Текст книги "Запах медовых трав"

Автор книги: Ле Чи Ки

Соавторы: Буй Хиен,Нгуен Нгок,До Тю,Нгуен Тхи Кам Тхань,Хюи Фыонг,Ма Ван Кханг,Ву Тхи Тхыонг,Фам Хо,Хыу Май,Нгуен Тхе Фыонг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

СОАНОВЫЙ САД

Сад был прекрасен.

Уже с дороги зелень соанов[83]83
  Соан, или мелия гималайская, достигает свыше 10 м в высоту; древесину его не ест жук-древоточец, поэтому из него во Вьетнаме обычно строят дома.


[Закрыть] выделялась своей яркостью среди увядающей зелени бамбука и светлых листьев бананов – словно островок великолепных всходов, поднявшихся посреди чахлого поля.

И чем дальше вы шли по мощенной красным кирпичом деревенской дороге, неровной и ухабистой, огибая маленький пруд – на пруду этом был мосточек, над которым в ясные дни дрожали тени от листьев, и от этого казалось, что мостик тоже дрожит, – чем ближе подходили к дому старой хозяйки сада, тем явственнее становилась красота и прелесть соановых деревьев. Они как раз набирали силу и были стройные, словно шестнадцатилетний юноша, и такие прямые, будто кто-то специально их выпрямил.

Часто, подняв седую голову, старая женщина разглядывала свои соаны так, словно это были ее молодью и любимые внуки. Она уже определила для каждого дерева его роль. И за этими соанами, чья древесина пока еще не окрепла, ей уже виделся дом, который будет построен из них через пять-шесть лет. Она ласкала взглядом самые статные деревья, те, которым было предназначено играть главную роль в будущем доме: из них сделают опорные столбы, другие пойдут на балки, продольные и поперечные…

С того времени, как по ту сторону дороги стал разрастаться завод и новые корпуса его появлялись один за другим, старая женщина с особой надеждой смотрела на свой сад. Мирная жизнь действительно с каждым днем все больше и больше ласкала сердца людей. И старая женщина радовалась тому, что, хотя ей уже шестьдесят, она все еще сочиняет казао[84]84
  Казао – короткие народные песни, похожие на частушки.


[Закрыть] и басни и может участвовать в конкурсах вместе с молодыми. Она хорошо знала старые иероглифы – отец когда-то учил ее мастерству приготовления лекарств, а для этого нужно было знать иероглифы. Она помнила наизусть «Киеу» и, может быть, поэтому научилась сочинять стихи размером лукбат[85]85
  Лукбат – народный песенный размер.


[Закрыть]. Рифмы у нее точно сами соскакивали с языка.

В сочинении казао было что-то общее с приготовлением лекарств. Как для лекарств нужно было брать и смешивать разные травы, так и для казао приходилось подбирать нужные слова и располагать их в определенном порядке.

Больше всего песенок она сложила в честь завода «Золотая звезда» – первого завода резиновых изделий во Вьетнаме. Может, потому, что он был совсем рядом с ее домом… Со времени появления этого завода все вокруг изменилось – были вырыты общественные колодцы с прохладной чистой водой, открыли новую школу, в которую стали бегать местные детишки. В новом доме, который построят из соанов, будет весело. Каждый день, как только прогудит сирена, рабочие идут на работу, а вечером, вернувшись с работы, устраивают концерты самодеятельности, смотрят кино…

Как-то поздно вечером, возвращаясь с кружка по изучению восточной медицины, она вдруг увидела возле своего дома двоих мужчин. Она узнала обоих – один был с завода, другой из местного районного совета. Она окликнула их и радушно пригласила в дом.

Оказалось, они пришли сказать ей, что территорию завода предполагают еще больше расширить – заводу нужно построить цех автопокрышек, – и хотят договориться с ней, чтоб она согласилась перенести свой дом в другое место.

Она так и застыла.

Соановый сад будто тоже понял, что решается его судьба, и кроны тихонько зашелестели, казалось, они хотели громко крикнуть, но листья их были слишком нежны и могли издавать только еле слышный шепот.

Старая женщина сказала гостям, что обсудит все со своим вторым сыном и даст ответ позднее.

