Текст книги "Повелитель Стихий. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Ленивая Панда
Соавторы: Ярослав Сай
Жанры:
Боевое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
– Не положено, – сказал я ему вместо приветствия.
– Дык это… – дед насупился. – Порядок должон быть.
Обещанной описи имущества мне, к слову, так никто и не принёс. Видимо, у смотрителя нашлись дела поважнее.
Шнырь поджидал у крыльца. Не удивлюсь, если под ним и ночевал. Увязался следом, а я не гнал: пусть таскается, по нему одному видно больше, чем по всем учётным книгам разом.
За цитаделью, ближе к северной стене, обнаружилась слободка. Дома там стояли целые, дворы мели, у колодца дымила прачечная, и на верёвках стыло на морозе бельё. Люди в слободке водились совсем другой породы: тётки у корыт, пара стариков с лопатами, девчонка с вёдрами, мужик, ковырявшийся в замёрзшей водокачке. Вчерашние новости добрались и сюда: спины при виде меня сгибались сами собой, а глаза дружно уходили в пол.
– Давно тут живёте? – спросил я у мужика с водокачкой.
– Всю жизнь, господин, – мужик разогнулся, но глаз так и не поднял. – Мы по хозяйству. Хлеб печём, воду греем, за скотиной ходим, снег вот чистим. Нам лишнего не велено…
Он осёкся и уткнулся обратно в трубу.
– Не велено чего?
– Болтать, господин. Не серчайте.
Запуганы. Эти люди пекли хлеб на полторы сотни глоток, грели воду и очень старались быть мебелью. Спрашивать их о делах крепости было без толку: мебель не спрашивают, мебель переставляют.
Рядовые у костров знали и того меньше. «Промысел» в их исполнении означал всё сразу и ничего конкретного, а на уточняющие вопросы каждый второй отвечал одинаково: Багор знает, у Багра и спрашивай.
А потом я вышел к грузовому двору.
Располагался он у южной стены, за складами, и от ворот к нему вела отдельная колея: раскатанная, чищеная, в обход главной улицы. Вчера в сумерках я проскочил мимо неё, не глянув: колея ныряла за склады сразу от ворот, а мне тогда было интереснее, кто ударит первым. Зря. Единственная ухоженная дорога во всей крепости, и вела она мимо цитадели, от складов прямиком к воротам.
Сам двор жил своей жизнью. Под навесом двое смазывали полозья и замолкли, едва я подошёл ближе. Из гаража неслась ругань про сцепку, которая «опять, зараза, лопнула», и из распахнутых ворот торчали носы тягачей.
Сани под навесом стояли грузовые, полтора десятка штук. Полозья ухожены, сцепки натёрты. Этими санями работали, много и постоянно.
Для нищей крепости, к которой не ходят обозы, парк солидный. Очень солидный.
Я провёл ладонью по днищу ближних. В щелях между досками серела каменная крошка. Растёр щепоть в пальцах: свежая, рассыпчатая. Этими санями возили дроблёную породу, и возили недавно.
– Куда катаетесь? – спросил я у мужика с цигаркой, скучавшего возле гаража.
– На промысел, – мужик даже не моргнул. – Куда ж ещё.
– Камнями промышляете?
Мужик пожал плечами, отвернулся и заорал в темноту гаража про лопнувшую сцепку. Затем аккуратно исчез в его темноте.
Шнырь за моей спиной тоже вдруг вспомнил про срочное дело и испарился. Со свистом, только пятки мелькнули.
Я отряхнул ладонь и прикинул направление. Колея уходила от двора к южным воротам, а за ними, у мёртвой рощи, лежал правый рукав просеки: накат в три машины шириной, раскатанный полозьями до ледяного блеска. Возят часто и помногу. И возят, выходит, камень.
Из крепости, в которой, если верить книгам, нечего возить, кроме долгов.
Что же вы тут копаете, ребятки?
Вардис, цитадель
Выждав ещё с час с момента не самого приятного знакомства, Багор спустился в подвал левого крыла. Сам, наизусть считая ступени тёмной лестницы. Свечной огарок он запалил только у дальней кладовой, там же натянул рукавицу и, сдвинув бочку с солониной, вынул из ниши свёрток.
