Текст книги "Ученик (СИ)"

Автор книги: 『RIKER』

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Глава 4. Тоф и Нел

Тоф постучал не в дверь, а в окно.

Я как раз сидел за столом и пытался понять, зачем в учебном блоке по структуре твёрдых сред сначала понадобилось почти двадцать страниц про колебания решётки, если до интересовавшего меня материала оставалось ещё неизвестно сколько таких же страниц.

Стук повторился.

Я поднял голову.

За стеклом торчала макушка Тофа. Потом он подпрыгнул, и появилось всё лицо – мокрое, довольное и испачканное чем-то тёмным по щеке.

Он помахал рукой.

Я закрыл учебный блок.

– Куда? – спросила Иса из соседней комнаты.

Я ещё ничего не сказал.

– С Тофом.

– Я вижу. Куда?

За окном Тоф снова подпрыгнул и беззвучно произнёс что-то длинное.

– Сейчас узнаю.

Иса вышла в коридор, на ходу собирая волосы. На ней была рабочая рубашка, одна манжета застёгнута, вторая нет. Сегодня она собиралась к Ларе через две улицы и уже два раза говорила, что выйдет пять минут назад.

Я открыл дверь.

– Там вода пошла, – сказал Тоф.

– Где?

– За теплицами.

– И?

Он посмотрел на меня так, будто дальше всё было очевидно.

– Мы колесо поставили.

– Какое колесо?

– Маленькое.

Иса опёрлась плечом о косяк.

– Река?

– Нет, – быстро сказал Тоф. – Канавка.

– Какая канавка?

– За третьей теплицей.

Иса знала её. Я тоже. Неглубокий отводной канал шёл вдоль задней стороны агрозоны и большую часть времени был почти сухим. После сильного дождя по нему уходила вода с дорожек и крыш.

Ночью лило часа три.

– На большую реку не ходить, – сказала Иса. – За ограждение агрозоны не выходить. Если вода выше колена – вообще не лезть.

– Она по щиколотку, – сказал Тоф.

– У тебя или у Каэла?

Тоф посмотрел на мои ноги.

– У меня.

– Значит, Каэлу будет выше.

Я уже тянул ботинки.

Иса вздохнула.

– Резиновые.

– Эти быстрее.

– А потом быстрее будешь сушить носки. Резиновые.

Я переобулся.

Тоф ждал в дверях, переступая с ноги на ногу. Через минуту ему надоело, и он ушёл к краю дорожки. Когда я наконец вышел, он уже ковырял носком землю возле водостока.

Иса поймала меня за плечо.

– Куртка.

– Тепло.

– Мокро.

Я вернулся за курткой.

Тоф стоял там же, только теперь рядом с ним лежала выковырянная из земли плоская каменная пластинка.

– Она тебе зачем?

– Не знаю.

Он сунул её в карман.

* * *

После дождя Тихая Гряда пахла совсем иначе.

Обычно летом пыль держалась на дорожках тонким серым слоем, а трава у домов пахла сухо и почти ничем. Теперь всё намокло сразу: дерево, земля, крыши, старые ограждения, нагретый днём камень. С водостоков ещё капало. В углублениях на дороге стояли лужи, по которым Тоф обязательно проходил посередине.

Я первые две обошёл.

В третью вошёл сам.

Нел ждала нас у задней стены третьей теплицы.

Канава действительно ожила. По ней шла мутноватая вода – не быстро, но достаточно, чтобы нести листья, мелкие ветки и серые семенные коробочки, которые падали с кустов вдоль ограды. Там, где канал делал поворот, Тоф и Нел уже сложили из камней кривую стенку.

Вода переливалась через неё в трёх местах.

Ниже по течению стояло колесо.

Я остановился.

– Это не колесо.

– Колесо, – сказал Тоф.

– Оно квадратное.

– Пока не крутится, квадратное.

Нел сидела на корточках возле конструкции и удерживала пальцем тонкую ось.

Колесо Тоф собрал из четырёх узких планок, соединённых крестом. На концах он прикрепил маленькие лопатки, вырезанные из мягкого упаковочного пластика. Ось проходила через две деревянные стойки, воткнутые в грязь по краям канала.