Всю ночь и весь следующий день она бродила между соанами, смотрела на дом, на все, что было вокруг. Когда вдруг оказывается, что нужно менять место, где стоит твой дом, мало ли мыслей приходит в голову… Старая, такая знакомая тропинка, мостик над прудом, на котором столько раз случалось нечаянно поскользнуться, вот место, куда утром падают первые лучи солнца, а здесь всегда чувствуешь дуновение вечернего ветерка, и все давнишние и недавние воспоминания, смех мужа и детей, болезни и утраты – все это обступает со всех сторон. В такие минуты все самые обычные дни прошлого становятся бесконечно близкими и дорогими.

* * *

Второй сын ее преподавал в школе по ту сторону моста Зялам. Приближались экзамены, и потому мысли его были сейчас заняты только школой.

Старая женщина ждала его в субботу, и, как всегда, он пришел к концу дня. Как обычно в такие дни, она вышла во двор. Он был засажен лекарственными травами, семена которых ей дали в Министерстве здравоохранения, – она вышла, чтоб нарвать немного травы шам и заварить целебный ароматный настой.

Подождав, пока сын выпьет настой, она рассказала ему обо всем. Сын некоторое время сидел молча, видимо о чем-то размышляя, потом спросил:

– А как ты сама решила?

– Я ведь тебя спрашиваю!

– Завод, наверно, подыщет для тебя место где-то поблизости?

– Да, конечно.

– А местный совет компенсирует все расходы?

– Да, конечно.

– Ну так переезжай, раз это место нужно заводу!

Она посмотрела на сына и подумала: «Как он стал похож на своего старшего брата! Когда-то был похож на отца, а теперь – нет. Никакой привязанности к родному дому. Куда бы ни переехать, где бы ни жить, ему все равно!»

– А мне очень жалко покидать это место, – сказала она вслух. – Твой отец где только не скитался, но уж когда мы сюда перебрались, никуда больше ехать не захотел… Помню, просил даже гадальщика узнать, хорошее ли место выбрали…

Сын рассмеялся:

– Да уж, хорошее, ничего не скажешь! Оттого-то, наверно, враги все здесь и жгли, неужели сама не помнишь… Если б не наша армия, вообще ничего бы не осталось…

– Замолчи, – прикрикнула она, – дай мне сказать! И потом мне очень жаль соаны!

При этих словах сын тут же обернулся в сторону соанового сада. Да, давно уже, хотя мать часто говорила о них, давно уже он не обращал внимания на эти соаны.

Соановый сад был действительно красив. Первые звезды как будто играли в прятки между дрожащими листьями. Стволы деревьев словно старались стоять как можно ровнее и выпрямились, чтоб казаться выше. Зимой они сбрасывали все листья и ветви оставались совсем голыми. А весной на них набухали почки и распускались цветы. Гроздья белых цветов с фиолетовыми крапинками среди зеленой листвы, красивые и легкие, они будто летели. Летом зелень становилась темной, а потом осень золотила ее, не пропустив ни одного листочка… И так, сезон за сезоном, они росли…

Сын вспомнил, с каким трудом матери удалось вырастить этот сад. В тот год народная армия внезапно атаковала аэродром Батьмай и подожгла его. Разъяренные враги отдали приказ выжечь всю растительность вокруг – деревья и кустарники были их смертельными врагами. Выжженная земля стала похожа на обнаженного, беззащитного человека. Вот тогда-то мать тайком посадила несколько корешков соанов. Она ухаживала за ними, словно за малыми детьми, прикрывала листьями бананов, чтобы спрятать от солдат. Каждый раз, когда враги устраивали карательные операции, ей приходилось уходить в другое село, а после возвращения она первым делом внимательно осматривала каждый побег. Несколько соанов тогда погибло – по ним прошлись солдатские башмаки. Но большинство осталось цело и набиралось соков. Постепенно соаны стали подрастать, и с каждым днем становилось все труднее их прятать. К счастью, им сравнялся почти год, когда была одержана победа при Дьенбьенфу. Народная армия вернулась. И вместе с матерью и сыном соаны могли теперь наслаждаться синим небом, купаться в лучах солнца и вдыхать прохладу ветерка. Они росли быстро, словно стремясь наверстать упущенное время, – время, полное опасностей и тревог.