В тряпице лежала пластина синего льда в бронзовой оправе. В лунке оправы тускло отсвечивал осколок. Мороз от пластины продирал даже сквозь рукавицу, до самых костяшек.
Вообще-то сеанс связи полагался завтра, по расписанию. Однако тянуть выходило себе дороже – с такими новостями до расписания можно и не дожить.
Мужчина сжал пластину в кулаке. В глубине льда налилась искра, и кладовая отозвалась голосом. Скрипучим, вымороженным. От этого голоса у Багра всегда ныли зубы.
– Говори.
– Господин, у нас проблемы, – Багор облизнул губы. – Несколько часов назад заявился фамильный, которому король передал Вардис. Моих единенных раскидал под ноль. Пока что он еще ничего критичного не видел, однако это лишь вопрос времени.
Из пластины прошипело. Коротко, зло. А потом прорвало – чужая речь хлестнула из льда, резкая, свистящая, сплошные «кх» да «ссэ». Слов Багор в ней не разбирал, но интонацию выучил давно. Точно так же на него орали той весной, когда в полынью ушли сани с грузом.
– Продолжайте работать в обычном режиме, – голос остыл обратно. – График не срывать. Фамильного берем на себя.
Искра в глубине льда погасла. Связь оборвали с той стороны, как всегда, без прощаний.
Глава 8
От грузового двора я вернулся прямиком к цитадели. Снегоход так и ждал у крыльца, вымытый и заправленный. Загадочный доброжелатель продолжал стараться. Хотелось бы верить, что от чистого сердца, только в крепости, где даже привратник с утра держит лицо, я бы на такое ставить поостерёгся.
В комнате я покидал в сумку пару лечебных экстрактов из запасов Ливии Вентор и свёрток вяленого мяса. Центурион дрых поперёк подушки, пузом кверху, задней лапой на архивной папке. Пусть спит, не буду мешать.
У южных ворот маялись двое часовых. Оба переглянулись при виде снегохода, и старший шагнул на колею.
– Ваша милость, вы куда ж это?
– Кататься.
– Так ведь это… – часовой замялся и перехватил автомат, чтоб хоть чем-то занять руки. – Не положено. Гиблые там места, буря рядом, зверьё опять же…
– Крепость чья? – перебил я.
– Ваша…
– Земли вокруг?
– Тоже вашей милости.
– Вот и выходит, что куда ни поеду, везде буду у себя дома. А слова «не положено» на моей земле теперь говорю только я. Уяснил?
Часовой отлип от колеи и посторонился. Створки после вчерашнего так и стояли настежь: чинить выбитую калитку было, похоже, некому приказать. Я газанул в ворота, и в зеркальце мелькнула занятная картина: второй караульный сорвался с места и рысью почесал вверх по улице, к цитадели. Побежал докладывать, родимый. Вопрос только кому.
Хотя чего тут гадать. Список получателей в этой крепости до неприличия короткий.
У развилки перед мёртвой рощей я свернул на правый рукав просеки, и началась та самая дорога, о которой в Кельдоре рассказывают шёпотом. Столбы старой линии проплывали мимо каждые полсотни метров, наст искрился под низким солнцем. Две нити воли привычно щупали снег по обе стороны машины.
Сама колея рассказывала о здешних делах больше любых амбарных книг. Накат в три машины шириной, раскатанный полозьями до ледяного блеска. Через час пути у приметного валуна обнаружилась целая стоянка: гора пустых бочек и чёрные пятна старых костров. Насиженная, годами укатанная. «Дыра мы, ваша милость. Живём промыслом». Ага. Промыслом. Знать бы ещё каким.
Минут через пятнадцать дороги меня начала царапать одна мелочь.
Тишина.
У наезженной дороги всегда есть своя мелкая жизнь: мышиные строчки поперёк колеи да вороньё над объедками стоянок. Всю дорогу эта мелочь исправно попадалась на глаза, а тут как отрезало. Наст лежал гладкий и нетронутый, как простыня в «Аурелии». Стих даже ветер, и единственным звуком на всю округу остался мой собственный мотор.
Очень интересно.