Выглядело плохо, но работать должно было.

– Почему не крутится? – спросил я.

– Поэтому тебя и позвали, – сказала Нел.

Я присел рядом.

Вода била в нижнюю лопатку, та немного отклонялась, вся конструкция дёргалась и возвращалась назад.

Ось была слишком толстая. Отверстие в стойке – кривое. Одна лопатка стояла под другим углом. Правый конец оси ещё и упирался в мокрое дерево.

– Тут всё трётся.

– Я мазал, – сказал Тоф.

– Чем?

Он показал на берег.

На камне лежал комок чего-то жирного.

Я понюхал.

– Это что?

– С кухни.

Нел сказала:

– Его мать сказала не брать.

– Она сказала не брать новый.

– Она сказала вообще не брать.

– Уже поздно.

Я взял колесо за ось и осторожно повернул. Оно прошло четверть оборота и застряло.

– Снимать надо.

– Только не ломай, – сказал Тоф.

– Ты его сам уже почти сломал.

– Оно целое.

Я вытащил правую стойку из грязи. Тоф сразу сел рядом и начал очищать отверстие пальцем.

– Не пальцем. Там заноза.

Он убрал палец, посмотрел на меня и снова полез пальцем, только с другой стороны.

Нел протянула мне тонкую металлическую спицу.

– Вот.

– Откуда?

– Из коробки.

– Какой коробки?

Она показала на свой рюкзак.

Я уже открыл рот.

– Не спрашивай, – сказала Нел.

Я не спросил.

Спица оказалась ровной и заметно тоньше деревянной оси. Мы продели её через центр колеса, подложили по маленькому пластиковому кольцу с двух сторон и вернули стойки.

Тоф сразу толкнул колесо пальцем.

Оно сделало два оборота.

Он просиял.

– Всё.

– Не всё.

– Крутится.

– Рукой.

– Вода тоже толкает.

Мы поставили его обратно.

Вода ударила в лопатку.

Колесо повернулось на пол-оборота и замерло.

Тоф посмотрел на меня.

Я посмотрел на воду.

– Мало момента.

– Чего мало?

Я махнул рукой.

– Слабо толкает.

– Так воды много.

– Воды много. Скорости здесь мало.

Нел ткнула пальцем в нашу каменную стенку.

– Потому что вы её тормозите?

Я посмотрел выше по канаве.

Перед плотиной вода растеклась шире, поднялась примерно на ладонь и спокойно переливалась через камни.

– Да.

Тоф нахмурился.

– Мы плотину специально делали.

– Зачем?

– Чтобы воды стало больше.

– Её и стало больше. Только она стала медленнее.

Он некоторое время смотрел на плотину так, будто она его предала.

– А если дырку?

– Где?

Тоф уже полез в воду.

– Здесь.

Он вытащил один камень из середины.

Вода сразу пошла через щель узкой струёй.

Колесо дёрнулось.

Ещё раз.

Провернулось почти полностью и снова остановилось.

Тоф вытащил второй камень.

Струя стала сильнее.

Колесо завертелось.

– Есть!

Он вскочил так резко, что сапог ушёл в грязь глубже, и вода перелилась через край.

Нел отодвинулась.

– Ты на меня брызнул.

– Оно крутится!

– Я вижу.

– Каэл, смотри!

Я смотрел.

Пластиковые лопатки мелькали неровно. Одна цепляла воду лучше других, поэтому колесо то ускорялось, то слегка проваливалось. Спица дрожала в стойках. Правая стойка уже начинала крениться.

Колесо крутилось.

Тоф сидел рядом, мокрый по локти, и выглядел так, будто только что запустил реактор.

Мне стало смешно.

– Что?

– Ничего.

– Ты смеёшься.

– Немного.

– Почему?

Я показал на колесо.

– Потому что оно ужасное.

Тоф посмотрел на него.

– Но крутится.

– Именно.

Он подумал и тоже засмеялся.

Нел не засмеялась.

Она уже смотрела выше по канаве.

– Вода опять идёт сбоку.