Тень от деревьев становилась все больше, она закрывала уже весь двор. Вечером, когда в доме становилось темно, старая женщина готовила еду во дворе, а сын выносил из дома стул и садился читать. В такие минуты было слышно, как в нежных листьях соанов шелестит ветер, воркуют голуби и сердито ссорятся воробьи…

Сын понимал, как должно быть матери жаль соанов.

Она заговорила снова:

– Им всего шесть лет. А соанам должно быть не меньше десяти, только тогда у них хорошая древесина. Теперь она еще никуда не годится.

На этом беседа прервалась. Пришли друзья сына, позвали его на субботний концерт, который устраивал завод.

На следующий день рано утром сын должен был возвращаться в Ханой, чтобы успеть в свою школу. И ему самому, и его ученикам нужно было готовиться к экзаменам. Перед его уходом мать спросила:

– Ну так как ты считаешь, переезжать?

– Я думаю так, мама: какой-то ущерб, конечно, мы потерпим, но ведь общее благо важнее.

* * *

Всю следующую неделю он был очень занят в школе и лишь изредка вспоминал о соанах. Он верил, что мать непременно даст согласие на переезд. Может случиться, что в эту субботу, вернувшись домой, он уже не увидит соанов.

Но когда он вернулся в субботу вечером, деревья были по-прежнему на месте и мать сказала:

– Говорили мы с тобой, говорили, а потом мне вдруг так жаль их стало! Ты подумай сам: нужно подождать всего четыре года, и будет дом, как же можно рубить их сейчас, ведь мы останемся с пустыми руками!

Сын слушал и молча кивал. Ему стало очень жаль мать. Да, он давно уже был занят учебой, работой. Ему часто приходилось менять школы и классы, времени на мысли о доме совсем не оставалось. Он не знал, как объяснить все матери. В конце концов он все же решился, и мать, к счастью, выслушала его спокойно.

– Мама, ты возьми компенсацию, а потом мы с тобой добавим немного денег, купим десятилетних соанов и построим дом. Соанов много, можно купить сколько угодно. А из этих сделаем мебель.

Она долго сидела молча. Потом вдруг сказала:

– Подумай, ведь нужно будет переносить могилу твоего брата на новое место, а это мне совсем уж не по душе…

И оба снова замолчали. Сын посмотрел на нее. Хотя старший брат умер давно, мать каждый раз с болью вспоминала о нем.

Внизу, на дороге, из громкоговорителя лилась музыка народной оперы, звучали давно знакомые слова.

Старая женщина как будто совсем забыла о предстоящем переезде. Ей вспомнился день, когда она потеряла своего старшего сына. Вот здесь, на этой самой кровати, где она сейчас разложила собранные травы, чтобы приготовить из них лекарства, он умер…

Сын тоже сидел молча, и он вспоминал, как погиб старший брат.

Он умер семь лет назад, всего два года не дожил до мирной жизни. Враги нашли его в убежище. Его били и пытали десять дней кряду. Потом ему удалось вылезти на крышу тюрьмы и убежать. Он добрался домой.

Как-то ночью мать услышала за дверью шорох.

Она тихонько встала и посмотрела в щель. И, еще ничего не разглядев, поняла, что это сын.

Едва он переступил порог, как тут же упал.

Когда они зажгли лампу, то увидели на полу большую лужу крови. Но ни на одежде, ни на теле следов крови не было. Мать сразу поняла все. Она поднесла лампу к его лицу. Оно было в крови.

У нее было хорошее лекарство, останавливающее кровотечение. Скольким людям спасла она этим лекарством жизнь! Но когда пришла очередь ее сына, лекарство как будто восстало против нее, оно было не в состоянии спасти отбитые легкие.

Через четыре дня он умер.

Второму сыну тогда только сравнялось пятнадцать…

Вспомнив о брате, он подумал: если бы любовь могла спасти от смерти, то умирали бы, наверно, очень редко. Только враги…

Старая женщина налила отвару.

