Текст книги "Повелитель Стихий. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Ленивая Панда
Соавторы: Ярослав Сай
Жанры:
Боевое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
Глава 9
Проснулся я затемно и первым делом прислушался к вискам. Тихо. Вчерашний гул ушёл, все четыре нити стояли на месте, свежие и послушные.
Остальное хозяйство тоже никуда не делось. Ларец под кроватью, архивная папка под подушкой, пластина синего льда в кармане куртки, клинки на стуле у изголовья. Приятно просыпаться богатым человеком.
В подвале левого крыла горела оставленная с вечера лампа. Центурион сидел на бочке напротив кладовой в той же позе, в какой я его оставил, и изображал бессменный караул. Примятая шерсть на боку сдавала его с потрохами.
– Доброе утро, служба. Как арестант?
За дверью в ладонь толщиной завозились, звякнула кадка. Живой. И славно. Имена, графики, точки передачи и приметы «господина» пока что хранились в одной-единственной гладкой голове, так что рубит ее раньше времени не стоило.
Свою двойную порцию мяса Центурион умял за минуту и уставился на меня, не мигая.
– Прибавку заслужить надо, – отрезал я.
У крыльца цитадели меня ждали. Седой кряжистый мужик, тот самый, что позавчера одним окриком разогнал уличных, стоял у ступеней без шапки. Шапку он мял в руках, а серое лицо выдавало, что слова человек готовил всю ночь. Уже вторую подряд.
– Ваша милость… – начал он и завяз.
– Смелее.
– Про слободских я. – Мужик набрал воздуха, как перед прыжком в прорубь. – Люди там смирные, работные. Двадцать лет живут, как велено, лишнего не спрашивают, потому что за лишнее тут быстро укорачивали. Ежели ваша милость чистку затеет… бандюков режьте сколько угодно, заслужили. А работяг с ними не равняйте.
– Звать тебя как?
– Корней.
– И кем ты был, Корней? До всего этого.
– Гарнизонным. Капралом при старом коменданте. – Он глянул мимо меня, на выщербленные зубцы стены. – Из тех, кто остался.
Вот и первый уцелевший с той ночи, про которую Багор рассказывал из своей каморки. Двадцать лет человек прожил в выгребной яме, а спину до сих пор держит по-строевому. Такое дорогого стоит.
– Чистки не будет, капрал. Будет порядок. Через час построй мне перед цитаделью всех.
– А ежели кто не пойдёт?
– Скажи, что новый хозяин расстроится и пойдёт знакомиться сам. В не самом хорошем расположении духа.
Корней прикинул что-то про себя, нахлобучил шапку и коротко кивнул.
– Построю.
Развернулся и зашагал вниз по улице. Лишних вопросов человек задавать не стал. Вероятно, пойдет на роль помощника.
Через час на плацу перед цитаделью стало тесно. Когда-то на этом пятачке строился гарнизон, потом плац годами зарастал кострищами и мусорными кучами. Середину, судя по свежим прогалинам в хламе, люди Корнея успели расчистить ещё до общего сбора.
Слева, ближе к крыльцу, вразвалку расположились бандиты: рож шестьдесят с гаком, тулупы нараспашку, у доброй половины стволы за плечами, и перегаром от этого воинства несло до самого крыльца.
Справа сбилась слободка: платки да ватники, глаза в землю. Между двумя половинами толпы сам собой остался проход шага в три, и по ширине этого прохода о здешней жизни можно было судить точнее, чем по всем амбарным книгам Багра.
Вышел на крыльцо. Разговоры стихли, но с бандитской стороны продолжали ползти смешки. Настроение левого края читалось без всяких проблем – юнец при грамоте покрутится, помёрзнет с недельку да укатит к тёплым печкам, а крепость как жила, так и будет жить.
Страх в этих взглядах тоже был, свежий, после девяти покойников из кабинета. Но дурость и наглость в подобных местах всегда торгуются со страхом на равных.
– Меня зовут Реймонд, – начал я без предисловий. – Король пожаловал мне Вардис со всеми землями. Каждый, кто стоит на этой площади, теперь живёт на моей земле и играет по моим правилам.
– А ежели правила нам не по нраву?
