Текст книги "Благоприятный случай (СИ)"

Автор книги: Kontario2018

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– Вот как? И каковы эти доказательства, позвольте спросить? Кстати, не далее вчера проезжал по Малой Морской... Жилище ваше цело и невредимо.

От его тона гостья растерялась. Ведь она и думать забыла, что избегала по приезде родного дома. После несчастья ей было уже не до укрытия, тем паче надобность отпала – её не беспокоили. Но сейчас вопрос был некстати.

– Это был... флигель, моих знакомых... Я была там одна... И слышала голоса людей под окном, шелест соломы. Я их узнала... но уже потом. Оказалось, что направляясь ко мне, Александр видел карету... Ехали ко дворцу и говорили об увеселении наследника...

И добавила после длинной паузы: – Всем известно, что их высочество пожары лицезреет с великим удовольствием...

– Так. Что-то еще?

– Это... все.

– Послушайте, сударыня... – насмешливо ответил Лядащев. – Неужели вы считаете, что у Тайной канцелярии больше нет других дел, как разбирать жалобы взвинченных девиц и их раненых спасителей? Которым что-то послышалось да привиделось? Да и ведает вообще наше ведомство поджогами, вы в этом точно уверены?

И не дав вставить возражение, продолжил вопрошать, лениво листая бумаги перед собой. – К тому-же, чай не особняк фамильный подожгли! Вы, любезная графиня, заявились в некий пустой флигель, а вас оттуда вызволять пришлось. Так как ваше дело прикажете расматривать? Этак у нас каждый бродяга будет на пожар жаловаться...

Ягужинская осеклась и вспыхнула. Ей хотелось пронять этого насмешника, хотя бы добиться сочувствия, и обещания разобраться, пускай даже мнимого. Ведь Саша называл его отзывчивым, и его действительно выручали, без всякой видимой выгоды... Быть может, такое отношение лично к ней? О, вероятно, так и есть...

– Да, конечно, я напрасно надеялась на правосудие. Ведь гораздо проще отмахнуться и поискать новых заговорщиц, не так ли?

На неё обратился немного презрительный взгляд изподлобья.

– Вы женаты, сударь, у вас есть близкие? – прозвучал безнадёжный вопрос, и мужчина сделал неопределенный жест рукой.

– Послушайте... Неужто вам трудно понять? Когда близкий... вернее, самый близкий человек едва не умер на глазах, хочется наказать всех, кто виновен в этом, по справедливости! – воскликнула она умоляюще.

Лядащев умел в разговоре скрывать свои мысли. Вот и сейчас он держался с презрительным, невозмутимым видом, незаметно наблюдая за девушкой. От опытного глаза с самого начала не скрылось лицо, подернутое тревогой. Она явно страдала недавно, это видно. Неужто из-за Белова?

Ему трудно было поверить в ее искренность вот так, от одних слов. Слишком много подлостей он знал в жизни, да и ее опросные листы о материном заговоре не так уж давно читал. И, что говорить, таки выполнил ейную просьбу —осужденной крест на плаху передал с тюремщиком... Ясен пень, не ради малодушной беглянки. Взгляд курсанта намекал на то, что пойдёт сей честный безумец за чем наметил – с Васиным содействием или без. К кому попало сунется – да прямиком в застенки. Тут уж либо сразу отказывать, да под замок сажать, либо обещать наугад. А пообещав, Василий так и не смог отказать в последней помощи безвинной страдалице, хоть и болтливой...

“А покажи тебе, голубушка, сейчас дыбу да инструменты заплечные, куда любовь твоя денется? – так думал Лядащев, рассматривая ее взволнованное лицо.

– Но шут, с ней, с их любовью. Пускай Сашка с ней сам разбирается, коль так ему неймется. А вот помочь на всякий случай ему бы надобно. Того и гляди, выволокут из кровати, да в холодную камеру прямиком.

Девица-то по нужному делу пришла – поджоги строго настрого наказуемы, ибо так один паршивый флигель всю столицу занять может, а там и до царских хоромов недалече... А там, если правильно поговорить, то уж прямо – их пункт первый: “мыслить на императорское здоровье злое дело”...

