Текст книги "Письма о прекрасном (СИ)"

Автор книги: Leenanello Zairnaber

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– Доброе утро, милая, – не оборачиваясь, пропела мама.

В ответ я лишь покрепче обняла ее. Я просто обожала ее голос, особенно, когда она пела. Даже, когда она просто нараспев разговаривала. Я тоже обладала голосом, но до мамы мне еще очень далеко.

– Садись за стол, оладьи уже на подходе, – проворковала мама и грациозным движением поставила тарелку на стол.

Она сегодня была в отличном настроении. Мне большего и не нужно. У мамы часто бывают перепады настроения, в такие моменты она, как никогда, нуждается в поддержке. Снова вдохнув приятный запах ванили и шоколада, я улыбнулась.

Только когда я повернулась лицом к столу, улыбка моя померкла. Томас сидел за столом и смотрел на меня. Надо же, я успела забыть про вчерашнюю стычку. Ну, что ж, выражение лица брата вернуло меня в реальность.

Я села на стул напротив Тома и уткнулась носом в тарелку.

– Так, – проворчала мама, мед будто испарился из голоса, и она снова превратилась из милой пчелки в допытливую осу. Тем не менее, морщинка на лбу явно была наигранной. – Что между вами произошло?

– Ничего! – хором ответили я и Том, инстинктивно повернувшись друг к другу.

Когда наши взгляды встретились, на меня напал приступ безудержного смеха. Том тут же присоединился ко мне. Когда мы смогли хоть немного успокоиться, мама прихлопнула в ладошки.

– Обожаю вас, – она ладонью растрепала шевелюру Тома и потрепала меня за щеку, словно нам было лет по десять.

Я тут же указала на брата пальцем:

– Ты похож на чучело! – я злобно расхохоталась.

– Что это у тебя на щеке? Свекла? – съязвил брат, попутно отправляя оладьи в рот.

Наш конфликт этим и был исчерпан.

Шпыняя друг друга, мы, на самом деле, показывали насколько друг друга любим, ведь у братьев и сестер не принято говорить об этом напрямую. Мы можем отрицать все, но в такие моменты, когда кажется, что все вернулось на круги своя, когда кажется, что мы снова дети и что нам по-прежнему десять, отрицать просто навсего нечего. Все, что я наговорила вчера, становится неважным, ведь, на самом деле, я готова стоять за брата горой и никогда не смогу предать его.

Есть одна непреложная истина – я люблю своего брата.

Покончив с завтраком, я решила привести себя в порядок, уверена, видок у меня был тот еще – мало того, что на мне был вчерашний сарафан, так еще и волосы запутались в единый ком. Есть одна главнейшая сложность во владении длинными волосами – их не стоит оставлять без присмотра. Не заплел косу или не убрал их на ночь – пиши пропало, на утро ты их не распутаешь.

Я с трудом отыскала старые джинсовые шорты и цветастую блузку, доставшуюся мне еще от мамы, и, отправившись в ванную, одела их. Едва я вернулась в комнату, на глаза мне бросилась довольно объемная белая коробка, лежащая на моей кровати. Странно, что я не заметила ее сразу. Оставив бестолковые попытки распутать волосы, не прибегая к помощи воды и расчески, я осмотрела коробку. На ней лежал небольшой листочек.

Осмотрев ее, я тут же прыснула. На бумаге был нарисован человечек со сложенными, словно в мольбе, ручками, а снизу коряво подписано «Прости. Мне очень жаль.» Не трудно было догадаться, от кого сие произведение искусства – брат никогда не отличался навыками рисования.

Я бережно отложила записку на столик и открыла крышку коробки. В ней были совершенно новые баночки с проявителем, катушки, пленки и прочая мелочь, необходимая мне для проявки фотографий.

– Том, да ты издеваешься… – выдохнула я, когда достала со дна коробки укутанный в слои пленки совершенно новый фотоаппарат.

Я едва не завизжала, когда осознала, что это та самая модель, о которой я тайно грезила. Я тут же прижала фотоаппарат к груди и запрыгала на месте.

– Нравится? – в дверях, прислонившись к косяку, стоял Томас.