Из бандитских рядов неспешно выдвинулся детина на голову выше меня. Светлый чуб из-под шапки, морда сытая, глумливая. По дороге он сунул недоеденную краюху кому-то в руки и вытер пальцы о чужой рукав. Хозяин рукава послушно стерпел. Тесак детина вытянул из-за пояса ещё на ходу и теперь лениво поводил им из стороны в сторону.
– Ты, ваша милость, не серчай, – детина улыбался всей пастью, играя на публику. – Погостил, побаловался, и будет. Мы тут люди простые, к хозяевам непривычные. Не уверен, что найдем общий язык.
По рядам за его спиной прокатился гогот.
– Звать как? – спросил я.
– Сивым кличут.
– Запомню. Писарю пригодится, для списка.
– Какого ещё списка? – ухмылка на сытой морде стала шире.
– Поимённого.
Клинок сошёл с пояса раньше, чем Сивый додумал вопрос. Нить довернула его в полёте, сердечник взвыл на пробое, и детина осел в наметённый у крыльца сугроб вместе со своей ухмылкой. Тесак воткнулся в снег рядом с хозяином.
Секунды три площадь слушала ветер.
У правого края бандитских рядов чернявый мужик в малахае повёл было ладонь к ремню карабина. Второй клинок сам лёг мне в пальцы, и я просто посмотрел чернявому в глаза. Ладонь вернулась на место. Медленно, палец за пальцем.
– Умница, – похвалил я на весь плац.
По слободской стороне пронёсся общий выдох. Корней на фланге стоял с каменным лицом, только желваки ходили, словно боялся спугнуть счастье, которое ему привалило.
– Возражения по правилам принимаются в таком же порядке, – я обвёл взглядом бандитскую половину. – Ещё желающие?
Бандитская сторона разом сдулась. Кто-то попятился, кто-то с интересом изучал собственные валенки. А вот со слободской стороны на меня уставились во все глаза, и в этих взглядах впервые мелькнуло что-то поживее страха.
– Тогда слушайте правила. Повторять не буду.
Я спустился с крыльца и неторопливо двинулся вдоль прохода между двумя половинами толпы.
– Первое. Силой никого не держу. Кому новая жизнь не по душе, ворота открыты до заката. Уходите сейчас, и уходите с миром. Кто остался, тот подчиняется. Беспрекословно. Как это работает, вам только что показали.
Сугроб с телом Сивого был красноречивее слов.
– Второе. Никакого разбоя на этих землях больше не будет. Кому надо – работой обеспечу. Оплата достойная, получать будете значительно больше чем то, что вы могли получить раньше.
Со слободской стороны робко кашлянули.
– Платить, стало быть… взаправду будут? – подал голос сгорбленный дед из третьего ряда.
– Кристаллами, – подтвердил я.
Слободка загудела. Тихонько, на пробу. За двадцать лет отвыкаешь верить хорошим новостям.
– А Багор-то… где? – осмелели в задних рядах.
– Жив ваш Багор, – успокоил я. – Помогает следствию.
Судя по лицам, слово «следствие» в Вардисе слышали давным-давно, но жути оно нагоняло исправно.
– На этом всё. Кто уходит, шаг вперёд.
С полминуты площадь стояла как вкопанная. Потом слева отделился один, за ним потянулись ещё. Наберётся десятка два, прикинул я, провожая взглядом первых. Скатертью дорога. Новости они, конечно, разнесут по всей округе, только эларии и так знают про меня больше, чем я сам согласился бы рассказать.
Зато кормить на двадцать ртов меньше. Стволов в строю после всех вычетов оставалось сорок с небольшим. И все теперь мои.
Оставшихся я оглядел не торопясь, ряд за рядом. Корней стоял на правом фланге среди стволов, где и положено человеку при оружии. Вокруг него, что характерно, само собой держалось свободное место.
У слободских в первом ряду обнаружился знакомый по вчерашнему обходу мужик с водокачки: плечи в косую сажень, а глаза прячет, будто виноватый. Вчера он единственный из слободских ответил мне прямо, пусть и заученными словами.
Прямота в этой крепости стоила дорого. Такой человек мне подходил.
Шнырь отыскался там, где я его и ждал: у самого угла цитадели, одной ногой уже за углом.
Великим управленцем я никогда не был, чего уж там. Зато менять людей умею быстро. Ошибся, поменял, делов-то.
– Корней, ко мне. Ты, с водокачки, тоже. Звать как?