Плотина пропускала по краю. Пока мы занимались колесом, поток размыл землю между крайним камнем и берегом. Тонкая струйка уходила в сторону, собиралась в маленькую канавку и тянулась к дорожке.

Тоф полез закрывать её руками.

– Подожди.

– Что?

– Землёй не надо. Смоет.

– А чем?

Я оглянулся.

Возле теплицы лежали несколько плоских обломков старой облицовки. Не мусор – их явно сложили отдельно после ремонта.

– Этим нельзя, – сказала Нел раньше меня.

– Почему?

– Там сложено.

Я посмотрел ещё раз.

Да.

Тоф уже встал.

– Возьмём один и вернём.

– Нет.

– Почему?

– Потому что это не наше.

– Камни тоже не наши.

– Камни лежали в канаве.

Он посмотрел на камни.

– Теперь наши.

Нел закатила глаза.

Пришлось искать другое.

Вдоль ограды валялись ветки после ночного ветра. Мы наломали несколько коротких, уложили поперёк размытого края и прижали сверху камнями.

Минуту держалось.

Потом вода нашла щель левее.

Тоф захохотал.

– Она специально.

– Вода ничего специально не делает.

– Эта делает.

Я полез закрывать новый проход.

* * *

Через полчаса вокруг колеса успело появиться всё остальное.

Само колесо стояло в узком проходе посередине плотины. Слева мы оставили сброс для лишней воды, чтобы она не полезла через берег. Справа Нел отвела вдоль кромки отдельный узкий рукав для семенных коробочек.

Тоф уже называл всё это системой, потому что услышал это слово от меня.

Это было её условие.

– Они в колесо попадают.

– Ну и что?

– Застревают.

– Вытащим.

– Я хочу, чтобы они доплывали.

– Куда?

Она показала вниз.

Через двадцать метров канава уходила под узкий деревянный мостик.

– До туда.

Тоф пожал плечами.

– Ладно.

Я тоже.

Потом выяснилось, что её канал забирает слишком много воды у колеса.

– У тебя всё стоит, – сказал Тоф.

– Потому что вы высоко поставили вход.

– Если ниже, вода уйдёт туда.

– Мне и надо, чтобы ушла.

– А мне надо, чтобы сюда.

Они посмотрели друг на друга.

Я сидел между ними по щиколотку в воде.

– Можно сделать заслонку.

– Не надо, – сказала Нел.

– Почему?

– Потому что ты опять будешь делать долго.

Я хотел возразить, но она была не совсем неправа.

– Тогда делим поток.

– Как?

Я начал объяснять.

На второй фразе Тоф уже переставлял камень.

– Не туда.

– А куда?

– Дай.

Я наклонился, поскользнулся на мокрой глине и сел прямо в воду.

На секунду стало тихо.

Потом Тоф согнулся пополам.

Нел закрыла рот рукой, но это не помогло.

Вода была холоднее, чем казалась ногами.

Я встал.

Куртка сзади промокла сразу. Штаны тоже.

– Очень смешно.

– Да, – сказал Тоф.

Нел кивнула.

Я посмотрел на них.

Потом зачерпнул ладонью воду и плеснул в Тофа.

Он даже не попытался увернуться.

Через минуту техническая работа прекратилась совсем.

Тоф брызгался обеими руками. Нел сначала отошла на берег, потом получила случайной струёй по ногам и вернулась мстить. Я пытался использовать каменную стенку как укрытие, пока Тоф не разрушил половину плотины коленом.

Колесо остановилось.

Нел увидела первой.

– Вы сломали.

– Он сломал, – сказал я.

– Ты тоже.

– Я стоял с другой стороны.

– Ты в него водой кидал.

– Это не связано.

– Связано.

Тоф уже снова ставил камни.

– Сейчас починим.

Мы починили.

Потом опять сломали.

В третий раз колесо вообще унесло вниз по канаве.

Тоф рванул за ним.

– Стой! – крикнул я.

Он остановился у поворота.

Дальше канал становился глубже и проходил под защитной решёткой возле служебной дорожки. Колесо ударилось в прутья и застряло.

Тоф дошёл до решётки по берегу и достал его сверху.

– Целое!

– Стойки нет, – сказала Нел.