Я повернулась к нему. На лице его играла усмешка.

– Ты шутишь? – я рванула к нему и обняла со всей своей силы. Брат немного смутился, но обнял меня в ответ. – Это самый лучший на свете подарок! Ты даже представить себе не можешь, насколько я рада! Теперь даже под страхом смерти никто не сможет отобрать его у меня!

– Я рад, что тебе понравилось.

Я рассталась с фотоаппаратом всего на секунду, чтобы накинуть кофту поверх блузки, а затем, гордо прошествовав мимо брата, отправилась на улицу.

– Я в лес, – в ответ на немой вопрос брата, я продемонстрировала аппарат, едва не уронив его, но успев перехватить на лету.

– Ри… – пораженно развел руками Том, качая головой.

– Прости, – пристыженно пожала плечами я, состроив гримасу. Я покрепче прижала фотоаппарат, напоследок крикнув. – Вернусь поздно.

Едва я вышла за порог, как ноги сами понесли меня в сторону холма. Это было еще одно мое излюбленное место. Идти до него чуть больше двух километров, но поскольку бегаю я весьма недурно, уже через десять минут я была на месте.

Сегодня было душно. И даже ветер на вершине холма не дарил прохлады, скорее даже наоборот, руки и ноги начали противно щипать. С этого холма открывался вид на океан, просто захватывающий дух. Вдалеке виднелась черта городка. Весь холм покрыт древними соснами, которые покачивались, издавая устрашающие звуку, кроме восточного склона, откуда и открывался вид. Если подойти на самый край склона, то можно увидеть скалы, темно-серые глыбы которых постоянно появлялись и исчезали в набегающих и отступающих волнах.

Я присела на краю холма туда, где начинается каменистый склон. И закрыла глаза. Впервые за два дня мне представилась возможность подумать. Я вдыхала приятный соленый воздух океана и думала на тем, как именно обернется для меня моя ложь. Я нарушила все правила мамы, но, как бы то ни было странно, не ощущала угрызений совести.

Вчера случился мой первый поцелуй.

Первый…

Я нежно прикоснулась рукой к губам, и они сами по себе расплылись в улыбке. Как бы я себя ни грызла, это того стоило. Но мне было страшно… Однажды, мама сказала, что любовь может излечить тебя, а может и смертельно ранить, и, что, если поддашься этому чувству всего лишь раз, потом уже не в наших силах будет остановить это. Если тебе повезет, и любовь подарит излечение – ты будешь цвести на глазах, но если же она ранит, на сердце останется шрам, который не излечишь ни лекарствами, ни временем.

Джексон. Стоило мне сейчас закрыть глаза, как его образ появлялся в голове. Дома, под страхом раскрытия, я даже думать о нем себе не позволяла, – слишком многое стояло на кону. Если обо всем узнает мама или Том, то я даже представить не могу последствия.

Я открыла глаза и краем взгляда заметила какое-то темное пятно вдали, у заброшенного пирса. Кто-то, пожалуй какой-то паренек, сидел на ветхих деревяшках и болтал ногами в воде. Это показалось мне забавным, поэтому я сделала снимок, хоть он и был где-то далеко. Неожиданно фигура пошевельнулась и… Я едва не уронила фотоаппарат со склона. Неизвестный помахал мне.

Я пригляделась и узнала фигуру неизвестного.

– Джексон… – я почувствовала, что сердце пропускает удар.

Оно билось так медленно и мучительно, что каждое сокращение причиняло боль. Я даже уже начала беспокоиться, что у меня сейчас может случиться приступ, но эта боль была такая приятная. От нее по всему телу пробегали тысячи электрических разрядов.

Не знаю откуда взялись силы, но я помчалась навстречу ему, рванув к северному спуску. Склон помогал мне разогнаться. От скорости я едва не налетала на деревья, растущие тут и там, но я совсем не беспокоилась о них.

В те времена я даже не думала о том, что совсем его не знаю, и что он так свободно завладел моим сердцем. Я просто отдалась полностью без остатка этому чувству. Я тонула в океане собственной лжи. День за днем.

День за днем. Проходили дни и ночи. Сначала прошел июнь, затем июль, а потом и август.