– Фролом, ваша милость, – пробасил мужик, выбираясь из ряда.
– И Шнырь. Шнырь!
Троица выстроилась у крыльца. Со стороны смотрелось занятно: строевой капрал и амбал в ватнике, а с краю пристроились полтора метра хитрости в тулупе не по размеру.
– С этого часа вы трое отвечаете за крепость. Обязанности у каждого свои. Корней, на тебе караулы, ворота, стены, дозоры. Стволы разберёшь поимённо: кто чего стоит и у кого руки в крови по самые уши. Оружейку перепиши с нуля: сколько карабинов, сколько к ним патронов, что заржавело и требует масла. Списки мне на стол.
– Есть, – Корней вытянулся так, что хрустнуло в спине.
– Фрол. На тебе хозяйство. Кормёжка, дрова, починка жилья, учёт ртов. С сегодняшнего дня горячее два раза в день. Всем, а не только тем, кто у цитадели прописался.
– Дык я ж, ваша милость, больше по воде… – Фрол растерянно оглянулся на слободку.
– Вода тоже хозяйство. Справишься. Начнёшь тонуть, приходи, разберёмся.
– Шнырь, – мужичок вздрогнул и заулыбался всеми жёлтыми зубами разом. – На тебе снабжение. Сегодня же берёшь тягач с санями, четверых людей Корнея и едешь в Кельдор. Список получишь отдельно, и вернёшься по нему до последнего гвоздя.
– Обижаете, ваша милость! Да я в Кельдоре каждую собаку…
– Вот и славно. Теперь главное.
Три кожаных мешочка я приготовил ещё с утра, пока крепость досыпала. Кого ими нагрузить, я тогда ещё гадал. Площадь подсказала сама. Первый лёг в ладонь Корнею.
– Пять кристаллов. Оружейка, тулупы караульным, замки на ворота, масло для ламп.
Второй мешочек принял Фрол.
– Еще пять. Харч, дрова, стекло, инструмент.
– Ваша милость… – Фрол держал мешочек на вытянутых ладонях, как ежа. – Тут же… это ж…
– Это бюджет, Фрол. Привыкай.
Третий мешочек, самый пузатый, повис перед носом Шныря.
– Десять. На закупки.
Площадь ахнула – за десять кристаллов в Кельдоре продавали пол дюжины снегоходов, а в Вардисе на такие деньги, судя по рожам, всю жизнь можно было прожить. Глаза у Шныря заблестели так, что я придержал мешочек за тесёмку.
– С тобой едут люди Корнея. И тетрадь. За каждую кроху отчитаешься, до осколочка. Утаишь хоть крошку, и писарь внесёт тебя во второй список. Сразу после Сивого.
– Да чтоб я! – Шнырь прижал обе ладони к груди. – Да ни в жисть, ваша милость! Могила!
– Смотри, накаркаешь.
Верил я ему через слово, и это ещё щедро. Ну и пусть. Если не попытается свалить, соблазнившись на такой куш, то проверку пройдет. Нет – из под земли достану.
– Всё, разошлись. Работы у всех до заката.
Крепость, двадцать лет пролежавшая мордой в сугробе, наконец зашевелилась.
Денег я не жалел – потенциал у рудника был огромный, и все вложения окупятся с головой. Надо лишь как можно быстрее поставить все на рельсы.
Перед тем, как отправить троицу, отвёл Шныря в сторонку и вручил бумажку. Связи в этом захолустье не было, так что приходилось искать способы.
– Задание особое. В Кельдоре найдёшь телефон и позвонишь вот по этому номеру. Спросишь Герту. Передашь слово в слово, что написано.
Шнырь развернул бумажку и зашевелил губами.
– «Босс велел: „Рысёнка“ на полную, старым составом. Добирайтесь до Кельдора, дальше на восход по старой просеке, вдоль столбов, до крепости Вардис. Работы здесь много, вы нужны», – шнырь почесал под шапкой. – А ежели эта Герта спросит, что ещё за босс?
– Не спросит.
– А ежели пошлёт куда подальше?
– Скажешь, что босс расстроится. Действует безотказно, сегодня утром сам видел.
– И то верно, – Шнырь опасливо покосился на сугроб у крыльца, после чего продолжил. – «Передать Эмилии: жив, здоров, задержится», – он понимающе расплылся. – Зазноба?