Одну деревянную стойку действительно унесло.

Мы нашли её метров через пять в траве.

Когда вернулись, возле нашей плотины стоял взрослый мужчина в рабочем комбинезоне агрозоны.

Я его видел раньше, но имени не помнил.

Он смотрел на канал.

Потом на нас.

Потом снова на канал.

– Это вы?

Тоф сразу сказал:

– Да.

Я сказал:

– В основном.

Нел сказала:

– Сначала он.

И показала на Тофа.

Мужчина присел возле плотины и посмотрел на боковой отвод.

– Красиво.

Тоф расправил плечи.

– Спасибо.

– Разбирайте.

Плечи опустились.

– Почему?

Мужчина ткнул пальцем в воду.

– Через час откроют верхний сброс. Если здесь оставите подпор, всё это пойдёт через дорожку.

Я посмотрел на уровень.

– Насколько поднимется?

– Достаточно.

– А если увеличить проход?

Он посмотрел на меня.

– А если не превращать мой дренаж в исследовательский стенд?

Тоф вздохнул так тяжело, будто у него отобрали завод.

– Колесо можно?

– Колесо можете хоть домой унести. Камни вернуть примерно туда, откуда взяли. Решётку не забивать. И вот это уберите.

Он поднял из воды маленькую красную крышку.

Ни я, ни Тоф, ни Нел не признались, откуда она.

Мужчина тоже не стал спрашивать.

Он ушёл вдоль теплиц, на ходу проверяя что-то на браслете.

Мы остались перед плотиной.

– Жалко, – сказал Тоф.

Нел уже разбирала боковой канал.

– Всё равно бы смыло.

– Не смыло бы.

– Он сказал, вода будет выше.

– Мы бы сделали выше.

– Потом ещё выше?

– Да.

Я начал вытаскивать камни.

Тоф помог.

Минут через десять от нашей постройки почти ничего не осталось.

Вода снова шла по обычному руслу. Мы разровняли край, где сами его размыли, вытащили ветки и собрали пластиковые лопатки, потерянную шайбу и кусок шнура.

У колеса треснула одна лопатка.

– Дома заменю, – сказал Тоф.

– Только сделай все одинаковые.

– Они одинаковые.

Я приложил две лопатки друг к другу.

Разница была почти в палец.

Тоф помолчал.

– Это ножницы.

Нел тем временем запустила по воде серую семенную коробочку. Без плотины её понесло быстрее; на повороте она задела ветку, развернулась и всё-таки ушла под мостик.

– Дошла, – сказала Нел.

Вторую Тоф незаметно подтолкнул пальцем.

– Так нечестно.

– Поздно, – сказал он.

* * *

Домой я вернулся мокрый до пояса.

Иса встретила меня в коридоре.

Сначала посмотрела на сапоги.

Потом на штаны.

Потом на куртку.

– Вода была по щиколотку?

– Вначале.

– Каэл.

– Я упал.

– Один раз?

Я снял куртку.

– Не совсем.

Она закрыла глаза.

– В ванную.

– Я могу сначала…

– В ванную!

Спорить было бессмысленно.

Горячая вода показалась почти обжигающей. Пока я отмывал грязь с коленей, Веста сообщила, что Иса оставила сухую одежду за дверью.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Я вытер волосы и оделся.

На кухне Даррен уже был дома и резал хлеб.

Рядом на столе лежало Тофово колесо.

Я остановился.

– Откуда?

– Он занёс.

Даррен поднял конструкцию за спицу.

– Сказал, у меня есть тонкие шайбы.

Он крутанул колесо пальцем. Одна лопатка прошла слишком близко к стойке.

– Цепляет.

– В воде не цепляло.

– Значит, стойку повело, когда высохла.

– Она ещё мокрая.

Даррен потрогал дерево большим пальцем.

– Тогда просто криво собрали.

– Тоже вариант.

Иса поставила передо мной тарелку.

– Сначала еда. Потом чужие инженерные катастрофы.

– Она не катастрофа, – сказал я.

Даррен ещё раз крутанул колесо.

– Пока нет.