Снегоход я загнал за скальный выступ и дальше пошёл пешком. Тарахтеть мотором под носом у места, которое полторы сотни человек прячут от целого королевства, было бы верхом хороших манер.
С гребня распадок просматривался до последнего сугроба. Колея сбегала вниз и упиралась в чёрный зев, прорубленный в склоне. Рядом горбатился длинный навес, за ним серели отвалы дроблёного камня и две приземистые постройки с дымком над крышами. Шахта. Обжитая, рабочая. В уделе, где по бумагам давным-давно сдохла последняя коза.
Вот только любовался я на неё вполглаза. Тишина внизу стояла звенящая, старательная. Так тихо бывает в комнате, где тебя ждут с сюрпризом.
Спустился на колею и пошёл к шахте прогулочным шагом. Нити скользили по насту впереди, и на двенадцатом метре левая неожиданно ткнулась во что-то плотное. Тёплое и живое, размером с крупного мужика.
Лежало это тёплое под снежной шапкой, намётанной на совесть: с виду она пролежала тут неделю. Затем счёт пошёл веселее: второе тело, третье… Восемь штук тесной дугой обнимали колею с двух сторон. Лежат и ждут.
Чисто работают, черти. Шапки сидят одна к одной, снег поверх целёхонький. И под каждой дышат. Такую укладку я уже видел однажды, у пика Смерти, и с тех пор аккуратные сугробы вдоль дорог вызывают у меня прилив «нежности».
Можно было накрыть всех прямо в лёжках. Только покойники на редкость скупы на подробности, а подробности мне сегодня требовались позарез. Пусть встают. Пусть почувствуют себя охотниками: с высоты падать больнее, а напуганный болтает охотнее.
Человек уж точно. Проверим, как с этим у элариев.
Так что я отыграл беспечного балбеса по полной – вышел на середину дуги и с интересом уставился на шахту.
Сугробы тут же взорвались.
Белые фигуры вымахнули из снега разом, стряхивая с плеч наметённые шапки, и воздух заполнился льдом. Четыре копья пришли в грудь и спину одновременно, пятое летело в лицо, а от остальных накатила морозная волна, разом выстудив воздух.
Голубоватая кожа, белёсые гривы. Эларии. И лёд у них получался плотный, звонкий, грани этак третьей. У широкоплечего справа, пожалуй, даже четвёртой.
Холод меня не тронул, а копья разбились брызгами о барьер воли.
Чужой лёд возле моего сопряжения держал форму неохотно. Стоять под таким залпом с шестой гранью холода примерно так же страшно, как под небольшим снежком. По коже прокатилась приятная свежесть, за шиворот насыпалось крошево. Всё, конец страшной сказки.
На синих лицах проступило что-то человеческое. Недоумение.
Дальше всё заняло пару вдохов.
На первом четыре клинка веером сошли с пояса, и нити развели их по целям. Глифировое напыление продавило вскинутые ледяные щиты: вязко, с натугой, но продавило. Горло, глазница, ещё горло, ямка под ключицей. Четверо осели обратно в свои сугробы.
На втором серп раздёрнул двоих слева, а третьего, дорвавшегося почти вплотную, воздушный таран смял в прыжке и отбросил на валун у колеи. Широкоплечий остался последним и успел вырастить перед собой стену льда в локоть толщиной. Добротную такую.
Нить дёрнула его за лодыжку, и дальше эларий поехал лицом по насту, в объезд собственной стены. Каблук на запястье, пятый клинок к кадыку.
– Лежи, – широко улыбнулся я.
Вот теперь можно было заняться главным вопросом дня. Какого чёрта эларии, хозяева всех здешних льдов, роют лёжки в сугробах ради шахты в моём богом забытом уделе? И что это вообще за шахта?
Я присел рядом на корточки. Вблизи широкоплечий оказался матёрым: белая грива стянута в хвост, поперёк скулы старый шрам. Лежал он подо мной, с клинком у горла, а смотрел всё равно сверху вниз. Талант.
– Поговорим?
Эларий выдал длинную фразу на своём языке. Сплошные «кх» да «ссэ», словно где-то рядом ломали лёд, и тот ругался в ответ. Общий смысл угадывался без переводчика.
– Взаимно, – кивнул я. – А теперь по-человечески. Умеешь ведь, раз ваши с людьми дела крутят.