– Сестра. Перепутаешь хоть слово…
– Могила, ваша милость! – бумажка нырнула за пазуху и пропала с концами.
Ещё до полудня тягач Шныря с порожними санями ушёл за ворота – солярным рыком распугивая ворон со стен, – и с ним четверо караульных от Корнея при тетради. Двадцать ушедших убрались следом, на паре самых убитых снегоходов: технику получше Корней зажал наглухо, а топлива отмерил впритык до Кельдора. Ни каплей больше.
Сани на рудник, гружённые харчем и тулупами, выкатили сразу после сбора: обещание, данное в штольне, следовало держать.
Вернулись сани уже затемно, при факелах, с двумя десятками бывших рабов, и на эту разгрузку крепость смотрела молча. Серые лица, тряпьё поверх тряпья. У половины были обморожены руки.
Из двух десятков твёрдо на ногах держался один: кряжистый дед, борода веником, уже без сосулек. Глаза у него были злые и живые. Матвеич.
– Стало быть, не соврал, – он оглядел меня безо всякого почтения, как жердь в заборе. – И сани прислал, и надсмотрщиков прибрал. Ну. Что с шахтой решил?
– Все так же, работать будет. Только теперь за плату.
– Тогда пиши меня первым. – Матвеич сплюнул под ноги. – Я полжизни по норам, породу насквозь вижу. А тамошние порядки выучил быстрее, чем хотелось. Такое добро без пригляда оставлять грех.
– Староста штольни, – согласился я. – Оклад обсудим, когда отъешься.
– Я и не голодный, – буркнул он, но по глазам было видно: услышал. И слово «оклад» услышал, и то, что оно означало.
Утро встретило крепость непривычными звуками. У южных ворот стучали топоры: калитку ставили на место, и дед-привратник тыкал колотушкой в петли, руководя с таким видом, будто сам же эту калитку третьего дня и выбил.
У слободки дымил котёл с Фроловой кашей, а на водокачке ровно, по-хозяйски, постукивал движок насоса – Фрол наводил порядок и там.
Центурион к тому времени сдал пост человеку Корнея, стребовал с меня расчёт мясом и завалился дрыхнуть на архивную папку. Смена выдалась долгой.
Корней положил мне на стол первый список: сорок с лишним имен, против трети стояли крестики.
– Эти к делу годные, – пояснил он. – Остальных хоть сейчас в расход, только прикажите.
– Кровожадный ты человек, капрал.
– Двадцать лет копилось, ваша милость.
Крестики мы разобрали тут же, не отходя от стола.
– В расход никто не пойдёт, пока сам не напросится. Годных ставь в караулы и дозоры, по трое: один твой, двое новых. Остальным лопаты и носилки. Крыши в городе дырявые, а на рудник нужна гора брёвен. Кто работает, тот ест два раза в день.
– А кто не работает?
– Тому и котёл не положен. Остальное голод объяснит лучше меня.
– Не станут они, ваша милость, – Корней покачал головой. – Двадцать лет отвыкали.
– А ты напомни. У тебя, я смотрю, хорошо выходит.
К обеду выяснилось, что напоминать Корней умеет. У разобранного дома возле ворот махала лопатами дюжина вчерашних смутьянов, и приставленный к ним караульный откровенно скучал. Двое, правда, упёрлись: люди, мол, вольные, спину гнуть не нанимались. Вольных Корней проводил до ворот тем же маршрутом, что и двадцать ушедших, только уже без снегоходов. Пешком.
После обеда я забрал Матвеича с первой сменой и поехал принимать рудник.
Записывались в смену, к слову, туго. Слободские переспрашивали у Фрола про плату по третьему разу, бандитская масть воротила нос от кайла. Первым крест в ведомости поставил тот самый сгорбленный дед, что на плацу спрашивал про «взаправду». За ним потянулись остальные, и к полудню набралось одиннадцать душ.
В штольне Матвеич ожил окончательно. Прошёлся вдоль забоя, поскрёб ногтем серебристые прожилки. Приговор вышел коротким:
– Жила богатая, хозяйство гнилое. Крепь не меняли годами, на людей плевали. В двух местах переставить, иначе присыплет. И пока леса нет, в дальний забой никого не пущу – я в могилу не тороплюсь.