Мы виделись каждый день по ночам на побережье, лежали на песке, молча смотрели на небо и считали упавшие звезды. Моя голова неизменно покоилась на его груди, а его руки нежно прижимали меня к нему еще крепче. С каждым месяцем, что проходили так быстро, в Джексоне происходили перемены. Он становился все мрачнее с приближением осени. Но тогда я была слишком слепа, чтобы заметить это.

И мы по-прежнему ничего друг о друге не знали.

Настал сентябрь. Время правды, как теперь я называю его. Дверцы моего шкафа скелетов не выдержали груза и однажды выплеснули все разом. Под волной неожиданной правды не смогли устоять никакие чувства.

***

Дом стих, как вся семья отправилась спать. Вот только не вся. Я как всегда пристроилась на подоконнике в готовности в назначенное время рвануть на пляж. Прошел уже час, и поэтому я уже была наготове. Я одела тонкий голубой свитер и удобные черные брюки, которые не мешали мне бегать быстро – сентябрь вышел на удивление холодным.

Как только настала полночь, я перепрыгнула через подоконник и, медленно перешагивая по карнизу, спустилась вниз. На улице было прохладно и влажно – щиколотки в траве тут же взмокли.

Когда я добралась до пирса, Джексон уже сидел на песке. В тусклом свете луны я заметила морщинку, которая пролегла промеж его бровей. Я присела рядом с ним. И так же посмотрела на волны, которые только чудом не добирались до нас.

Джексон еще не смотрел на меня. Я положила руку в его ладонь, но с его стороны не было реакции. Уголки его губ дрогнули, будто ему было противно, а затем его рука чуть дернулась, хоть даже и не сдвинулась с места.

Неужели, тогда я вызывала у него отвращение?

– Что-то случилось? – спросила я, подавляя тревогу.

Я убрала руку, сцепив ладони в замок, и подула на них, пытаясь согреть.

Джексон еще немного помолчал, действуя мне на нервы, а затем выдал:

– Я уезжаю.

Волна странного облегчения напала на меня.

– Надолго? Когда ты вернешься?

Я повернулась к нему и чуть наклонилась вперед, чтобы заглянуть ему в глаза, в которых мелькнула боль.

– Эсма, ты не поняла меня, – его голос дрогнул, и он тут же замолчал. – Я уезжаю навсегда. Мы никогда больше не увидимся.

Я почувствовала, что из меня выбили весь воздух

– Нет, нет, нет, – я взяла его руки в свои и крепко сжала их. – Должен быть хоть какой-то выход!

Джексон покачал головой.

Нет. Так не может все закончиться!

– Я поеду с тобой. – уверенно проговорила я, уставившись на воду.

– Эсма… – он выдохнул, в его глазах все еще было сожаление.

– Я поеду с тобой. Куда угодно.

Он что-то хотел сказать, но я резко вскочила с песка.

– Я сейчас же вернусь. – я рванула в сторону дома. – Только дождись меня. Дождись.

Я добежала до дома за доли секунды. Странное чувство полностью вытеснило рассудок из моей головы. Я вошла в дом через главную дверь, не заботясь о том, что меня могут услышать. Я сразу поднялась на второй этаж и достала из кладовки старый ранец Томаса, а затем раскрыла шкаф.

В стороны комнаты раздались тихие шаги, но я на их не обратила внимания.

– Господи! – я услышала голос мамы. – Айрин, милая!

Я не обратила на нее внимания. Сейчас я не понимаю, как могла так поступить с ней. Откуда во мне столько равнодушия?

– Ты куда? – в голосе мамы звучала едва прикрываемая истерика.

Я по прежнему молча кидала вещи в ранец. Мама побежала из комнаты. Краем уха я услышала голос брата и плачущий голос мамы. Это один из самых ужасных звуков в моей жизни., но я все равно продолжала искать вещи.

– Томас! Останови ее… – мамы рыдала в голос. – Не дай ей уйти, прошу тебя!

Неожиданно кто-то грубо схватил меня за плечо и резко развернул к себе.

– Что. Ты. Творишь. – процедил сквозь зубы брат.