Молчание. А поверх его белой гривы, на дальнем склоне распадка, шевельнулась снежная шапка. Метров пятьсот до неё, если по прямой. Шапка проползла вверх пару метров, замерла и поползла снова, к гребню.
Наблюдатель. Посаженный выше кольца, подальше от любой драки, с единственной задачей – смотреть и докладывать. Гоняться за ним по целине можно до самой темноты, тем более что пленник у ног немного меня сковывает.
Так что беги, беги. Расскажи своим, как тут теперь принимают гостей. Глядишь, следующую партию убережёшь от глупостей.
– Убей, – проскрежетал эларий. Человеческие слова он выговаривал со скрипом, протаскивая каждое по льду. – Больше ничего не получишь.
– Убить я всегда успею. Начнём с простого.
Нить воли проникла в грудь, обвиваясь змеей вокруг сердца. Мягко, без нажима. Просто обозначил хватку.
Однако элария тут же выгнуло. Зрачки заметались, дыхание порвалось на клочья. Боли тут нет. Просто где-то в груди, в самой сердцевине тебя, лежит чужая ладонь. Лежит и легонько сжимает. Из таких ощущений рождается вера в богов.
– Что добываете? – спросил я.
Пауза. Петля вновь качнула сердце, напоминая о своем присутствии.
– Чиз… – выдохнул эларий.
Что? Вот чего-чего, но подобного я не ожидал услышать.
– И как давно?
– Много зим, – скрежет в его голосе стал глуше. – Дольше, чем ты живёшь.
Тут он, положим, сильно промахнулся, но спорить я поленился.
– Кайлом кто машет? Сами?
Молчание. Ладони у элария были гладкие, без единой мозоли, и оба мы это понимали. Петля сжалась плотнее, уже без приветливости.
– Рабы, – процедил он. – Ваши. Которым повезло меньше твоего.
– А крепость, выходит, у вас на посылках.
– Люди чинят машины. Возят камень на переборку и еду. И новых рабов, когда старые кончаются, – пленник оскалился. – Сами привозят. Своих же.
– Про меня кто шепнул?
– Никто.
Петля качнулась в третий раз, уже всерьёз. Элария скрутило, зубы лязгнули.
– С вечера… – прохрипел он. – С вечера пришла весть. Что в крепости новый хозяин. Велено было встретить всякого, кто сунется на колею.
– Кем велено?
– Толстым, – даже с петлёй на сердце презрения в этом слове хватило бы на весь Вардис. – Люди продаются. Все.
– Не все, – покачал я головой и толкнул клинок.
Быстро. Быстрее, чем он заслужил.
Картинка складывалась паршивая и стройная разом.
Первое. В моём уделе который год пашет рудник чиза, и пашет он на элариев. Вот тебе и «дыра, ваша милость».
Второе. Полторы сотни вардисских «охотников» при этом руднике обслуга: техника, перевозки, харчи и живой товар из проезжих. Вот и весь «случайный товар». Вот и пропавшие обозы с артелью при стволах, которую искал целый гарнизон. Слухи о гиблом месте эта публика раскармливала сама, как свинью к празднику.
Третье. О новом хозяине шахту известили в тот же вечер, как я въехал в ворота, а восьмёрку положили в лёжки на случай, если хозяин окажется любопытным. Знала о моём приезде вся крепость, спору нет. Только вот весточка до элариев за одну ночь долетает либо голубем, либо через персональный канал связи. И на голубей тут снега многовато.
«Толстым велено». Удобно, когда свидетель сам подбирает формулировки.
До шахты я дошёл спокойным шагом. Клинки, умытые снегом, вернулись на пояс, а пояса убитых я перетряхнул по дороге – ледяное оружие да костяные бляхи, только и всего.
От места засады до навеса было метров четыреста, и добрую половину пути колея шла в мёртвой зоне за отвалами. Потому, видать, двое синекожих у чёрного зева штольни и прозевали весь недавний шум: сидели под навесом возле холодной дробилки и резались во что-то по типу костей. Два клинка прилетели к ним раньше, чем упала костяшка.
Надсмотрщики. Теперь по совместительству покойники.