Ну что же, око за око, господа хорошие, почему бы нет?

Но девица-то этого не знает, справедливости жаждет... Людей наследника к ответу призвать, однако смело! Ох, ну и дура взбалмошная... Сама не знает, куда лезет, да еще Белова едва живого пытается примешать... Мозги бы он своей правдолюбице вправил... Ну да ладно, придется, видать, пока мне...”

Долгое молчание собеседника, постукивающего пальцами по столу, наконец, прервалось.

– Вы требуете правосудия? Извольте, сударыня. А что вы скажете про это? – он протянул ей пачку доносов. – Тогда уж и вас, не сегодня-завтра, тоже привлекут...

Выхватив из наспех рассмотренных строчек знакомые фамилии, Настя дрожащими губами спросила: – Что это?

– А это, ваше сиятельство, извольте – желают вас, пардон, прелюбодеев, к ответу привлечь, давно желают... Или кого одного... Кто из вас двоих на наследника руку поднял, того и привлекут, ну а дальше – казематы и Сибирь, в лучшем случае. И плевать там на увечья, как и на любовные подробности. Так что, как насчет справедливого правосудия?

И, наклонившись плотную и пристально посмотрев ей прямо в глаза, спросил:

– Кто их Высочество ударил? Белов, верно, да?

– Нет, это я! Одна была, а они... полезли непристойно... – упавшим голосом ответила Анастасия, и взметнула испуганно глаза.

Лядащев кашлянул и с явным удовлетворением достал чистый лист бумаги, перо и чернила.

– Прошу вас, сударыня! Излагайте все, как есть!

Но не успел он пояснить, что требуется, как последовал вопрос-утверждение:

– Вы всегда вот так, даже от добровольно пришедших требуете признание вины? – ее голос был ещё холоден, но сердце сжалось от надвигающейся катастрофы: “Неужели, это все??!! Бежать уже поздно? Куда меня сошлют? К матери? Ах, зачем я сюда пришла? Только на погибель, нашу погибель... А ещё свадьбы скорой хотела! Но с Сашей-то что будет? О Господи, я же добила его...”

И внезапно гостья расплакалась, закрыв лицо руками. А затем опустилась на пол, что мужчина сразу воспринял как театральную истерику с обмороком. Но перед ним встали на колени, что показалось ещё хуже. Суть недоразумения уже открылась, но что-то в его душе сверлило недоверчиво и зло, не давая успокоить женский плач.

“Ну все, началось... – ухмыльнулся офицер.– С матерью тоже недолго ломалась, говорят. Одну лишь фразу молвила, не знаю-де ничего, на маркиза Ботту свалить попыталась... Как услыхала про допрос со всей строгостью, так сходу в слезы, и пошло перо выписывать... Что ж, влюблённая барышня, вот сейчас и докажем вашу подлую сущность...”

– Александра... не трогайте хотя бы, умоляю! Он же только в себя пришел, нельзя ему в тюрьму, никак! Клянусь, не трогал он вашего наследника... С дружками пьяными подрался, и все!!! Прошу вас! Ради всего святого! Вы ведь помогали ему!

И девушку сотрясли отчаянные, безнадежные рыдания уже обо всем на свете – раненом в тюрьме, погибшем будущем, недавнем торжестве жизни, любви...

Слова, обращенные к ней, осознались с трудом.

– Присядьте-ка, Анастасия Павловна, поудобнее, вот стул... Ведь вы, кажется, пришли ходатайствовать о расследовании?? Иль истерику закатить? Вот, возьмите платок.

Она взмахнула мокрыми ресницами и неслышно выдохнула. Только что обрушенный удар был таким внезапным, нелепым, что осознать его так и не успелось. Великодушно предложенный платок был отвергнут, свой куда-то пропал, и слезы так и остались неосушены.

С размаху обмакнув перо, Анастасия начала послушно выводить под диктовку текст, иногда промокая глаза ладонью.