В его глазах было столько гнева, что я сжалась под его взглядом.

– Отпусти меня, Том, – прошептала я.

– Никуда ты не пойдешь, пока не дашь нам понять, что происходит.

Я покачала головой и прижала к себе ранец с одеждой.

– Я не могу сказать вам. Я должна уйти.

Мама присела на край моей кровати и опустила голову на руки.

– Она влюблена, – проговорила она, словно приговор. – Она уходит не одна.

Томас уставился на меня, словно ожидая, что я буду все отрицать, но я и не собиралась.

– Я знаю, каково это и лишь могу попросить тебя не делать этого, – мама подошла ко мне и взяла за руку. – Ради меня, ради своего брата…

В глазах мамы было столько боли, что я бросила ранец на пол и крепко обняла ее.

–Хорошо, я не уйду. Обещаю, – прошептала я сквозь слезы.

Я подняла ранец с пола и бросила его в шкаф.

– Оставьте меня одну, пожалуйста, – взмолилась я. – Я никуда не уйду. Завтра утром вы увидите меня, мирно спящей на это самой кровати. Я клянусь вам. Я не уйду.

Мама ушла из комнаты, крепко сжав мою руку.

– Я поговорю с тобой завтра. Сейчас не время, – зло процедил Том, а затем закрыл дверь.

Я тут же присела на кровать и обхватила голову руками.

На что же я сейчас пойду?..

Я открыла шкаф, достала ранец, надела его на плечи, а затем, открыв окно, перелезла через подоконник.

***

Небо оставалось все еще таким же темным и мрачным, ни единой звездочки. Я добежала до пирса и остановилась. Вокруг ни души. Давящая на уши тишина, смешанная со звуками волн.

Ноги подкосились. Я упала на землю, и горячие слезы потекли по потным щекам. Неожиданно передо мной возник Джексон. Я не видела его лица – оно было скрыто в тени.

– Ты дождался меня! – воскликнула я и тут же повисла у него на шее.

Он не обнял меня.

Он не хотел, чтобы я вернулась. Тогда почему же ждал?

– Ты не можешь пойти со мной, – отчужденно проговорил он.

– Но… почему? – сил не было совсем, поэтому я лишь едва слышно шептала.

– Потому что… – он глубоко вздохнул. – Потому что я помолвлен, Эсма. Едва ли не с детства. Я не могу взять тебя, потому что еду…

Он замолчал, но я ничего не говорила. Я молчала. Сердце молчало. Казалось, что даже волны смолкли. Наступила полная тишина.

Он что-то сказал, и неожиданно я вскочила с песка. Я кричала ему такие вещи, от которых даже сейчас, спустя два года тошно. Я толкала его от себя и все равно кричала. Я хотела превратить свою ненависть в крик.

Но не было ненависти. Была лишь боль и пустота. Когда мой голос охрип, я убежала прочь. Я не разбирала пути. Легкие жгло. Я споткнулась о мелкие камешки и упала, ударившись о камни. По левому виску потекла горячая струйка. Из моей груди доносились тихие всхлипы. Я надеялась, что когда закончатся слезы, пройдет и боль. Но нет…

Любовь может излечить тебя, а может и смертельно ранить, и, если поддашься этому чувству всего лишь раз, потом уже не в наших силах будет остановить это. Если тебе повезет, и любовь подарит излечение – ты будешь цвести на глазах, но если же она ранит, на сердце останется шрам, который не излечишь ни лекарствами, ни временем.

И я была ранена.

========== Глава 3. Море волнуется два. ==========

Комментарий к Глава 3. Море волнуется два.

Susanna and the Magical Orchestra – Love Will Tear Us

Больной на всю голову автор задал вам загадку и добросовестно забыл полную расшифровку всей каши, что написал. Давайте похлопаем

На следующий день я делала вид, что ничего не произошло, и прошлая ночь была не более, чем ночным кошмаров, наяву которого не было. К счастью, дома все мне подыгрывали, но лишь полный глупец бы не заметил косых взглядов мамы и волны негласного укора от Томаса.

Они вели себя так будто никогда не знали, каково это – любить кого-то. И это начинало выводить меня из себя.

