встречался чаще других.

Я не мог разобрать ни звука.

В какой-то момент я перестал ждать врачей.

Не в один конкретный день. Просто однажды поймал себя на том, что уже несколько пробуждений подряд не представлял потолок реанимации и трубку в горле.

Оставалась версия, от которой я каждый раз старался уйти к чему-нибудь менее идиотскому.

Маленькое тело.

Нет дыхания.

Чужой пульс рядом.

Теснота, жидкость, движения большого тела вокруг.

Я знал, как это выглядит на картинках. Все знают. Не надо быть врачом.

– Нет, – подумал я.

Через какое-то время повторил:

– Нет. Ну нет же.

Я повторил это ещё несколько раз, уже без особой надежды, что от повторения появится другая версия.

Я стал проверять память.

Мне просто нужно было за что-то держаться, а кроме головы у меня ничего не осталось.

Артём Ковалёв. Тридцать восемь лет. Инженер-технолог. Теплообменники. Дальний Восток. Отец умер, когда мне было двадцать шесть. Мама жива. Лена – шесть лет вместе, полтора года как разошлись. На работе с утра проверить Пашкин коэффициент.

Последний пункт был уже бессмысленным, но я всё равно повторял его дольше остальных.

Иногда между этими словами всплывала кухня: стол, ноутбук, остывшая картошка.

Потом становилось тесно, сонно или просто неудобно, и мысль распадалась.

* * *

Рождение я помню хуже, чем смерть.

Смерть заняла несколько секунд и оставила чистый след. Рождение тянулось, давило, останавливалось, начиналось снова. Пространство, которого и так почти не было, вдруг стало сжиматься со всех сторон. Меня толкало туда, куда я не собирался. Тело работало само. Иногда казалось, что меня сейчас просто раздавит, потом давление отпускало, и я успевал провалиться в мутную полудрёму.

Я ничего не мог сделать, потому что от меня ничего не зависело.

Это бесило больше всего.

Потом мир кончился ещё раз.

Холод.

Свет – даже через закрытые веки такой яркий, что я попытался отвернуться.

Воздух ворвался в грудь, ободрал её изнутри, тело выгнулось и закричало.

Я не собирался кричать.

Крик вышел сам, длинный, сиплый, унизительно высокий.

Кто-то быстро говорил рядом. Слова были чужими. Совсем. Не английский, не что-то европейское, не набор терминов, который можно ухватить по корням. Я слышал интонацию, но смысл не цеплялся ни за что.

Меня вытерли, завернули, прижали к тёплой коже.

Женщина.

Я ещё не знал, что её зовут Иса.

Её сердце я узнал сразу.

Никакой мистики: тот самый ритм месяцами – если это были месяцы – бил через весь мой прежний мир.

От узнавания стало странно. Почти спокойно, потом сразу нет.

Она говорила. Я не понимал. В голосе была усталость, и ещё она несколько раз повторила один короткий набор звуков.

Ка-эл.

Каэл.

Каэл.

Тогда я не понял, что это моё имя.

Я вообще мало что понимал в следующие дни.

Первые ночи я всё ещё ждал, что проснусь по-настоящему. Не то чтобы верил в это. Скорее мозг продолжал делать привычную вещь: если текущая версия не нравится, ищи следующую. Может, всё это галлюцинация после кровоизлияния. Может, я лежу в реанимации и собираю из обрывков звука какой-то особенно убедительный бред. Может, завтра открою глаза и увижу белый потолок, а медсестра скажет не дёргаться.

Я проверял эту версию каждый раз после сна.

Свет другой. Голоса те же чужие. Тело маленькое. Женщина рядом.

Не сходилось.

Однажды ночью меня уложили в узкую кроватку возле большой кровати. В комнате горел слабый тёплый свет у пола. Иса заснула почти сразу, отвернувшись от меня, и впервые за долгое время вокруг стало тихо. Не абсолютно: где-то в стене еле слышно шёл воздух, за окном что-то постукивало, сама Иса дышала. Но никто меня не трогал, не кормил, не перекладывал.

Я лежал и вспоминал свою кухню.

Не смерть. До смерти.

Стол был дешёвый, с покрытием под серое дерево. Один угол снизу вздулся после того, как я зимой оставил возле него мокрый пакет. На холодильнике висел магнит из Хабаровска, хотя покупал его не я, а мать. В шкафу над мойкой год лежала пачка гречки, которую я всё время отодвигал, потому что сначала надо доесть другую.

Абсолютно ненужные вещи.

Я вспоминал их одну за другой, пока не добрался до телефона на столе. До сообщения. До неотправленного «понял».