Лядащев наблюдал за ее тонкой дрожащей рукой, поймав себя на том, что угрызения совести ему таки свойственны... Но признаваться в этом было лишним...

Он по-прежнему невозмутимо забрал из её рук бумагу, осушивая свежие чернила.

– Что же, сударыня, я полагаю, что все это удасться замять по взаимному согласию. У нас есть люди, умеющие убеждать даже приближенных к царской фамилии. Устроит ли вас это?

– А разве у меня есть выбор? Между справедливой карой поджигателей и наказанием меня самой за чью-то грязную похоть? – язвительно спросила девушка, раздумывая про себя:

“Что ж это было? Он меня презирает – это видно. Неужто мой плач мог что-то изменить? Может, испытывал? Или все-таки ради Саши на попятные пошёл?”

– Всего хорошего, сударыня. – Василий Фёдорович вежливо поклонился. – И мой вам совет, не повторяйте ошибок вашей матушки. Вы порою чересчур самонадеянны и порывисты. Не ровен час, и впрямь погубите – не себя, так Белова...

Лядащев промолчал и неожиданно, каким-то будничным задал вопрос:

– Кстати... Как он там вообще?

Уходящая гостья вначале опешила, услышав этот тон, небрежный, словно справлялись о текущих делах... Совсем иначе звучало ежедневное беспокойство Никиты, и Алексея, который едва вырвался на день из порта. Но, видимо, на большее проявление дружеских эмоций этот человек был не способен. И все же вопрос звучал искренне...

– Было очень плохо... Но раны заживают, понемногу... – она тяжело вздохнула, и замолчала. А когда заговорила, тон её изменился, стал совершенно печальным и повинным.

– Я вправду хотела отомстить, поймите... Как ещё вернуть сторицей то, что он за меня принял?

Ещё несколько минут назад Анастасия даже не думала, что станет откровенничать перед этим надменным, жестоким фискалом. Но тем не менее, она это произнесла и сама испугалась своей слабости.

Василий внимательно посмотрел на девушку, заметив как её пальцы нервно тискают полы плаща.

– А может, и надо никакой сторицы, да ещё с местью? Вашей взаимности ему вполне хватит, полагаю.

Она неопределённо кивнула, а уже на пороге обернулась и густо покраснела.

– У меня есть еще одна просьба, господин Лядащев... Но вы вправе отказать.

– Как я понимаю, “самый близкий человек” не был посвящен в вашу сумасбродную затею. Иначе бы вас тут не было... – иронично уточнил Василий Фёдорович.

Вероятно, он бы мог просить о том же. Ссоры с неким юным дворянином, дай бог ему здоровья, не хотелось. А она была неизбежна, узнай тот о рыданиях своей ненаглядной его невольными стараниями. В самом деле, стоило ли вымещать досаду на девице, что едва оправилась от тревог? Снова эти личные эмоции, черт их дери...

– Благодарю...

Следуя медленным шагом после тяжёлого разговора, Ягужинская заметила проезжавшие в сторону дворца экипажи. “Как же это казалось далеко и безвредно в нашем уединении, где жизнь победила смерть...” – мелькнуло в голове и в этот момент послышалось, будто её окликнули.

Невольно почувствовав очередную угрозу, всадница поскорей свернула с перспективы. И приближаясь в объезд к родному дому, она окончательно убеждалась в том, что созрело в глубоком отчаянии:

“Во что бы то ни стало, забыть о дворе, где едва не сгубили жизнь. Как страшный сон забыть слизкие рожи наследника и дружков его, что отныне связаны с горем. Лишь бы оставили их в покое, дали жить и любить, ради себя и детей будущих... Главное, что ему нужна я, а мне – он...”

====== Позволения и запреты ======

Высочайшее разрешение на венчание было получено незадолго до Пасхи.

Из рассказа гоф-медика Императрица узнала о героическом поступке своего гвардейца, а также о его возлюбленной. Беседа длилась всего несколько минут, но решение к тому времени было почти принято. Почти... ибо в соображениях Елизаветы разум боролся с предубеждениями.