И пусть я даже не уверена в том, что любила Джексона, мне было так больно, что хотелось вопить. Он обманул меня. Я пожертвовала доверием мамы и едва не бросила ее ради того, чтобы быть с ним. А он так просто все растоптал. Он меня растоптал.

Благо, время все же дало свой эффект, и их взгляды прекратились. Они перестали следить за каждым моим шагом и снова дали свободу, хоть и мама ее никогда не ограничивала. Я снова ходила на прогулки и уже не ощущала противного, ноющего чувства, когда сидела на бревенчатом мостике пирса. Вот только я больше не замечала прежней яркости, все было не таким как раньше. Может, тому виной зима и ее серость, а, может, я изменилась, и мои розовые очки наконец-то слетели и показали все в истинных красках.

И снова воцарилась идиллия. Но ей было не суждено продержаться долго. Однажды, когда дома была лишь я одна, я заглянула в ящички стола мамы в поисках ножниц, но вместо этого обнаружила, что один из ящичков заперт. Любопытство пересилило меня. Еще мистер Иллеа научил нас с Томасом вскрывать самые разные замки, и раньше я считала этот навык абсолютно бесполезным, но, как оказалось, я ошибалась.

Без особого труда, я вскрыла замок с помощью шпильки и обнаружила там старый потертый блокнот и пару связок писем. И снова мое любопытство подвело меня. Я прочитала абсолютно все, каждую строчку, нередко, перечитывая по-новой, потому что буквально каждое слово приводило меня в шок.

Когда прочитала все и поняла в чем дело, я сложила все назад в ящик и поспешно вышла из комнаты. Мне определенно нужен был воздух, и мне было над чем подумать. В голове царил самый настоящий хаос. Было много чего, я никак не могла понять. Но многие ранее казавшиеся мне утерянными кусочки пазла сложились, обрывки случайно услышанных фраз обрели свой смысл. Жизнь в глухой местности, связь с повстанцами, – абсолютно все обрело свой смысл, который был для меня неизвестен слишком много времени. И тогда в моей голове родился план.

***

– Чем могу помочь? – женщина поправила съехавшие на нос очки.

– Мне нужны все выпуски газет двадцатилетней давности.

– Вас интересует что-то конкретное?

– Даааа… – задумчиво протянула я, уже жалея, что обратилась к консультанту. Скорее теряю время. – Отбор короля Максона. Мне нужны все выпуски газет во время проведение состязания и в течение года после него.

– Ооо, – женщина вышла из-за стойки и направилась в сторону бесконечных стеллажей, попутно бормоча какие-то цифры, скорее всего, номера секций. – Вот, нужные вам выпуски здесь. – провозгласила она и провела рукой по стеллажу около трех метров в высоту и четырех в ширину.

Я невольно выдохнула. Плевать, я не имею право отступать.

– Спасибо, – кивнула я, надеясь, что она уйдет, но женщина внимательно наблюдала за моими действиями. Отлично, похоже, что порчи настроения сегодня не избежать.

Я взяла в руки первую стопку и принялась перебирать газеты.

«Подготовка в Отбору в самом разгаре…»

Нет. Это слишком рано. Просмотрев всю стопку и не найдя ничего, что мне требовалось, я со вздохом отправила ее обратно.

«Долгожданное объявление Отобранных…»

Вот. Это уже ближе. Я с нетерпением открыла хрупкую газету. Однако, там были перечислены лишь имена, касты и провинции. Снова не то. На этот раз женщина со стойки сама отнесла стопку на стеллаж. Что ж, она не так плоха, как казалось поначалу.

В следующей стопке была указан состав Элиты, а в следующей – победительница. Никаких подробностей. Никаких зацепок. Ничего. Я уже была готова опустить руки, когда Натали – так звали женщину – принесла мне новую стопку.

– Возможно, это не мое дело… – сказала она тепло, улыбнувшись, – Но возможно, вас заинтересует именно это. Недостатки газет в том, что они кратки и монотонны.