– Лес будет завтра. Мёртвая роща под боком, и брёвна таскать есть кому.
– Тогда сговоримся, – Матвеич кивнул.
Вот и прекрасно. Шахта заработает со дня на день, город потихоньку чистится от неугодных, деньги на восстановление есть. А уж что делать с чизом я знал без любых советов.
Видимо, моя карьера мастера-артефактора будет развиваться в разы стремительнее, чем я ожидал.
Глава 10
Утро в Вардисе началось с выполненного обещания. Обоз с брёвнами ушёл к руднику ещё затемно: мёртвая роща стояла под боком, сухостой валился с одного удара топора, и к полудню сани обещали дойти до штольни. Матвеич получал свой лес и мог переставлять крепь хоть сегодня.
Я сидел в кабинете смотрителя, пил кипяток с сушёной ягодой из запасов Фрола и предвкушал спокойный день. Обратным рейсом сани должны были привезти первую корзину породы из ближнего забоя.
Чиз. Мой собственный чиз, с моей собственной шахты. Руки чесались добраться до него ещё с того дня, как я увидел жилу.
Вот только планам, как всегда, жить оставалось до первого стука в дверь.
– Ваша милость. Разрешите доложить.
Корней вошёл, вытянулся и уставился поверх моей головы. Уже по одной этой стойке стало ясно: новости дрянь. Хорошие он докладывал, глядя в глаза.
– Давай, выкладывай.
– Ночная тройка с наружного обхода должна была прийти в караулку к смене. Ждём пятый час. Я послал двоих по следу, вернулись пустыми: следы идут до старой просеки, дальше затоптано. Зверь топтал.
– Что за зверь?
– Крупный, ваша милость. След с две моих ладони, когтистый. И это ещё полбеды, – Корней помялся. – Вчера на заготовке двоих недосчитались. Топоры под рощей лежат, воткнутые. Людей нет. Я грешным делом подумал: сбежали. А теперь думаю другое. К роще с обозом я утром четверых со стволами приставил. На всякий случай.
– Хорошо. Дозорные что говорят? Видели кого?
– Видели, – Корней вытащил из-за пазухи мятый листок. Приучил я его всё записывать. – Кошку видели. Серую, под цвет камня. Сидела на гребне за просекой и на крепость смотрела. Где-то с полчаса. Дозорный божится: размером с грузовик. Я ему сперва в ухо дал за брехню, а потом второй с той же смены повторил всё до буквы. Дальше. Птица над дальней грядой клином ходит. Много птицы, тьма. И снег у просеки, старшой третьей тройки говорит, волной шёл. Кто-то, дескать, под ним плывёт.
Справочник Нижних земель я перечитывал столько раз, что бестиарий помнил едва ли не наизусть. Страницы сами разворачивались перед глазами, одна за другой.
Кошка размером с грузовик, шкура под цвет скал. Полагаю, это рекнар. Вот только это охотник горных пиков, а гребни у нашей просеки этой кошке по брюхо, с таких сверху не падают. Настоящие скалы отсюда в дне пути.
Про птиц непонятно, но вот снег волнами – характерная черта для нидусов. Вот только их охотничный стиль – напасть, сожрать добычу и уползти, а не кружить в каком-то конкретном месте.
Единичные случаи может и встречались, но в совокупности с остальными странностями…
– Корней, ты же тут уже долго, – вынырнул я из раздумий. – Часто у вас такое было? Или что-то похожее.
– При мне ни разу, ваша милость. Зверя под стенами за все годы по пальцам пересчитаю. Гиблым это место по другой причине зовут.
Знаю я эту причину. Она сидит у меня в подвале и вздыхает всей тушей.
– Пойдём. Спросим у знающих людей.
В кладовой под левым крылом горела лампа. Багор при нашем появлении завозился на тюфяке, сел и заморгал, щурясь на лампу заплывшими глазами.
Вот только никакой информации, кроме крайнего удивления новостям, Багор не сообщил. Он так же понятия не имел что случилось и что могло послужить причиной этой аномалии.
В том, что это аномалия сомнений не было. Двадцать лет вокруг Вардиса было чисто, потому что хозяевам шахты требовалась тишина. А теперь шахта моя, тишина кончилась, и твари со всех окрестных гряд разом вспомнило дорогу к крепости.