От фрейлины Ягужинской хотелось избавиться любой ценой уже к концу осени. Уж больно много лишней доброты было проявлено к дочери отцовского соратника. А в ответ – учтивость без благоговения, наверняка, с тайной думой о казненной матери, да бесконечная смута с наследником, что от сей красавицы не отлипал.

Разумеется, в мужья ей можно было навязать хоть кого – лишь бы только был повод удалить со двора под благовидным предлогом. Почётное замужество-ссылка, со щедрым приданым выглядело весьма великодушно.

Вот только не заслужил, как выяснилось, сиятельный уральский жених тех обещанных душ, соляного завода и золота... За шалости свои с казной – разве что невесты тяжёлого нрава удостоится, да внушения на первый раз...

Но вот же, возник сей пригожий гвардеец... Способный он малый, сразу видно, и дерзкий. Коли не оступится – авось и вгору пойдёт, как знать... Что с графской наследницей породниться хочет – ничего странного, ведь хороша, чертовка!

Только больно мутно они спутались! Вначале эти метания с французом, потом охота сия. Зачем самой графине сей добрый молодец? Чин невысок, не богат, не знатен... Но зато можно скандал прошлогодний прикрыть, да и в столице остаться... А потом уж наследных милостей себе клянчить...

Поглядеть бы на них обоих, да глядишь, чутье подскажет... Да и намекнуть бы стоит, чтобы впредь не слишком на придворные милости надеялись, особенно Ягужинская...

Однако миновали дни, неделя, месяц, а влюблённый офицер не спешил разрешать свою брачную затею, о чем так пламенно просил. “Неужто отказала? Иль сам перегорел? А, может, самовольство сгоряча учудили, и спрятались от гнева моего...” – как-то лениво вспомнила Елизавета меж обилием других дел.

Но узнав причину, и расстрогавшись страданиями обоих, Государыня все же выразила позволение в нескольких фразах.

– Ах, любезный медик, вам бы с пациентов драмы сочинять... Что ж, раз уж сей Белов в сей строптивице души не чает, то пущай... Даже приданым чуток побалую – люблю я свою гвардию... А что до оной девицы... Полагаем, жена их благородия станет скромной и смиренной, сообразно рангу – так ей и передай...

От этого сообщения у обоих окончательно отлегло от сердца. Правда, услышав последнее пожелание, жених, нахмурясь, посмотрел на невесту, которая лишь довольно усмехнулась.

Опальная фрейлина неплохо умела читать царские намёки, и прекрасно понимала, что её не слишком желают лицезреть. Но впервые за недолгую службу царское порицание обернулось милостью, ибо полностью совпало с её намерением.

Свадьбу собрались сыграть как изначально и видилось Александру, ибо теперь время принадлежало им двоим.

С обретением душевного спокойствия стало заметно исцеление тела, и даже бдительный доктор пообещал в скором будущем полное выздоровление.

Однако к вечному недовольству пациента ему было настоятельно предписано некое время быть прикованым если не к постели, то к спальне. К тому моменту, как ему разрешили вставать, он давно уже в этом освоился тайком, и немало удивил окружающих уверенной походкой с первого шага. Но просто держаться на ногах было уже недостаточно.

Рассмотрев себя как-то воочию в зеркале, Белов пришел в негодование от своего истощенного вида, что от хождений не особо менялся. “Ещё немного постельного режима, и стану хилым, аки отрок... Этак и оружие держать разучусь” – озадачился он, вспоминая, что посулил ему намедни тот, который нынче стал для всех окружающих вроде царской особы:

– Господин Паульсен, я желаю знать, когда смогу приступить к службе! Двух недель довольно будет?

– Как же, сударь! И прямиком на плац! А после постоите в дворцовом карауле, с которого, скорее всего, вас унесут...

– Прямо так и унесут? Далеко ли?

– Ну, может в лазарет, а может – на погост. Вас это устроит, господин подпоручик? Но ежели серьёзно, без шуток... Могу положить, что спустя недели две можно позволить короткие выходы не далее ворот... И извольте не спорить!