Вот тут я застрял.

Мама.

Я старался не представлять, кто меня найдёт и когда ей позвонят. Не получилось. Я увидел её на кухне у себя дома – не у меня, у неё, – с телефоном в руке. Потом картинка почему-то сменилась на подъезд, хотя она жила не там, и я разозлился на собственную голову за бессмысленную подмену.

Лена всплыла следом. Полтора года мы почти не общались, и всё равно мне вдруг захотелось знать, кто ей скажет. Может, никто. Может, через месяц услышит от общего знакомого и скажет: «Вот же». Может, сядет. Может, не сядет. Я не имел права дописывать за неё эту сцену. При жизни у меня это тоже плохо получалось.

Я попытался повернуть голову к Исе.

Получилось сантиметра на два.

Она спала. Лицо в полумраке я видел плохо, только тёмный силуэт волос на подушке. Чужая женщина. Живая. Настолько близко, что я слышал её дыхание.

Меня накрыло простой, неприятной мыслью: даже если завтра я всё-таки проснусь в больнице, сейчас мне от неё зависит всё. Если я замёрзну, она укроет. Если захлебнусь, она поднимет. Если захочу есть, я не добуду себе еду, как бы хорошо ни помнил устройство теплообменника.

Я решил не орать. Не потому что хотел дать ей поспать – хотя, наверное, и поэтому тоже. Просто в тот момент мне нужно было сделать хоть что-то самому.

Минуты через три я проголодался и заорал.

Иса открыла глаза сразу.

Никакого достоинства в младенчестве не оказалось.

Тело требовало есть, спать, орать и портить пелёнки с такой уверенностью, будто вопрос моего мнения никогда не стоял. Я мог рассуждать о случившемся сколько угодно, но стоило проголодаться – все версии мира уступали одному тупому требованию. Хотелось есть. Сейчас. Не через пять минут, не после проверки гипотезы.

Зрение было отвратительным. Всё, что было дальше вытянутой руки, расплывалось. Лица появлялись слишком близко, исчезали, возвращались. У женщины были тёмные волосы и привычка убирать их за ухо одним и тем же движением, когда держала меня одной рукой. Второй взрослый – мужчина – держал меня так, будто ему выдали изделие без инструкции и предупредили, что уронить нельзя.

Его звали Даррен. Это я понял позже, когда начал различать повторяющиеся слова.

В первые дни он чаще стоял рядом, чем брал меня. Зато когда всё-таки брал, обязательно проверял ладонью затылок, потом переставлял вторую руку, потом ещё раз первую. Женщина однажды сказала ему что-то длинное, усталое. Он ответил. Она засмеялась – коротко и зло не настолько, чтобы это было ссорой.

* * *

Дом я начал запоминать кусками.

Сначала потолок. Светлая панель с тонким тёмным швом поперёк. Потом окно, которое утром бывало прозрачным, а когда на него падало яркое солнце, постепенно темнело само. Потом угол шкафа возле двери – на нём была вмятина, очень обычная.

Дом не выглядел космическим. Это стало одной из первых вещей, которые меня всерьёз озадачили.

Кухня была кухней. Стол. Стулья. Посуда. Кастрюля, которую Иса однажды оставила на плите и вернулась к ней через десять минут, не обнаружив ни пожара, ни пригоревшего дна. Дверь в кладовую иногда заедала, и Даррен открывал её коротким движением вверх и на себя. У входа стояли грязные ботинки. На полке лежала куча мелочи, которую никто не удосуживался разобрать.

При этом свет сам становился тише к вечеру. Воздух никогда не был душным, хотя окон зимой – я тогда ещё не знал, что это зима, – не открывали. Один раз Даррен пролил на пол густой тёмный соус, вытер только то, во что мог наступить, и ушёл. Через несколько минут из-под нижнего шкафа выехала плоская машинка и принялась методично собирать остатки.

Я смотрел на неё, пока она не уехала обратно под шкаф.

Я тогда вообще был занят другими задачами.

Например, рукой.

Между желанием схватить предмет и самим хватанием лежала пропасть. Я смотрел на край одеяла, приказывал пальцам закрыться – и они закрывались где-то рядом, иногда через секунду, иногда вообще не те. Если удавалось зацепиться, рука уставала почти сразу. От злости я напрягался сильнее, движение становилось ещё хуже, и всё заканчивалось тем, что я орал.

Иса приходила, брала меня на руки и начинала искать причину.

Голоден? Нет. Мокрый? Нет. Жарко? Нет. Живот? Возможно. Сонный? Точно.