Само, конечно. По зову сердца.
Как эларии управляют тварями я представлял слабо. Но раса, у которой боевые барсы ходят под седлом, как-то же с этими барсами договаривается. Значит, умеют. В теории, могут и с другими.
– Слушай приказ, – повернулся к Корнею. – Наружные обходы отставить. Ворота закрыты, за стену без моего слова ни одна душа. Рудничную смену держать в штольне, обозы только днём и со стволами. Слободку с расчистки снять, поставить на камень: пролом в северной стене заложить в первую очередь. Костров вдоль стен вдвое. Тройки на стенах удвоить, смены короче.
– Есть! – Корней вытянулся, и впервые за утро в его голосе прорезалось что-то похожее на удовольствие. Старый капрал дождался войны, к которой готовился двадцать лет.
– И последнее. Вернётся Шнырь, весь груз с саней сразу ко мне на двор. До последнего гвоздя.
Шнырь въехал в ворота под вечер, с тягачом, четырьмя караульными и санями, гружёнными с горкой. Доски и гвозди, бочки с соляркой, стекло с ламповым маслом, мешки с солью и крупой. Поверх всего этого добра восседал сам Шнырь с видом полководца, вернувшегося из победного похода.
На всякий случай быстро проверил смету. Ничего проныра не утаил, всё сошлось, и Шнырь получил заслуженные пару баллов в свой рейтинг доверия.
– Звонил?
– А как же! – Шнырь понизил голос и перешёл на заговорщицкий полушёпот. – Госпоже Герте передал слово в слово, как велено. Она послушала, помолчала, потом сказала: «Заводимся». И трубку повесила. Ещё, правда, спросила сперва, кто я такой и почему у меня голос жуликоватый. Обидно, ваша милость.
– Просто она разбирается в людях.
Следом за Шнырём, уже в сумерках, вернулись сани с рудника, и мне выгрузили корзину чиза. Бракованные обломки, серые снаружи, с серебристыми прожилками на сколе. Для торговли мусор.
Для меня – золото.
Ночь я просидел в кабинете над брусками. Работа знакомая. Нить воли прогрызает в чизе канальцы тоньше волоса, виток за витком, потом внутрь по капле заливается стихия, контур замыкается, в паз встаёт осколок.
Первый брусок лопнул на середине витка с сухим щелчком: брак есть брак, трещину в глубине глазом углядеть сложно. Второй дожил до замыкания без единой трещины, и я неожиданно поймал себя на том, что улыбаюсь. Работа приносила мне искреннее удовольствие.
Два бруска вышли размером с кирпич и такие же изящные. Контур простейший: воздушный щит, срабатывает от удара, гасит один мощный натиск и просит новый осколок. Чтобы обвесить такими всю стену, чиза уйдёт телега, так что пока обошёлся двумя самыми слабыми точками. Один брусок я вмуровал в калитку южных ворот, второй ушёл в свежую кладку пролома.
Третьей стала носимая пластинка на ремешке, щит от одного удара. У её замыкающего паза, по старой привычке, лёг завиток. Клеймо. Утром я вручил пластинку Корнею с коротким пояснением: сработает сама, потом заменить осколок. Несмотря на кустарщину, Корней от подобной вещи осоловел и до конца дня, по-моему, дышал через раз.
Следующие дни крепость гудела топорами и матюгами. Пролом в северной стене заложили камнем из развалин правого крыла, кладка встала плотно, камень к камню. На воротах сменили засовы, вдоль стен через каждые тридцать шагов встали бочки с огнём. Корней гонял свои удвоенные тройки до седьмого пота.
Спустя пару вечеров в кабинет протиснулся Фрол. Мялся он у порога так основательно, что доски скрипели.
– Говори уже.
– Ваша милость… Болтают тут. – Фрол вздохнул и решился: – Бабы у котла шепчут, будто место здешнее проклятое, а вы его… разбудили. Мол, при Багре твари смирно сидели, двадцать лет тихо было. А новый хозяин пришёл, и началось: люди пропадают, звери под стенами. Я им говорю: дуры, хозяин вам кашу дважды в день, а они своё. И ведь бойцы какие тоже уже слушают, переглядываются.
Хм… Интересно, это случилось само собой? Или же тут есть чей то умысел? Слишком уж складно и быстро всё завертелось.