Тоф пришёл за ним уже в темноте. Мы вышли к калитке, и он показал кусок тонкого пластика, который собирался пустить на новую лопатку.

– Мягкий, – сказал я.

– Зато режется.

– Его выгнет.

– Посмотрим.

Он сунул пластик под мышку вместе с колесом и пошёл домой.

Глава 5. Знание

Через четыре дня после учебного центра я снова добрался до серой пластины.

Не до самой пластины – её мне домой, разумеется, никто не выдал. Веста открыла запись занятия на стеновом экране, и там появился тот же график: одна сторона образца нагревалась, потом Сена меняла управляющее состояние, и направление переноса тепла поворачивалось вместе с ним.

В первый раз я смотрел на это как инженер: температура здесь, поток туда; условия меняются – поток идёт иначе. Что внутри? Каналы? Фазовый переход? Активная перекачка? Что-нибудь ещё, чего я не знаю?

За четыре дня ответ не появился. Зато рекомендованный Сеной раздел по строению твёрдых тел успел показать неприятную вещь: почти каждое слово по отдельности я понимал, а вместе они переставали быть понятными.

– Веста, верни предыдущий абзац.

Текст сдвинулся назад. Перечитав предложение про колебательные состояния решётки, я ткнул в одно слово.

– Здесь «моды». Что именно имеется в виду?

Веста ответила. Прослушал до конца, вернулся к началу и обнаружил, что теперь мешают уже два других слова.

– Стоп. Не продолжай.

Веста замолчала. Я откинулся на спинку стула.

На заводе всё было проще. Не вообще проще – это было бы смешно говорить о производстве. Но теплопроводность для меня большую часть жизни оставалась величиной из таблицы: материал такой-то, температура такая-то, коэффициент такой-то. Если нужен расчёт – подставляешь число, проверяешь диапазон, учитываешь контакт, загрязнение, толщину стенки и идёшь дальше. Почему у конкретного сплава коэффициент именно такой, а не в полтора раза выше, обычно интересовало материаловеда, а не технолога, которому к пятнице нужно было выпустить партию теплообменников.

Свойством я умел пользоваться. Теперь пришлось разбираться, откуда оно вообще берётся.

– Веста.

– Да, Каэл.

– Мне не нужно ещё одно определение. Покажи, что я должен понимать до этого раздела. Не по возрасту. По зависимости.

Ответ пришёл не сразу. Текст учебного блока исчез, а вместо него появились прямоугольники, соединённые тонкими линиями. Сверху стояло то, ради чего я полез сюда: перенос энергии в твёрдом теле. Ниже расходились ветви.

Структура кристалла.

Колебания решётки.

Термодинамика.

Статистическое описание.

Электронные состояния.

Математический аппарат.

От некоторых прямоугольников уходило ещё по три-четыре линии, потом ещё. Я прокрутил схему ниже. Она тянулась дальше – ещё на несколько экранов.

– Это обязательные разделы?

– Нет. Показаны зависимости для полного курса. Для выбранного тобой фрагмента часть узлов можно проходить на прикладном уровне.

– Какие?

Часть прямоугольников потускнела. Оставшихся всё равно было много.

До этого незнание казалось отдельными дырками: вот термин, которого я не понимаю, вот формула, которую забыл. Теперь передо мной впервые лежал сам размер одной такой дырки – с ветвями, уходившими в области, о существовании которых я ещё вчера не думал. Это раздражало куда сильнее.

Я взял лист и карандаш.

* * *

Лист кончился в тот же вечер, второй – на следующий день. К концу недели Иса запретила раскладывать записи на полу возле двери после того, как сама наступила на страницу с кристаллическими решётками и чуть не уехала на ней в коридор. Пришлось перенести всё на стеновой экран.

Схему Весты я не копировал: она показывала учебную программу, а мне нужна была своя. Начал с того, что уже умел – теплопередачи, теплообменников, гидравлики, базовой механики и институтской математики, в которой после стольких лет без практики обнаружилось больше дыр, чем хотелось признавать.

Возле каждого раздела сначала хотелось написать «знаю» или «не знаю», но такое деление быстро перестало работать. Формулу можно помнить и не понимать, откуда она взялась; вывод – понимать, но не уметь применить; зависимость – использовать десять лет и ни разу не спросить, где она перестаёт работать.