В штольне заворочались. На свет, щурясь и прикрывая глаза ладонями, сразу потянулись люди. Два десятка, может больше.
Тряпьё в несколько слоёв, верёвочные обмотки вместо обуви, серые лица, у половины обмороженные скулы. Из глубины горы тянуло тёпло – печи там топились. Рабочий инструмент берегли.
Вперёд выбрался кряжистый дед с бородой в сосульках.
– Ты… с гарнизона, мил человек? – голос у него дрожал и рвался. – Искали нас?
– Искали, – сказал я. Гарнизон и правда искал. Ну а про то, что нашёл он только снег и давно закрыл дело, уточнять было ни к чему. – Артель?
– Была артель… – дед сглотнул. – Семеро нас было, трое остались. Обозные ещё, купеческие. А ты, стало быть… один, что ль?
– Один. Мне хватает. Слушайте сюда, мужики. Я новый владелец этих земель, крепости и, как выяснилось час назад, вашей шахты. Надсмотрщиков больше нет. Работы кончились. Пока не могу вас отсюда забрать, так что просто сидите тут в тепле, топите печи, завтра отправлю к вам кого нибудь с санями и жратвой.
Они смотрели на меня, как смотрят на говорящую рыбу. Потом из-за спин протолкался жилистый мужик с сорванным до хрипа голосом:
– Не слушай его, Матвеич. Подсадной. Синие такое уже устраивали – посулят волю, а после глядят, кто первый дёрнется.
– Двое ваших синих лежат под навесом, – мотнул головой в сторону. – Сходи проверь. Я подожду.
Мужик сходил. Обратно он шёл медленно, то и дело оглядываясь на навес, а у штольни молча встал за дедово плечо и до конца разговора смотрел на меня уже совсем другими глазами.
Дед пожевал губами и выдал главное:
– А… куда ж нам идти-то?
– Никуда, – согласился я. – Мне еще надо утрясти кое-какие дела, после чего разберусь с вами.
Вести уже бывших рабов в крепость пока не стоило. Для начала надо установить в Вардисе полный порядок, и потом уже разбираться с размещением людей.
Перед уходом я всё же заглянул в штольню. Фонарь у входа выхватывал бревенчатую крепь и чёрную породу, а в черноте наискось шли тускло-серебристые прожилки. Точь-в-точь бруски, которые Тобиас когда-то выкладывал передо мной рядком, один к одному.
Чиз. Особое дерево, прекрасно впитывающее и хранящее силу любых стихий. Помню, ещё удивлялся, с чего это «дерево» выглядит настолько необычно.
А оно вон что. Лес. Древний лес, который гора подмяла под себя и давила так долго, что от дерева осталось одно название. Окаменевшие стволы лежат жилами в породе, и каждая такая жила стоит как хороший дом в столице.
Тобиас в своё время добыл для меня десяток болванок с лицом человека, выносящего их из королевской сокровищницы. Тут этих десятков были сотни.
У навеса в ящиках ждали отобранные куски с прожилками. Один, размером с ладонь, перекочевал ко мне в карман. Образец. Ну и сувенир: должен же хозяин иметь что-то с собственного рудника.
Обратно в Вардис я возвращался огородами.
Снегоход я оставил в чахлом редколесье в паре километров от стен, а остаток пути прошёл дугой с севера, по целине, подальше от наката и часовых на южных воротах. Причина простая: узнай Багор о моём возвращении на полчаса раньше срока, и самое интересное успело бы сгореть в печке вместе со следами самого толстого.
К северной стене я вышел в ранних сумерках. За слободкой кладка осыпалась ещё при дедах, и в прорехе намело удобный сугроб. Через него я и вошёл в собственную крепость, как вор. Смешно, конечно. Зато тихо.
Слободка встретила запахом хлеба и стуком колуна. Две работницы у колодца проводили меня взглядами, и рты у обеих захлопнулись сами: «лишнего не велено».
Удобная местная привычка. Сегодня она играла мне на руку.