– Выпей-ка, пока не остыло.

И тут вдруг сын нашел те слова, которые в первую очередь следовало бы сказать матери:

– Мама! Во время Сопротивления ты не побоялась пожертвовать жизнью моего старшего брата, ты отпустила его туда, где смерть шла за человеком по пятам. А теперь ты жалеешь соаны?

Мать вздрогнула. Да, в самом деле, сын прав.

А он, испугавшись, что причинил матери боль, продолжал:

– Я так говорю, потому что на самом деле и я сам, и многие другие грешат этим… Когда враги угрожали нам, мы шли на любое самое опасное дело, а сейчас чуть только какие трудности – сразу начинаем колебаться и раздумывать…

* * *

На следующий день молодой учитель вернулся в свою школу.

И всю неделю он задумчиво смотрел на другой соановый сад – по соседству с домом, где он снимал комнату. Кто они, хозяева этого соанового сада, о чем думают? Наверно, судьба этих соанов безмятежна. Деревья как люди, у них тоже разные судьбы. Он подумал, что нужно отложить денег, чтобы вместе с матерью купить десятилетних соанов.

Подумал и о том, что на новом месте нужно будет тоже посадить соановый сад. И побольше, чем тот, который они сейчас срубят… Да, да, непременно нужно будет посадить сад!

И он повеселел.

В субботу вечером, проезжая через Ханой, он смотрел на залитые огнем улицы столицы, на ярко освещенные рабочие кварталы, где из окон лился электрический свет, и думал о том, сколько людей жили здесь когда-то раньше и вынуждены были уехать так же, как его мать…

Уже на подходе к дому он вдруг остановился.

Перед ним, там, где всегда ласково трепетали, приветствуя его, листья соанов, теперь была пустота, открытое небо и на нем множество звезд. Звезды мерцали, словно заигрывали с ним.

Он почувствовал вдруг, что пустота появилась не только здесь, и не только в сердце матери. Он чувствовал ее и в себе, хотя это ощущение наверняка слабее, чем боль матери. Теперь он лучше понял мать, и она стала ему еще ближе.

Он подошел к дому и увидел неясный силуэт матери, стоявшей посреди двора в сгущавшейся темноте, молча, как в немом фильме.

Старая женщина вошла в дом вместе с сыном.

Как и раньше, подождала, пока сын выпьет настой из листьев шам.

Сын налил настой в чашки, предложил матери выпить первой.

Она отпила глоток и сказала, сказала очень спокойно:

– Всего несколько часов прошло, как срубили их!

Потом повернулась и посмотрела на стволы соанов, сложенные штабелями в саду.

Оттуда долетал запах смолы соанов, родной, такой знакомый запах, сейчас казавшийся необычным.

* * *

Через несколько месяцев на том месте, где стоял дом старой женщины, где она когда-то похоронила своего старшего сына, уже высился цех автопокрышек. Каждый день, проходя мимо, женщина поднимала голову и смотрела вверх, на трубу, где ночью загорались красные огоньки. По субботам, возвращаясь из школы, ее младший сын тоже смотрел на эту трубу цеха автопокрышек. Автопокрышки со сверкающим клеймом «Золотая звезда» выглядели очень достойно – красивые и прочные, они не могли заявить о себе, но у них было много заслуг. Ведь благодаря им укорачивалось расстояние между людьми… Он думал о старшем брате, о других… Думал и о себе, о своей ответственности перед жизнью.

На новом месте он вместе с матерью в первый же год высадил несколько десятков соанов. Рядом они посадили также саженцы апельсиновых деревьев и нянов, пройдет время, и они станут приносить плоды.

За новым садом ухаживали не только мать и сын. Весь район и даже администрация района помогали как могли. А солнце и ветер открывали саду весь небосвод. Чтоб росли молодые деревца быстрее и выше.

Перевод И. Зимониной.

Хыу Май

ДАРЫ СЧАСТЬЯ

Придорожный столб показывал, что до Ханоя еще 250 километров. Фук наклонился вперед, посмотрел на спидометр, забормотал, подсчитывая среднюю скорость, с какой шла машина с утра, а потом спросил у шофера:

– Скажите, дорога от Моктяу до Хоабиня лучше?