Последний вариант меня оскорблял, пока я не засыпал у неё на плече.

Месяца через два – оценка очень приблизительная – я уже мог попасть ладонью по нужному месту чаще, чем случайно. Ещё через какое-то время научился удерживать мягкий край её рукава. Это не давало ничего полезного. Просто ткань шуршала между пальцами, а я мог её держать.

Несколько дней я занимался этим с упорством человека, которому больше нечем заняться.

Мир за пределами комнаты существовал пока в виде чужих рук и коротких поездок по дому. Иса носила меня на кухню, в общую комнату, иногда к двери, когда кто-то приходил. Пару раз меня заворачивали так основательно, что оставался один нос, и выносили наружу.

Первый такой выход я почти проспал. Во второй раз успел посмотреть.

Над крыльцом было очень светло. Снег – по крайней мере, это точно был снег – лежал на крыше соседнего дома и на низкой ограде. Дальше, за постройками, темнели деревья. Не голые зимние стволы, которых я ожидал, а густые почти чёрные кроны. Я решил, что это хвойные и что странный цвет даёт освещение. Сам свет тоже казался теплее земного, чуть оранжевым. Я моргнул, посмотрел снова. Не изменилось.

Я запомнил это как вопрос и ничего с ним не сделал.

В тот период таких вопросов становилось много. Почему ночью за окном иногда светлее, чем должно? Как тонкая пластинка на кухонной стене успевает показывать движущуюся схему улицы, а потом снова становится обычной серой поверхностью? Почему некоторые знакомые на вид вещи ведут себя чуть-чуть не так?

Я мог только смотреть.

Через минуту меня обычно интересовало уже другое: мокрый рукав, зуд под воротом, сон.

Это даже немного спасало. Если бы я мог сутками без перерыва думать о Земле, наверное, свихнулся бы. А так я вспоминал мать, потом начинал икать; пытался понять, где нахожусь, потом видел собственную ногу и полминуты добивался, чтобы она перестала махать. Жизнь всё время перебивала меня каким-нибудь мелким телесным хамством.

Язык приходил медленнее, чем мне хотелось, и быстрее, чем, наверное, должен был.

Сначала отделились имена.

«Каэл» звучало, когда смотрели на меня, брали меня, ругались из-за меня, смеялись надо мной и среди ночи уговаривали меня прекратить делать то, что я делал. Значит, Каэл – я. Неприятно, но неоспоримо.

«Иса» Даррен произносил одним способом, а посторонние голоса у двери – другим. «Даррен» Иса могла сказать так, что без перевода было ясно: человек опять сделал что-то, чего делать не следовало.

Потом полезли простые глаголы, предметы, время, бытовая ругань. Грамматика долго оставалась кашей. Я ловил повтор, привязывал к ситуации, потом обнаруживал, что привязал неправильно, и начинал заново.

Очень помогало то, что взрослые не имели ни малейшего намерения меня учить.

Они просто жили рядом.

Однажды вечером Иса готовила что-то у стола, удерживая меня левой рукой и прижимая к боку. Я уже не помещался у неё на одной руке так удобно, как раньше, и она всё время пересаживала меня выше. Даррен вошёл с улицы, бросил на пол у двери тяжёлую куртку и сразу получил замечание.

– Не там, – сказала Иса через плечо.

Он посмотрел на куртку, потом на неё.

– Она мокрая.

– Повесь к тёплой стене.

Даррен поднял куртку и повесил её. С неё сразу закапало на пол.

– В сарае опять заклинило вторую створку, – сказал он уже оттуда. – Я её дожал, но завтра всё равно полезу. Если оставить, кто-нибудь встанет с грузом посреди проезда.

Иса положила нож на доску и повернулась к нему.

– Завтра ты обещал закончить теплообменник у соседей в пристройке.

Даррен уже потянулся ко мне, но после её слов остановился и посмотрел куда-то поверх моей головы.

– Я помню.

Иса снова повернулась к доске.

– Нет, ты сейчас вспомнил.

Даррен усмехнулся и подошёл ко мне. От него пахло холодом, металлом и чем-то горьким, похожим на машинное масло, хотя я уже понял, что местные жидкости пахнут не совсем так, как земные.

Он протянул руки.

Иса не отдала меня сразу.

– Они чистые?

Даррен молча показал ладони.

– Я вижу, что чистые. Холодные.

Он потер руки друг о друга, потом сунул их себе под мышки. Иса вернулась к зелени.

Даррен через несколько секунд вынул руки из-под мышек.

– И не оставайся там до ночи, – сказала Иса.

– Один раз было.

Иса подняла на него глаза.

– Я не про тот раз.