У крыльца цитадели маячили двое часовых. При виде меня оба сделали каменные лица и уставились куда-то поверх моей головы, старательно изображая предметы мебели. После девятерых в кабинете крепость, похоже, выбрала одну тактику на всех: сидеть тише сугроба и ждать, чья возьмёт. У угла мелькнул было Шнырь, просиял всем набором жёлтых зубов и испарился раньше, чем я успел открыть рот. Вопрос, где сейчас остальные семьдесят стволов Вардиса и чего они ждут, я отложил на завтра. На сегодня у меня был расписан один жирный клиент.
В цитадели пахло воском и остывшей печью. Центурион поднял голову с папки и вопросительно муркнул.
– Идём, – сказал я. – Есть работа по профилю: рычать и выглядеть страшно.
Кабинет Багра оказался пуст. Чай в кружке подёрнулся мутной плёнкой, печь давно прогорела. Дверцы шкафов стояли нараспашку, а на полу белел забытый лист: обрывок ведомости со столбиком дат и галочками против каждой. Лист перекочевал ко мне в карман. Смотритель собирался, и собирался в спешке. Вопрос только один: успел или прячется.
С лестничной площадки я спустил нить в подвал левого крыла, и на пределе её пятнадцати метров она зацепила тепло. Крупное и потное.
Прячется.
В висках к тому времени ощутимо гудело: нити висели на мне с самого рассвета, и до утра новых можно было не ждать. Ничего. На одного толстяка оставшегося арсенала хватит с запасом.
В дальней кладовой Центурион упёрся взглядом в стеллаж с пустыми банками и зарычал. Спасибо, пушистик.
Легкое усилие, и стеллаж отъехал вбок вместе с куском дощатой обшивки, и за ним открылась каморка.
На бочонке, в обнимку с окованным ларцом, сидел Багор. Рядом стоял туго набитый мешок, у ног горела свечка.
– Ваша милость! – смотритель подскочил с прытью, удивительной для его центнеров. – А я тут, дык это… ревизию провожу! Имущество переписываю, стало быть!
– Да я так и подумал, – согласно кивнул я.
– А это… – Багор проследил мой взгляд на мешок и увял. – Тёплые вещи там. Зима, ваша милость.
– Багор. – Я присел на бочку напротив. Центурион устроился в дверях, облизнулся и смерил хозяина каморки гастрономическим взглядом. – На колее к югу лежат восемь элариев. У штольни ещё двое. Спрашивать теперь буду я, и настроение у меня после такой прогулки поганое. Что за рудник?
– Какой рудник, господин⁈ – глазки утонули в щеках, руки всплеснули сами собой. – Знать не знаю никакого рудника! Промысел у нас, зверя бьём…
Нить прошлась по стенам каморки и за бочкой с солониной у дальней стены наткнулась на холод. Знакомый, эларийский.
За бочкой, в нише, лежал свёрток. Промасленная тряпица размоталась легко, и на свет выплыла пластина синего льда в бронзовой оправе, с осколком в лунке.
– Продолжай, – предложил я, покачивая находку на ладони. – Про «знать не знаю» у тебя убедительно выходило.
Багор смотрел на пластину, и воздух выходил из него, как из проколотого бурдюка. Плечи осели, щёки обвисли. «Ваша милость» кончилась.
– Заставили, – глухо сказал он. – Эларии, будь они прокляты. Лет двадцать тому. Пришли ночью, полкрепости вырезали. Тихо, без единого выстрела. А после ихний главный собрал уцелевших и предложил: работаете на шахту и живёте.
– И вы двадцать лет работаете.
– А куда деваться, ваша милость? Куда⁈ Рудник-то по всем бумагам заброшен ещё при прежнем уделе, его и в ведомостях нету. Хоть криком кричи. До короля далеко, а синие вот они, за стенкой.
Складно. Только сделки такого размера редко начинаются с резни, чаще с подписи. Кто и что здесь подписывал двадцать лет назад, стоило выяснить отдельно.
– Чем платили?
Багор замялся на один вдох.
– Кристаллами… – Взгляд его сам собой съехал на ларец. – Ну и чизом, бывало. Браком, обрезью. Мы её в Кельдор возили. Тихонько.
Вот и ответ, откуда у нищей крепости новое крыло и кованый козырёк.
– График?
– Сани с харчем послезавтра, ваша милость. Породу назад заберут. У них всё строго, поставки, сроки… Той весной сани с грузом в полынью ушли, дык господин ихний такое устроил… – Багра передёрнуло всем телом.