Поэтому пометки получились другие:

могу вывести;

могу применить;

узнаю;

слышал слово.

Последняя категория разрослась первой.

Веста мою схему не комментировала. Если просил материал – давала материал. Если вопрос был слишком широким, отвечала на ту часть, которую можно было определить, или сообщала, чего не хватает в формулировке.

Люди делали иначе.

Сена однажды остановилась возле моей схемы в центре. До этого она проверяла работу другого ребёнка и всё ещё держала его стилус. Пока я пытался объяснить, зачем полез к серой пластине через столько промежуточных разделов, она ткнула стилусом в несколько соседних узлов.

– Этот проходил?

– Да.

– Этот?

– Частично.

Она сместила стилус выше, туда, где от моей линии отходили ещё три ветки.

– А сюда уже зачем залез?

– Мне нужно понять, что там.

Сена посмотрела на стену, потом через плечо – ребёнок за соседним столом уже поднял руку.

– Смотреть можно сколько хочешь. Но ты сейчас на каждом незнакомом слове уходишь вниз за основанием. Там находишь ещё три слова и уходишь ещё глубже. Если так продолжать, через месяц карта станет огромной, а пройти ты успеешь мало. Иногда достаточно пометить, чего именно не понимаешь, принять промежуточный результат как рабочий и идти дальше. Вернёшься к основанию, когда без него действительно упрёшься.

– То есть просто пропускать?

– Нет. Не делать вид, что понял. Это другое.

Она вернула стилус ребёнку за соседним столом и ушла разбираться с его задачей. Ответ мне всё равно не понравился, но через пару недель на карте уже появилось несколько ветвей, которые я впервые оставил помеченными и не стал разбирать немедленно.

* * *

Сначала пришлось разбираться с математикой. На Земле я неплохо считал; для работы этого хватало с запасом. Дифференциальные уравнения, численные методы, матрицы – ничего мистического. Проблема была не в полном забвении, а в том, что память сохранила всё кусками.

Как пользоваться – помнил. Почему некоторые операции допустимы – уже хуже. Доказательства, которые когда-то сдавал преподавателю и тут же с облегчением выбросил из головы, исчезли почти целиком. Местная запись вдобавок отличалась от земной.

Первые дни знакомая вещь регулярно узнавалась через несколько строк после того, как я уже решил, что встретил что-то новое. Сначала это бесило, потом стало смешно, потом снова начало бесить. Отдельный экран с соответствиями обозначений прожил около месяца и почти перестал быть нужен.

За математикой пошла структура вещества, и там оказалось хуже. С устройством атома я был знаком, с кристаллической решёткой тоже. Про дефекты, дислокации, зерно, примеси и анизотропию слышал и кое с чем сталкивался на производстве. Но между «знаю, что в металле есть зерно» и «могу объяснить, как микроскопическая структура меняет перенос энергии» лежал целый пласт физики, который Артём когда-то благополучно оставил материаловедам.

Теперь оставлять было некому, поэтому я читал. Иногда за вечер проходил целый блок; иногда час сидел над двумя страницами и в конце понимал только то, что в начале понял их неправильно. Несколько раз бросал всё и уходил к Тофу.

Однажды Нел пришла сама. Увидела стену в моей комнате и минуту молча читала подписи.

– Ты это всё учишь?

– Не всё сразу.

– А зачем столько написал?

– Чтобы видеть.

Она ещё раз посмотрела на схему, потом опустила взгляд на полку под экраном.

– Я бы убрала.

– Что?

– Это. Мешает.

Она показывала не на карту, а на стопку листов и коробку карандашей, занявшие полку, куда собиралась поставить кружку. Пришлось освободить место. На схему Нел больше не смотрела.

* * *

Перелом случился из-за теплопроводности – самого знакомого слова на всей стене.

В тот день я разбирал простую модель переноса тепла в неметаллическом кристалле. Не серую пластину и даже не материал Федерации – обычный учебный пример, построенный на физике, которую человечество знало ещё до моего рождения на Земле.