Это была стопка с журналами. Цветными, красочно расписанными, и блещущими всякими подробностями. Натали даже угадала точную временную рамку. Я открыла первую же странницу журнала, и сразу узнала на одной из фотографий маму. На лице – ни морщинки, глаза сияют так, что способны осветить весь мир, улыбка…

Я была настолько рада, что вскочила со стола и неожиданно даже для себя обняла женщину. Та удивленно охнула.

– Спасибо вам! Вы даже представить не можете, насколько помогли мне…

Натали улыбнулась и, отстранившись, сказала:

– Ты очень на нее похожа… на свою мать. – Я буквально опешила. – Как она? Я не видела ее уже почти десять лет – с самой коронации.

Я в недоумении уставилась нее.

– Вы ее знали?

Женщина мечтательно взглянула на небо:

– Ну, разумеется… – она подсела ко мне и указала на фотографию в верхнем уголке. На нас смотрела веселая блондинка. В глазах у нее были огоньки – будто проснувшиеся бесенята. – Все мы подвластны времени.

Что-то бормотнув, женщина направилась куда-то в бесконечный лабиринт стеллажей. Улыбнувшись, я вернулась назад к следующему журналу. На этот раз я остановилась, едва взяв его в руки. На обложке были изображена светловолосая девушка и юноша подле нее. Я и раньше видела короля – за просмотром «Вестей столицы», кроме того, будучи ребенком, я встречала его в живую.

Узнать в этом юноше короля оказалось несложно, практически никаких изменений не произошло, разве что за двадцать лет король возмужал и выглядел более зрело… я попыталась найти в себе хоть какое-нибудь сходство с ним, но ничего не получалось. Зато с Томасом сходство было определенное, особенно, если сравнивать его с юношей на фотографии, а не с мужчиной из телевизора.

Я пролистала еще несколько страниц, прежде чем поняла, что это было некое подобие конкурса «кто смотрится с принцем лучше». На странице с мамой я остановилась и пригляделась повнимательнее. Мама с улыбкой смотрела на принца, а тот улыбался ей в ответ. Между ними был словно натянутый электрический провод, искры были видны даже мне. А мама… она так чудесно смотрится в этом платье. Здесь она радуется жизни, улыбается, она влюблена.

С тех пор, как я прочитала те письма, меня не покидает мысль, что если бы не мы с Томасом, они были бы сейчас вместе. Быть может именно мы сломали ей жизнь.

Я смахнула слезинку и отложила журнал в сторону.

Натали неожиданно снова показалась из-за полок, на этот раз она несла какую-то картонную коробку. Добравшись до меня, она устало бросила коробку на стол.

– Я нашла кое-что поинтереснее газет и журналов. Раз уж ты так интересуешься Отбором, думаю некоторые записанные эфиры занятно будет посмотреть…

Я непонимающе уставилась на нее. Обещая, что мне понравится, женщина повела меня в какую-то комнату, прихватив с собой коробку. В какой-то небольшой каморке, она достала из коробки несколько пластмассовых кассет и какой-то аппарат, должно быть, проигрыватель. Поколдовав над ним уже через двадцать минут, она усадила меня на старинные скрипящие стулья и включила телевизор, который отнес нас на двадцать лет назад.

Выпуск «Вестей» начался с объявления принца. Он говорил очень уверенно, но держался слишком чопорно. Неужели мама могла что-то найти в таком человеке? Почему-то принц казался мне не самым приятным, но это скорее всего потому, что я мыслю предвзято. Однако, его проект был действительно благородным. Я уловила маму в зале. Неужели она прослезилась?

– Это было наше самое первое интервью в «Вестях». Признаюсь, я тогда так волновалась, что едва не сгрызла все ногти прямо во время общения с Гаврилом, – хохотнула Натали.

Мои глаза были прикованы к экрану. Я следила за абсолютно каждым словом, каждым движением, каждым человеком. Кто-то из девушек вел себя по-настоящему глупо, кто-то слишком стеснительно, когда дошла очередь мамы, я невольно напряглась.

– Америка Сингер. Какое любопытное у вас имя. За ним наверняка стоит целая история? – спросил интервьюер.

Девушка с экрана расслабилась, будто ожидала этого вопроса.