– В рабы им людей кто поставлял? Тоже «куда деваться»?
Багор уставился в пол. Красноречивее любого ответа.
– Про меня доложил ты. Ещё вечером, по этой вот ледяшке. Караульный, что утром рысил с ворот докладывать о моём выезде, мог не торопиться: восьмёрка лежала в сугробах с рассвета.
– Велено было… – прошептал он. – Про всякого нового человека, сразу. Они сказали: сами разберёмся, вы работайте… Я ж думал, вы это…
– Что я к вечеру закончусь, – кивнул я. – Понимаю. Обидно вышло.
Пластина отправилась ко мне в карман. Остальное Багор выложит на досуге: имена, графики поставок, точки передачи груза и приметы «ихнего» господина. Спешить этому человеку теперь некуда, причём долго.
– Встал, – сказал я. – Пошли. Подберём тебе покои.
Ларец и мешок Багор сгрёб было с собой, но у лестницы обе ноши перекочевали ко мне.
– А это… – начал он и осёкся под моим взглядом.
– Вещественные доказательства.
Покои нашлись быстро: соседняя кладовая с глухими каменными стенами и дверью в ладонь толщиной, засов родной. Внутри обнаружились початый бочонок солонины да кадка воды. С такими припасами сидеть можно до весны.
Багор вполз внутрь и осмелился на последнее:
– А… кормить-то будут, ваша милость?
– Солонина есть, вода есть. Считай, полный пансион.
Засов лёг в скобы, стеллаж подпёр дверь снаружи. Центурион запрыгнул на бочку напротив и обернулся хвостом. Дверь кладовой он взял под надзор с видом существа, готового нести службу сутками. За двойной паёк так уж точно.
– Пост принял, – согласился я. – С меня мясо.
Наверху, в кабинете, я разложил добычу на столе. Кусок чёрной породы лёг поверх амбарной книги с её слёзной «пылью со шкур», серебристые прожилки поймали свет лампы. Рядом встала пластина синего льда и ларец Багра. Под крышкой ларца обнаружились кристаллы в четыре плотных ряда и тощая тетрадка, исписанная столбиками цифр. Недоимка в двести восемьдесят кристаллов на глазах превращалась из долговой ямы в мелкую строку расходов.
А главное, у меня теперь есть собственный рудник с чизом.
Класс.
Осталось уточнить сущую мелочь: что по этому поводу думают его прежние хозяева.
Неизвестно где
Свет приходил сюда сквозь толщу льда, размытый, без теней. В этом свете, на полу пещеры, стоял на одном колене разведчик. Голову он держал низко. Так низко, как позволяла шея.
– Семерых за два удара сердца, старший. Я видел с гребня. Копья Ссарха он стряхнул, как пыль. Наш лёд для него… – разведчик запнулся, подбирая слово. – Ничто. Он стоял в середине залпа и даже не шелохнулся.
Старший сидел у ледяного стола. Молчание тянулось долго.
– Семерых. Где Ссарх?
– Взят живым. Человек говорил с ним, долго. Чем кончилось, я не видел – уходил.
Пальцы старшего сомкнулись на краю стола, и лёд под ними хрустнул.
– Значит, о жиле он уже знает. Что ещё?
– От него давило, старший, – разведчик сжался, но договорил: – Как от Высших.
– Не пори чушь. – Голос старшего лязгнул треснувшим льдом. – Стоял бы там Высший, ты бы оттуда не уполз вовсе. Дальше.
– Больше ничего, старший.
– Зато у меня есть. – Старший поднялся, и света в пещере поубавилось. – Толстый не вышел на связь в свой срок. Такого не случалось двадцать зим. Крепость мы тоже потеряли. – Он говорил медленно, и от каждого слова у разведчика подрагивала грива. – Жилу я не отдам. Но прямой клинок об этого человека уже сломался. – Старший долго смотрел в ледяную стену. – Хорошо. Возьмём иначе. Хитрее.
Разведчик рискнул поднять голову.
– Стоит напомнить людям, почему на территории Нижних земель никто не рискует задерживаться надолго.




