На заводе коэффициент теплопроводности был числом. Здесь это число вдруг разобрали на части: способность решётки запасать энергию, скорость распространения возбуждений и эффективную длину свободного пробега до рассеяния. Последний кусок я перечитал трижды.

– Веста, покажи зависимость ещё раз.

На экране вернулась короткая формула кинетического приближения. Я переводил её обратно в привычный язык: если сокращается свободный пробег, падает теплопроводность. Ладно. А что сокращает пробег? Дефекты, границы, другие колебания, примеси.

Прокрутил страницу ниже. Там было ещё одно: различие масс атомов одного элемента.

Химически атомы оставались тем же элементом, электронная структура почти не менялась, а масса ядра была другой. Этого хватало, чтобы колебания решётки рассеивались иначе.

– Подожди.

Веста замолчала. Я вернулся выше, потом ещё выше.

Изотопный состав раньше существовал у меня в голове в основном рядом с ядерной физикой, радиацией и вещами, к теплообменникам отношения почти не имевшими. Теперь имел.

В упрощённой картинке всё складывалось просто: если в одинаковой решётке атомы одного элемента различаются массой, эта неоднородность сильнее рассеивает колебания. При прочих равных свободный пробег становится короче, а теплопроводность – ниже.

Я открыл данные к учебному примеру. Два образца одного кристалла, одинаковая геометрия и одинаковая химическая чистота в обычном смысле. В первом разброс масс из-за смеси изотопов был меньше, во втором – больше. Второй проводил тепло хуже, и разница явно не укладывалась в погрешность.

Таблицу закрыл.

– Веста, не показывай результат для третьего образца.

– Данные скрыты.

– Оставь состав и температуру.

На экране осталось условие. По степени изотопной неоднородности третий образец находился между первыми двумя; температура была той же.

Если моя картинка верна хотя бы в первом приближении, его теплопроводность тоже должна была оказаться между ними. Точной цифры я получить не мог – не хватало параметров и полноценной модели рассеяния, – но направление изменения предсказать мог.

Через пару минут выяснилось, что начал слишком просто. Изотопная неоднородность была только одним механизмом рассеяния; даже если её влияние ослабевало, оставались другие, а их вклад менялся с температурой. Пришлось вернуться к графикам температурной зависимости, сравнить участки и один раз пересчитать всё заново после того, как взял не тот температурный диапазон.

В конце записал диапазон.

– Показывай.

Веста вернула экспериментальные данные. Реальное значение оказалось у самой границы записанного диапазона. Попал я неважно, но направление изменения и примерный интервал уже не взял с потолка.

На цифру смотрел дольше, чем она заслуживала. Потом попытался вспомнить, знал ли это Артём. Не забыл ли? Не встречал ли где-нибудь в институте?

Нет.

Я не знал.

Эту мысль пришлось проверить почти так же тщательно, как расчёт. О теплопроводности я знал больше, чем большинство людей, с которыми учился, и двенадцать лет зарабатывал на ней деньги. Мог по расходу и температурам заметить, что теплообменник начал зарастать раньше, чем это становилось очевидно из обычного осмотра. Мог объяснить молодому технологу, почему красивый расчёт не переживёт грязный цех.

Но вот этого я не знал. Утром – точно не знал. Теперь знал.

Снова открыл третий образец и начал разбираться, почему промахнулся к нижней границе.

* * *

После этого стало хуже.

До сих пор я хотя бы мог обманывать себя, что прохожу программу ради серой пластины.

Теперь мне стало интересно без неё.

Почему один дефект сильнее влияет на перенос при одной температуре и почти исчезает на фоне другого механизма при другой? Почему в одном кристалле теплопроводность растёт при охлаждении, а потом снова начинает падать? Когда классического описания ещё достаточно, а где без квантовой модели уже ничего не собрать?

Вопросы размножались быстрее ответов. Веста не уставала, и в этом было опасное преимущество: человек на двадцатом «почему» начинает смотреть на тебя с ненавистью, учебник вообще не отвечает, если вопрос возник не там, где его предусмотрел автор, а преподаватель может сказать «это позже» и иногда будет совершенно прав.