– Вообще-то, да. Когда мама носила меня, я очень сильно толкалась. Мама поняла, что имеет дело с бойцом, поэтому и назвала меня в честь страны, которая так боролась за свободу. Как ни странно, мама оказалась права: с самого моего рождения мы с ней все время воюем.

Я рассмеялась. Это точно.

– Похоже у вашей матушка характер не сахар.

Америка улыбнулась.

– Так и есть. Большую часть своего упорства я унаследовала от нее.

– Значит вы упрямы? Девушка с характером?

Неожиданно принц закрыл лицо руками и рассмеялся, Америка бросила на него взгляд, полный укоризны.

– Иногда.

– Ну, раз вы девушка с характером, может, это вы отчитали принца?

Отчитала принца?!

– Совсем забыла, – вмешалась Натали. – Я решила сразу включить интервью, но в самом первом эфире, когда Отбор только начался, Максон сказал, что при первой встрече одна из Отобранных нагрубила ему. Мы очень долго гадали кто именно это был, хотя впоследствии были не очень удивлены, узнав, что это была Америка.

Однако я ее не слушала. Америка на экране обреченно вздохнула:

– Да, это была я. У моей мамы, наверное, сейчас случится сердечный приступ.

– Попроси ее рассказать всю историю целиком! – неожиданно крикнул принц, в ответ получив очередную молнию от Америки.

– Ого! И что это за история? – воскликнул Гаврил.

– В самый первый вечер у меня случился небольшой приступ… клаустрофобии, и мне потребовалось выйти из дворца. А охранники не выпускали меня наружу. Я уже практически потеряла сознание перед дверями, но мимо случайно проходил принц Максон и приказал им открыть.

– О, – умилялся ведущий.

– Ну вот, а потом он пошел следом, чтобы убедиться, что со мной все в порядке… А я так перенервничала, что в благодарность практически назвала его пустоголовым, надутым индюком.

Я рассмеялась. На маму, которую я знала сейчас, это было не похоже. Она всегда знала, что ответить. И я никогда не видела, чтобы она теряла контроль над собой. Я всегда поражалась тому, как она держится при общении с Мистером Иллеа – отношения у них очень напряженные, однако оба относятся друг другу с должным уважением.

– И он простил вас? – вернул меня к телевизору вопрос ведущего.

– Как ни странно.

Я резко встала со своего стула, даже не дослушав до конца слова мамы, и вышла из каморки, а затем покинула библиотеку. Перед глазами все плыло, тошнота накатывала, но я продолжала идти, едва не переходя на бег, нередко сталкиваясь с прохожими и смутно слыша их негодования. Дышать стало тяжело, и я расстегнула ворот кофту. Я надеялась, что скоро это прекратиться, но нет. С каждой секундой дурнота лишь усиливалась.

Нет. Приступы должны были прекратиться. Я же должна быть здорова.

Когда не оставалось сил даже на то, чтобы сделать шаг, я остановилась и оперлась руками о заржавевший от времени фонарный столб. Трясущиеся руки стали будто ватными, но в то же время кончиками пальцев я ощущала каждую трещинку отколупывающейся краски. Голоса людей и редкие звуки проезжающих машин превратились в единый гул, раздражающий слух.

Кто-то подошел, поинтересовался все ли у меня в порядке и предложил помощь, но я лишь покачала головой и, с трудом произнося слова, отказалась от помощи. Дурнота накатывала каждую секунду, а я не останавливаясь твердила себе, что этого не может быть и не могла сосредоточится на чем-то другом.

На последнем обследовании около пяти лет назад нам сказали, что я абсолютно здорова и больше не нуждаюсь в препаратах. Но не могли ведь врачи ошибаться. Не могли же?

Я села на землю, прямо в центре оживленной улицы, и опустила голову на колени, стараясь выровнять дыхание и успокоиться. На какой-то момент, я отключилась, должно быть, заснула, а когда проснулась на улице уже было не так людно – наступление вечера предзнаменовало начало комендантского часа. Я встала на ноги, оценивая свое состояние – голова больше не кружилась, да и одышки не наблюдалась. Накинув капюшон своей кофты на голову, я отправилась домой, представляя, как мама разволнуется из-за моей задержки, и заранее ощущая угрызения совести.