Мы все боялись, что машина не успеет проскочить ремонтируемый участок дороги до установленного часа. Если придется задержаться там, мы попадем в Ханой на день позже.

– Дорогу чинят, и я не берусь ничего сказать заранее, – невесело ответил шофер.

Десять дней назад решили повезти нашего зарубежного гостя в Дьенбьенфу. Гость хотел своими глазами увидеть дорогу, по которой прошли солдаты перед историческим сражением, хотел увидеть знаменитую пристань Олан, перевал Лунгло. Он просил также, чтоб в этой поездке его кто-нибудь сопровождал.

У нас в учреждении все записывались наперебой. Это была действительно редкая возможность, поездка предстояла чрезвычайно увлекательная. Орггруппе пришлось немало потрудиться, чтобы уладить дело, и те, кто поехал, и те, кто остался, были довольны.

Мы оказались счастливчиками – нас включили в поездку. Она сулила много интересного как тем, кто бывал здесь во время войны Сопротивления, так и тем, кто впервые попал в Дьенбьенфу. Но вот цель поездки была достигнута, и наше настроение упало, хотя путешествие еще не кончилось.

Едва мы ступили на землю Дьенбьенфу, как нас одолели воспоминания. В госхозе, в воинских подразделениях шли оживленные приготовления к встрече Нового года. Рабочие и бойцы, которым посчастливилось поехать на празднование Тета домой, – все спешили достать билеты на поезд или на самолет. Не проходило дня, чтобы кто-нибудь не пришел к нам попросить взять его с собой на машине. Цена апельсинов из Мыонгпона на рынке Дьенбьен подскочила чуть ли не вдвое. Все это сразу напомнило нам о бесчисленных домашних делах, которые нужно было закончить в последние дни уходящего года. Поэтому, когда, согласно программе, гость сел в самолет, отправлявшийся в Ханой, каждому из нас захотелось оказаться вместе с ним, чтобы через два часа очутиться дома.

Мы не стали возвращаться через Иенбо, а выбрали дорогу № 6 через Хоабинь, более короткую и легкую.

В машине теперь было теснее, чем на пути сюда, в Дьенбьенфу. Двое военных с многочисленными рюкзаками, сетками и свертками, загромоздившими все пространство между сидениями, устроились на том месте, где раньше ехал гость. Мы тоже обзавелись покупками, и в машине было очень тесно.

Фук особенно беспокоился об апельсинах. Покупая их, он выбирал самые спелые, и теперь боялся, что в такой тесноте их раздавят. Тхинь, сидевший сзади, одной рукой все время вынужден был держаться за стенку, потому что машину трясло от бесчисленных выбоин на дороге, другой рукой он прижимал к себе бутыль с медом, который купил в надежде вылечить больной желудок. Но хуже всего было другое: каждый с тревогой думал, что если придется четыре часа пережидать у закрытого участка дороги, то он не успеет сделать множество разных дел, хотя на самом деле, по программе, составленной в Ханое, мы должны были вернуться в Ханой только завтра.

Единственный человек в нашей машине, который ничем не выказывал своего нетерпения, был шофер. Сегодня утром он решительно отказался выехать пораньше, чтобы сэкономить время. Мы горячились, нам хотелось попасть в Ханой как можно быстрее, но он словно не обращал на это никакого внимания. Сейчас он спокойно вел машину, вел, надо сказать, не слишком быстро. Наша скорость вообще редко превышала тридцать километров. Конечно, он поступал правильно. Как мог он всерьез отнестись к нашей просьбе, если приходилось ехать по неровной, извилистой дороге, поднимавшейся на затянутые облаками перевалы, а рядом зияли глубокие пропасти.

Шофер, замедлив скорость, дал сигнал – впереди оказался неожиданно крутой поворот.

– Всего десять дней как из Ханоя, а спешите так, будто десяток лет там не были, – пробормотал вдруг шофер.