Через минуту он всё-таки забрал меня. Прижал к груди осторожно, но слишком высоко, так что подбородок упёрся мне в край его плеча. Я попробовал оттолкнуться, промахнулся и ткнул его пальцами в шею.

– Эй, спокойно, – сказал Даррен мне.

Иса подошла, поправила его руку под моей спиной и сразу ушла к плите. Разговор переключился на соседей, у которых кто-то снова не забрал заказ, потом на какой-то длинный список продуктов. Половину слов я не понимал, остальная половина была мне безразлична.

Я заснул раньше, чем Даррен договорил историю про створку.

* * *

Первый раз я услышал Весту в ванной.

К этому времени я уже понимал достаточно, чтобы слова не были сплошным шумом. Не всё. Иногда речь Исы распадалась на знакомые куски с дырами между ними. Даррен, когда говорил быстро, был хуже. Особенно если начинал с середины мысли, что он делал постоянно.

В тот вечер Иса купала меня в обычной маленькой ванне. Вода остывала, я был сытый и поэтому относился к происходящему терпимо. На полке рядом лежало полотенце, на краю раковины – её заколка. Даррен из другой комнаты что-то спросил. Иса не ответила сразу, потому что намыливала мне волосы.

Потом сказала, не повышая голоса:

– Веста, здесь на два градуса теплее.

Я повернул голову к двери.

Женщина ответила почти сразу.

– Ванная: двадцать пять градусов. Возврат к общему режиму через сорок минут.

Голос был женский, ровный, чуть глухой. Без шагов в коридоре. Без скрипа двери. Без вдоха перед фразой.

Я уставился на пустой проём.

Иса тем временем смывала пену с моей головы и вообще не смотрела туда.

– И свет убавь.

Освещение стало мягче.

– Освещение снижено, – сказала женщина, которой нигде не было.

Я дёрнулся так резко, что хлебнул воды.

Иса тут же подхватила меня под грудь, посадила выше и несколько раз провела ладонью по спине.

– Эй, эй. Всё. Сам полез, сам недоволен.

Я закашлялся. Получилось жалко и очень громко.

Даррен заглянул в дверь.

– Что?

Иса уже заворачивала меня в полотенце.

– Ничего. Нырнул.

– Сам?

Она посмотрела на него.

Даррен поднял обе руки.

– Я просто спросил.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Меня вытерли, одели и унесли в комнату. Я всё это время ждал, что та женщина всё-таки появится. Может, динамик. Может, связь. Может, кто-то говорил из соседней комнаты.

Никто не появился.

Через пару дней я услышал её снова.

Даррен, стоя на кухне с кружкой, сказал в пространство:

– Веста, температура снаружи к утру.

– Минимум минус двенадцать. После третьего часа – усиление северо-западного ветра. Вероятность осадков – семьдесят два процента.

Даррен хмыкнул, открыл шкаф и полез искать что-то на верхней полке.

Позже я слышал Весту ещё несколько раз. Обычно взрослые обращались к ней сами, но однажды она первой сказала Исе, что вода для смеси перегрета.

Человек на связи быстро отпал: голос оставался одинаковым – те же паузы, та же громкость, ни кашля, ни вдоха.

Однажды Иса сказала:

– Веста, кухня – свет до моего возвращения.

– Свет останется включён. Отключение – после твоего возвращения или в шестом часу.

Иса ушла в ванную со стопкой белья.

Я лежал в своей кровати в общей комнате и смотрел в коридор. Кухонный свет резал полосой по полу. Никто со мной не разговаривал. Даррен ещё не вернулся.

Я попытался перевернуться на бок.

С первого раза не получилось. Со второго тоже. На третьем я слишком сильно дёрнул ногой, завалился, испугался собственного успеха и откатился обратно.

Полежал.

Попробовал ещё раз.

На этот раз медленнее.

Где-то в ванной шумела вода. Иса что-то уронила и выругалась. Веста не вмешалась.

Я почти перевернулся, застрял на руке и устал.

Через несколько минут Иса вернулась. Свет на кухне погас не сразу, а когда она прошла через дверной проём и поставила бельё на стул.

Она подошла ко мне, увидела, как я лежу, наполовину завалившись набок, и поправила подо мной руку.

– Ну куда ты опять собрался?

Я знал уже достаточно слов, чтобы понять вопрос.

Ответить всё равно не мог.

Иса подождала секунду, будто я мог, потом поправила одеяло и пошла разбирать бельё.

Я остался лежать на спине и смотреть, как она складывает чужие для меня вещи в чужом доме.

Потом захотел спать.

И уснул.