Веста просто продолжала, хотя не всегда так, как мне хотелось.

Однажды я спросил, почему в конкретной модели времени жизни колебательного состояния хватает для расчёта теплопроводности, если само состояние не похоже на маленькую частицу, летящую между столкновениями. Первый ответ понял только наполовину. Переформулировал – не помогло. На третьей попытке Веста остановилась на самой формулировке.

– В первой части вопроса перенос описан как распространение колебания. Во второй – как движение отдельного объекта. Для этой модели они не равнозначны.

– Покажи.

Она выделила мои собственные слова. И тут дошло: удобную картинку я сам незаметно превратил в буквальную физику. Полвечера ушло не на новый материал, а на исправление одной ошибки в голове.

Это тоже начало мне нравиться.

* * *

Число двести шестнадцать появилось в пятницу. Ничего особенного в тот день не произошло.

Утром я занимался математикой, потом ушёл в центр и полтора часа разбирался с задачами по строению кристалла. После обеда мы с Тофом и Нел таскали доски для его очередной конструкции, к физике твёрдого тела отношения не имевшей. Вернувшись домой, я снова открыл учебный блок.

За ужином Даррен рассказывал Исе про привод на зерновом сепараторе. Слушал я не очень внимательно: в голове всё ещё крутился один график.

– Веста, если уменьшить—

Иса подняла ладонь, не отрывая взгляда от тарелки. Я замолчал.

– Подожди хотя бы пока я жую.

– Я не тебе.

– Я знаю.

Даррен усмехнулся, но в разговор не полез. Иса проглотила, положила ложку и посмотрела куда-то над моим плечом.

– Веста, сколько вопросов Каэл задал тебе сегодня?

Сначала решил, что она шутит.

– С начала суток – двести шестнадцать, – ответила Веста.

Даррен перестал резать хлеб. Иса моргнула.

– Сколько?

Веста повторила число. Быстро прикинул день – не сходилось.

– Ты считаешь уточнения отдельно?

– Если запрос требует отдельного ответа – да.

– А если я прошу вернуть страницу?

– Нет.

– Если спрашиваю значение символа?

– Да.

Иса снова взяла ложку.

– Не продолжай. Я уже поняла.

Даррен покачал головой, снова взял хлеб и вернулся к рассказу про сепаратор. Иса – к ужину. Через минуту разговор уже шёл о том, когда завтра привезут муку.

До того дня мне ни разу не приходило в голову считать, сколько раз за сутки я начинаю фразу с «Веста».

* * *

К середине зимы карта на стене стала бесполезной – не потому, что я всё выучил. Наоборот. Она разрослась так, что связи перестали помещаться на одном экране. Некоторые ветви уже можно было убрать, но почти каждый раз рядом успевало появиться что-нибудь новое.

В конце концов я сохранил карту в архив и оставил перед собой только ближайший кусок. Так оказалось полезнее: разбирал одну область, потом соседнюю; если для следующего шага требовалось отступить назад – отступал, а если промежуточного понимания пока хватало, шёл дальше и оставлял пометку вернуться.

Через несколько месяцев снова открыл запись с серой пластиной. На экране шёл тот же опыт: нагрев, переключение управляющего состояния, поворот направления эффективного переноса.

Как именно это происходило, я всё ещё не понимал. Но сам вопрос выглядел иначе. Раньше у меня было три привычные инженерные версии и пустота за ними; теперь вариантов стало слишком много: изменение спектра колебаний, перестройка доступных состояний, управляемая анизотропия, связь нескольких механизмов сразу – или что-то, чего в пройденных разделах вообще ещё не было.

Доказывать любой из вариантов было пока нечем, поэтому запись я закрыл и открыл другой файл – данные по обычному кристаллу, с которым возился последние два дня. Там как раз была версия, которую можно было проверить.

В этот момент в окно постучали – один раз, потом ещё два. Я повернул голову. За стеклом показалась макушка Тофа; через секунду он подпрыгнул выше и махнул рукой.

Расчёт пришлось сохранить.

– Веста, оставь всё как есть.

– Состояние рабочей области сохранено.

Пока она договаривала, я уже натягивал ботинки.