Наверно, он хотел положить конец нашим просьбам, чтобы мы не мешали ему сосредоточиться на дороге и указателях, которые то и дело появлялись на обочине, предупреждая об опасности. Его слова заставили нас опомниться, мы поняли, что в своем нетерпении зашли слишком далеко. Стало стыдно. В самом деле, в этой машине единственным человеком, который круглый год находился вдали от Ханоя, был шофер. Тем не менее, мы не могли оторвать глаз от стрелки часов и столбов с указателями расстояния до Ханоя.

Недавно отремонтированная дорога, соединяющая Ханой с Западным краем, превзошла все наши ожидания. Рядом с темно-красными горными отрогами, высокими и величественными, шла превосходная, хотя и извилистая дорога. Однако за какие-нибудь две дождливые ночи многие участки дороги стали непроезжими из-за осыпей и оползней – дорога, покрытая белым мелким щебнем, иногда целыми кусками обваливалась или медленно оседала в пропасть.

В последние два дня прошли особенно сильные дожди, они-то и затруднили наше путешествие. Да и сам ремонт дороги в таких огромных масштабах тоже вызывал непредвиденные осложнения. Кое-где для того, чтобы расширить дорогу, нужно было взорвать скалы, и для этого устанавливались часы, в течение которых проезд был закрыт.

Несмотря на то что наш водитель умело объезжал все канавы, нам несколько раз приходилось выходить из машины и толкать ее, вытаскивая из очередной промоины. Когда мы подъехали к участку X., где расширяли дорогу, путь нам преградило деревце бамбука, положенное перед караульной будкой.

Водитель заглушил мотор, хмурясь, спрыгнул на землю и в сердцах что есть силы хлопнул дверцей. Ему тоже было досадно от того, что мы приедем в Ханой на день позже.

Мы вышли из машины, не зная, что делать, чем заполнить томительные часы. Я сунул руки в карманы брюк, чтобы не замерзли, и стоял, наблюдая картину реконструкции дороги. Огромные коричневые катки стояли у самого подножия горы, они словно кичились своей массивностью. Я понял вдруг, что для того, чтобы расширить дорогу на один только метр, людям здесь нужно было расчистить десятки квадратных метров земли. Глядя на людей, кажущихся такими маленькими, можно сказать совсем ничтожными, рядом с огромными глинистыми стенами, созданными их же руками, глядя на высокие, в несколько десятков метров, заграждения из щебня, которые ставились для того, чтоб дорога не осыпалась в глубокую пропасть, я понял, каким мужеством нужно обладать людям, которые расширяли дорогу.

Несколько девушек прошли мимо нашей машины. Они направлялись на свой участок.

– Куда вы так спешите, – сказала одна из них. – Оставайтесь у нас, вместе встретим Тет!

Нам сейчас было совсем не до веселья, и в словах девушки нам послышалась насмешка. Фук вспылил:

– Мы еще при тэях здесь целых три Тета справили!

Он хотел осадить девушку, дать ей понять, что это она новичок здесь, а мы давно уже здесь побывали, причем в самые трудные годы, когда она была совсем еще маленькой.

Я взглянул на девушку и увидел на лице ее улыбку, и она показалась мне знакомой. Маленькие и ровные зубы, белые, как лепестки жасмина, блестели между губами, посиневшими от холода.

– Конечно, мы знаем, что во время Сопротивления вы били здесь тэев, и то, что теперь, в мирное время, вы снова приехали сюда, для нас большая честь! – ответила она Фуку.

Приветливая улыбка и ласковые слова девушки смутили Фука.

– Да, да, конечно… – растерянно закивал он.

Все весело расхохотались.

Но я не смеялся. Я мучительно напрягал память: где я мог видеть эту девушку.

– Если хочешь передать что-нибудь в Ханой, давай отвезу! – сказал девушке наш водитель, взглянув на ее длинные волосы, заколотые по-городскому.

– Она-то хочет, только вам этого не довезти! – ответила за нее толстушка, идущая рядом.

Девушка с длинными волосами отвела глаза. Но, отойдя на несколько шагов, она оглянулась с озорной улыбкой.

– Передайте привет от строителей нашего прекрасного края!

И тут же отвернулась, пытаясь сдержать смех.