– Хорошо, Фрол, спасибо за информацию. А позови-ка ко мне Шныря.
Спустя несколько минут проныра скользнул в кабинет, где я его тут же нагрузил новой задачей. И уже к вечеру у меня было имя человека, который об этих вещах говорил чаще других.
Хорек. Мелкий мужичок из ушедшей двадцатки, приполз обратно на второй день: передумал, мол, ваша милость, куда я по морозу, возьмите обратно. Тогда над ним поржали всем двором и поставили на общие работы. А оказалось вон что.
Дождался глубокой ночи. Хорёк квартировал в развалюхе у восточной стены, третьей от угловой башни. Нить воли прошла сквозь стену раньше меня: одно тёплое пятно на лежанке, мерное сонное дыхание.
И подозрительный свёрток под половицей у печки. Со стихией холода внутри.
В помещение я просочился тише собственной тени. Нить прижала спящего к лежанке, моя ладонь легла ему на рот, и глаза Хорька распахнулись в темноту.
– Тихо. Орать бесполезно, дёргаться тоже. Кивни, если понял.
Хорёк судорожно кивнул. Поддел половицу, вытащил свёрток и развернул тряпицу. В лунном свете из окошка блеснула пластина синего льда в бронзовой оправе, с осколком в лунке. Родная сестра той, что я забрал у Багра.
Коллекция росла.
– Сейчас я уберу руку, и мы поговорим. Но сначала вот что.
Вторая нить обвила ему сердце. После эларийского пленника у шахты приём грозил стать рутиной, и об этом стоило бы как-нибудь задуматься на досуге. Мужичок задышал часто-часто, по лицу покатился пот.
– Чувствуешь? Твоё сердце в моих руках, – показательно вытянул ладонь вперед. – Соврёшь, я узнаю. Рассказывай.
И Хорёк рассказал. В целом, ничего особо необычного я не узнал. Беглецов встретили эларии, выбрали «счастливчика» и поставили перед выбором. Либо остаться здесь в виде ледяной скульптуры, либо вернуться обратно в крепость, но уже с пластиной в кармане.
– Про наплыв тварей ничего не говорили?
– Н-нет, – Хорёк всхлипнул. – Я сам б-боюсь. Вашмилость, я же чего… я же жить просто…
Дальше можно было и своим умом. Картинка складывалась ладная, любо-дорого. В лоб меня брать на той стороне расхотелось: восьмерых у шахты им, видать, хватило. Значит, зашли с другого края. Слухи, твари… Месяц-другой, и Вардис пустеет сам, без единого эларийского копья. А по округе пойдёт сказка: Нижние земли чужаков перемололи, дело житейское. Кто там разберёт, отчего сгинул очередной удел.
Чисто работают, сволочи. Даже завидно. Решили напомнить людям, почему в Нижних землях надолго никто не задерживается. Ладно. Напомню в ответ.
– Живи, – я распустил нити. – Пока.
Хорёк переехал в кладовую напротив Багра. Всё же он честно изъявил желание уйти, а что его перехватили эларии – воля случая.
Ждать пришлось недолго.
Этой же ночью я дремал в кабинете, в одежде, с клинками на поясе. Сон шёл рваный, вполглаза.
За полночь одна из двух пластин в моём кармане, хорьковская, кольнула морозом сквозь подкладку. Ожила и позвала. Звала она впустую: хозяин пластины сидел под замком двумя этажами ниже.
Вот только предчувствие говорило о том, что это должен был быть не простой сеанс связи.
Сон слетел мгновенно. Центурион уже стоял на подоконнике, прижав уши, и утробно рычал в темень за окном. Через минуту с надвратной башни заколотили в подвешенный кусок рельса.
Интуиция не обманула.
Главную улицу я пролетел за полминуты, лестницу надвратной взял в три прыжка. Ночь стояла ясная, Буря светилась далеко на востоке, за грядой, и луна заливала равнину до самой просеки.
Равнина жила. Снег шёл волнами, широкими полосами. Полос было больше дюжины. Выше, над грядой, поднималась туча, полностью состоящая из птиц. А по гребню у просеки спускались в низину две кошачьи тени. Лениво, вразвалку, по-хозяйски. Каждая под стать докладу дозорного.