Мне было очень скверно от того, что я убедилась в том, что мама была влюблена в принца. Боюсь, что нет смысла пытаться искать еще что-нибудь, что могло бы опровергнуть мои мысли. Она влюблена в него. И он, судя по всему, тоже. Мы же с Томасом – люди, которые разрушили ее жизнь, превратив ее в ад наяву. Из-за нас ей пришлось выйти замуж за нелюбимого человека, терпеть порицания окружающих, скрывать кучу тайн и постоянно чего-то бояться. Всему виной мы.

***

Здравствуй, Максон.

Как ты? Нет. Это слишком глупо. Слишком смешной и повседневный вопрос для первого, за тринадцать лет, письма. Хотя какая разница? К тебе это письмо не попадет в любом случае. Не знаю вообще, что подтолкнуло меня на его создание. Наверное, необходимость рассказать все, как есть, хотя бы одному человеку.

Сегодня Томас случайно подслушал разговор, не весь конечно, но скрывать все от своих детей постепенно становится все сложнее и сложнее. Я пообещала рассказать ему все завтра. И что же мне сказать? Однажды, когда ты спросил у меня, что лучше сказать твоей супруге, когда она узнает о твоих шрамах, я ответила, что всегда лучше сказать правду. Однако теперь я понимаю тебя куда больше. Сказать правду порой бывает не просто. А сказать такую правду практически невозможно.

Я боюсь их реакции. Не хочу чтобы однажды Айрин и Томас возненавидели тебя. Меня. Или твою замечательную дочь. Меня – за то, что врала им все эти годы, и они были вынуждены называть отцом абсолютно другого человека. Принцессу – за то, что она фактически заняла их место. А тебя… тебя – за то, что не был рядом, а быть может в их голове все будет выглядеть так, словно ты использовал, а затем выбросил меня.

Я постараюсь объяснить им все так, как смогу. Для некоторых вещей они все еще слишком малы и возможно не поймут.

Ты даже не представляешь, какие они замечательные. И пусть, что все родители считают своего ребенка самым прекрасным на свете. Они и правда замечательные. Томас настолько похож на тебя, что временами мне кажется, будто я не имею к его созданию никакого отношения. Пока мы были во дворце я даже беспокоилась, что кто-либо заметит это сходство. Но как и раньше, дворец занят лишь внутренними проблемами.

Ему нет никакого дела до людей, не так ли? Ты замечал это раньше? Когда ты остаешься совсем один, ты понимаешь, что абсолютно некому понимающе положить руку на твое плечо, заглянуть в глаза или же просто улыбнуться. Понимаешь о чем я? Всем все равно. Я говорю не о тебе. А о себе. Во дворце на меня давят даже стены. Даже когда я была беременна никто этого не заметил. Никто и не подумал обратить на это внимание.

Это случилось год назад, но мне все так же плохо. По ночам меня мучают кошмары, и в них я вижу свою маленькую малышку. Она улыбается мне. Но вдруг кто-то неожиданно забирает ее у меня. Вырывают прямо из рук… Наступает темнота, и в ней я слышу детский плач… он просто разрывает мое сердце.

Я потеряла сон. По ночам и вовсе не могу выключить свет, потому что начала бояться темноты. Совсем как маленький ребенок. Могу несколько ночей подряд лежать на кровати, так не сомкнув глаз.

Единственные, кто спасает меня от смерти внутри своих страхов и кошмаров – это мои дети. Они держат меня на плаву, наполняют жизнь смыслом, доказывают, что каждая слезинка упала не даром, что все было не напрасно.

Айрин… самая нежная и ранимая девочка на свете. Она смотрит на мир так, словно видит в нем хорошее, что оно есть. Гораздо больше я боюсь ее реакции. Это ранит ее. К тому же она больна, ей не зачем такие волнения. Совсем скоро ей сделают операцию – я продала все, доставшееся мне от Уилла, денег достаточно. Скоро она будет здорова. Я смогу дышать спокойно, спать спокойно, потому что буду уверена, что моей девочке ничего не угрожает. Она будет жить…