Я посмотрел ей вслед: тоненькая фигурка, руки спрятаны в огромных рабочих рукавицах из грубой ткани, ноги утонули в больших черных резиновых сапогах.

– Ничего себе, политическая сознательность! – пробормотал Фук.

– Ну, энтузиасты… зайдем! – сказал наш водитель.

Двое молоденьких военных, ехавшие вместе с нами, только смущенно улыбались. Они были намного моложе нас и к тому же чувствовали себя неловко от того, что напросились к нам в машину.

Я все еще смотрел вслед девушке. У поворота она снова обернулась:

– Вы уж потерпите до двух, в два разрешат ехать!

Увидев еще раз ее лицо, я еще больше уверился, что где-то уже встречал ее.

Я нашел камень, на который можно было сесть, и, устроившись на нем, смотрел вниз на кажущуюся отсюда совсем маленькой долину, разделенную на мелкие клочки полей. Нужно было как-то помочь своей памяти, и я принялся анализировать и размышлять. Девушке примерно лет двадцать, и, судя по всему, она горожанка… Она принадлежит к тем, кто вызывает симпатию с самых первых минут. Конечно, если б я был хорошо знаком с ней, я бы ее никогда не забыл. Наверное, я встречал ее где-нибудь пару раз. Да, но где? И вдруг я вспомнил… Я встретил эту девушку в такие же предновогодние дни два года назад…

* * *

В тот день утром я отправился проведать своего друга, работавшего в комитете…

В учреждении не работали, и мы встретились прямо в его кабинете. Нашу оживленную беседу прервало появление старика-дежурного, который сказал, что какой-то военный с девушкой просят, чтобы их приняли. Мой друг удивился, видно было, что он не представляет себе, что это за посетители и зачем они пожаловали. Он велел старику пригласить их и, повернувшись ко мне, сказал:

– Подожди немного, пока я займусь с ними.

Я с готовностью кивнул, мне не хотелось, чтобы из-за меня мой друг отвлекался от своих дел.

Молоденький пехотный лейтенант, ведя за собой тоже очень юную девушку в цветастом нарядном платье, вошел в комнату.

Они поздоровались и смущенно переглянулись. Мой друг, удивленно подняв брови, предложил им сесть.

Я взглянул на них и вдруг явственно увидел, как по лицам этих двоих словно пробежало какое-то легкое дуновение и что-то мелькнуло в их глазах, светившихся счастьем. Я сразу догадался, что передо мной молодожены. Чем больше я вглядывался в их лица, тем больше я укреплялся в своей догадке.

Их глаза при взгляде друг на друга наполнялись такой нежностью, таким светом! «Мы принадлежим друг другу, мы счастливы…» – казалось, говорили они.

Мой друг, наверно, тоже заметил это. Он пристально посмотрел на них, словно спрашивая, что привело их сюда. Учреждение, в котором он работал, не имело абсолютно никакого отношения к бракосочетанию. Они вместе пришли сюда, очевидно, оба они в отпуске.

Я смотрел на бледное серое небо, перечеркнутое ветвями терминалии, с которой сейчас, в конце зимы, уже опали листья, и тоже недоумевал: что привело их сюда?

– Наверно, у вас какое-то дело ко мне? – спросил наконец мой друг. Он все еще сомневался, что эти двое попали сюда не по ошибке.

– Да, – вместе ответили они и посмотрели друг на друга. Я прочел в их глазах безмолвный диалог. Парень сказал девушке: «Скажи ты!» А девушка ответила: «Нет, ты скажи…»

В конце концов лейтенант рассказал, зачем они явились в комитет.

Наша догадка подтвердилась, действительно, эти двое оказались молодоженами. Только три дня назад у них была свадьба. Печаль и холод зимы способствуют желанию людей жить парами, ведь тепло любви согревает, заменяет солнце. И хотя они не сказали об этом, мы догадались сами, что сейчас эти двое переживают полные счастья дни.

Лейтенант, несколько запинаясь, рассказал:

– В связи с этим радостным событием друзья сделали нам очень много подарков. Нас только двое, а у нас оказалось больше ста расписных пиал, целая дюжина тазиков для умывания, несколько термосов и еще много всякой всячины.