– Слободку в цитадель, баб и детей в подвалы! – Корней уже орал внизу, расставляя тройки. – Стволы на стены! Подносчики, патроны по участкам! Огонь без команды на своём участке! Шевелись, сонные!
Сорок с небольшим стволов рассыпались по стенам, следом потянулись слободские с ящиками патронов. У бочек с огнём заплясали тени, лязгнули затворы. Корней взбежал ко мне на надвратную и встал рядом. Дышал он тяжело, с присвистом.
– Сдюжим, ваша милость?
– Стены ваши, – я размял пальцы. – Остальное моё.
Первая волна дошла до подошвы стены и вскинулась из снега разом, по всей линии. Шипастые головы-буры выгрызали воздух, снег летел фонтанами. Нидусы. Десятки. Стволы ударили слитно, и подошва стены превратилась в мясорубку.
Сверху упала туча.
Шквальники, это были именно они, валились на стрелков молча, сложив крылья. Попасть в такое из ствола сложно даже трезвому и в полдень. Одного бойца сорвало с дальнего участка, крик оборвался за стеной.
Ладно. С птичками придется разбираться первыми.
Серпы ушли веером с надвратной. Смертельный птичий ливень тут же потерял силу, превращаясь в угасающий ручеек, и резко охладел желанием соваться вниз.
Однако останавливаться я не собирался, и не выбирая целей, выпустил вихрь лезвий. От души.
Озеро просело на треть одним глотком, зато небо над крепостью осыпалось сизым градом. Хлопья перьев кружились в свете костров грязным снегом. Одна из нитей попутно смахнула шквальника, зашедшего в спину стрелку на соседнем зубце.
Проблема номер один решена, с недобитками разберутся уже люди Корнея.
Рекнар ударил в ворота всей тушей, прямо подо мной. Брусок в калитке полыхнул, воздушный щит швырнул кошку обратно, и в перекошенную морду уже летел мой клинок. Нить довернула его в полёте точно в глаз. Вторая кошка полезла на восточный участок, вбивая когти в швы выщербленной кладки. Зубцы она перевалила, смела тройку с настила, и серп снёс ей голову раньше, чем когти нашли первого человека.
А потом затрещал пролом.
Свежая кладка держалась из последних сил. Брусок внутри неё полыхнул, разметал первую волну червей и погас: осколок в лунке выгорел дотла. А нидусы пёрли к дыре, волна за волной. Кто-то очень настойчиво объяснил им, где у крепости слабое место. Я скатился со стены и рванул улицей к северной стене.
У пролома было темно: бочки с огнём стояли у целых участков, дыру нарочно держали в тени, подальше от зверьих глаз. Тройка караульных садила в шевелящуюся кашу за кладкой в упор.
– Назад! К цитадели, живо!
Дождался, пока топот стихнет за спиной, кинул одну нить держать расползающийся верх кладки и открыл третью стихию, которую я держал взаперти с самого Тарниса.
Смерть выползала наружу дёгтем: тяжело, нехотя. Серая мгла стекла с ладоней, перевалила кладку и расползлась по снегу за проломом. Черви в ней просто заканчивались.
Тихо, без визга, без запаха крови. Меня передёрнуло от брезгливости и восторга разом – необычное чувство. Первая грань, самая нижняя из граней сродства, слушалась через раз и черпала озеро дырявым ведром, куда жаднее воздуха. Каждый глоток мглы отдавался звоном в висках.
Холод справился бы дешевле и чище. Вот только светить на весь Вардис голубыми глазами я собирался в последнюю очередь.
Первая волна оказалась и последней, и сам бой не занял и десяти менут. Остатки стаи ушли под снег, птичья туча рассосалась ещё раньше. Над равниной повисла тишина, в которой потрескивали костры и кого-то шумно тошнило на восточном участке.
Рассвет показал итог. Туши лежали от ворот до самой просеки: черви кольцами, птица сизыми кучами. У стен возвышались две кошачьи горы.
Сам я к этому моменту держался исключительно на характере и стенке. Ноги стали ватными, по краям глаз плавала темень. Несмотря на скоротечность, выложился я на полную.
Счёт Корней собрал к полудню, на плацу, при людях.
– Убитых один, ваша милость. Захар, из старых, с дальнего участка. Шквальник снял. Раненых трое, все ходячие.




