Мы невольно улыбнулись. Типичная картина на свадьбах в наши дни. Каждый из гостей имеет, как говорится, свой счет, но все они никак не могут сойтись в один общий. И все-таки какое отношение к работе данного учреждения имеют эти просчеты гостей на свадьбе?

Лейтенант все еще не мог справиться со своим смущением. Сейчас он никак не походил на бравого военного.

– Мы решили просить вас помочь нам… – наконец сказал он. – Мы хотели просить вас передать эти подарки народу Алжира. Это не помощь. Это то, что нам на счастье подарили друзья. Мы хотим разделить нашу радость с народом Алжира…

Тут впервые подала голос его жена, и, надо сказать, голос у нее был очень приятный:

– Да, мы просим разрешения поделиться подарками с народом Алжира…

Наверно, еще дома они договорились о том, что скажут именно эти слова, но муж почему-то не смог выразить их просьбу достаточно четко, и жене пришлось вмешаться в разговор.

Вид у меня в эту минуту был, наверно, довольно глупый. Я был озадачен поступком молодоженов. Мой друг молчал, о чем-то размышляя. В самом деле, месяц назад комитет обратился с призывом ко всем поддержать народ Алжира. Но речь шла о денежной помощи, комитет не принимал вещи. Как сделать так, чтобы передать друзьям по борьбе эти чашки, тазики и термосы?.. Но не отказывать же этим молодым людям!

Они, видно, и сами поняли, что их просьбу очень сложно выполнить.

В их глазах отразились и мольба, и смущение, и тревога.

Наконец мой друг решительно сказал:

– Хорошо, сегодня во второй половине дня, часа в два, приносите все сюда, мы примем и все передадим.

Супруги, обрадованные, встали. Тогда-то я и обратил внимание на улыбку женщины: меж губами, посиневшими от холода, блеснули маленькие, очень ровные зубы, белые, как лепестки жасмина.

Они обещали ровно в два вернуться, пожали нам руки и, радостные, быстро вышли из комнаты. От их смущения и нерешительности не осталось и следа.

– Близится Новый год, праздник Тет, и появляются новые дела. Никак нельзя было этим двоим отказать. А как передать, я уже, кажется, придумал. Приглашу товароведа из универмага, пусть оценит все это, потом прямо здесь устроим распродажу, переведем все в деньги. А перед этим попросим наших молодоженов сфотографироваться рядом с дарами счастья. Так вот и передадим этот необычный подарок, – сказал мой друг.

В залитом солнцем далеком краю на берегу Средиземного моря наши друзья, которые только что вышли из тяжелой борьбы с захватчиками, конечно, и помыслить не могли о том, что здесь, вдали от них, чета молодоженов решила поделиться с ними своими дарами счастья.

* * *

Я не сразу узнал девушку только потому, что встреча была слишком неожиданной.

Я рассказал эту историю Фуку. Воспользовавшись вынужденной остановкой, он позвал меня посмотреть, как идет работа.

Строительство дороги в основном было механизировано и совсем непохоже на ту картину, которую я видел здесь семь или восемь лет назад. В те дни на строительстве дороги землю носили бамбуковыми корзинками, а комья разбивали и дорогу утрамбовывали деревянными кувалдами. Развернувшаяся сейчас перед моим взором стройка с огромными глыбами камня, развороченными взрывом, мощными катками и бульдозерами, камнедробилками и сортировочными машинами была прямо заводом в миниатюре.

Я шел, оглядываясь по сторонам, в надежде увидеть девушку, с которой познакомился два года назад. Мне вдруг захотелось узнать, приехала ли она сюда недавно или работала здесь еще до того, как вышла замуж. Если она здесь работает давно, значит, ее лейтенант служит где-то неподалеку, в Западном крае. Как знать, может, они познакомились, когда лейтенант, направляясь по делам службы, сделал такую же вынужденную остановку, как и мы сегодня…

Фук шел рядом со мной и поминутно оглядывался – как будто тоже кого-то искал.

Перед участком, на котором вот-вот должны были взорвать мину, мы свернули к обочине, у которой стояло ведро с питьевой водой.