Пользуясь случаем, оказавшись один, молодой человек проделал пару минут нехитрые отжимания. Но заслышав издалека шаги, поскорее обмыл мокрое, разрумяненое лицо из графина.

“Недалече я заплыву... Надо бы утром, пока все спят, и не здесь... Отдалённая от всех комната, где однажды остался в непогоду? Помнится, кровать там весьма пригодна для жимов и даже простор есть, чтобы шпагой помахать... Легко сказать... ещё б найти её после всего... И как пояснять свой вид, как семь потов сойдёт! Черт, без прикрытия не обойтись...” – Таким образом пораздумывал Саша и, совершенно не устыдясь тайных замыслов, решил воспользоваться дерзким предложением слуги.

Успокоенная тем, что все опасности и тревоги позади, Анастасия по утрам подолгу отсыпалась, полагая, что тем же самым занят её возлюбленный.

И даже не подозревала, что тот, поднимаясь с самого рассвета, тренирует себя в гимнастике и шпажном искусстве.

Конечно же, к моменту ее пробуждения с помощью Ивана, перешедшего от обязанностей сиделки к камердинеру будущего господина, нарушитель по возможности поправлял свой измотанный внешний вид, и вновь превращался в пациента, соблюдающего предписания.

Продолжение следует...

====== Пора желаний ======

В одно утро, проснувшись от звуков с улицы, и обнаружив соседнюю комнату пустой, Анастасия отправилась по всему дому. И приоткрыв наугад очередную дверь, с изумлением увидела своего тяжело раненого, сжимавшего в руке эфес, что выполнял в воздухе некие затейливые движения.

“Так вот в чем причина этих утренних странностей, которые так тревожно намекали на ночную лихорадку! Встрепанные, влажные волосы, покрасневшее лицо... Но как же он справляется? Ведь Паульсен говорил, что даже по лестнице подниматься рано! И никаких телесных нагрузок, трапезы вне излишеств, полное спокойствие...”

С минуту она раздумывала, прислонившись к приоткрытой двери, что на удивление, даже не скрипнула. А свист шпаги в воздухе приглушил скрип половицы и её приближение осталось незамеченным.

“Боже мой, и этот человек, истязающий себя фехтованием, затем лежит покорно в постели и ждет, когда моя рука подаст бульона! Какое коварство!” – подумала Анастасия. Но тут же отдала себе отчёт, что Сашины уловки совсем не возмутили, а скорее восхитили уже одной этой упорной борьбой. И настроили на игривый лад.

Ещё не придумав, как вывести хитреца на чистую воду, она так же незаметно исчезла.

Заспанная горничная, выглядывая из своей комнатки, спросила, не угодно ли барышне одеваться, но её появление было некстати. Сонно поблагодарив за позволение поспать дальше, горничная скрылась за дверью, а сама Анастасия вернулась в свою спальню. На её лице блуждала улыбка, не сошедшая даже во сне.

Проснулась она заново около 10, и перейдя в соседнюю спальню, присела на кровать, совсем близко к её обитателю. Что-то подсказывало, что пробуждать его не придётся. Молодой человек мигом откинул одеяло.

– Доброе утро, душа моя! Как спалось? – как ни в чем ни бывало, Саша протёр веки.

– Ах, прекрасно! Знаешь, видела такой прелестный сон! Как будто ты совершенно поправился, и снова с кем-то дерешься... Только тебе ничто не угрожает... Но, кажется, пока это просто мечты...

– Прямо так и мечты! Угроз и впрямь никаких... Иди ко мне...

Он обнял ее за талию и притянул к себе.. “Однако, его рука и впрямь держит с прежней силой...”

– Если б так, Сашенька... – его невеста со вздохом отстранилась и провела рукой по его голове. – Но тебя явно во сне лихорадило, уж который раз... Наверное, рано ещё было подниматься... Ведь Паульсен опасался, что ты сейчас подвержен воспалению, надо ему сказать...– к серьезному голосу получилось изобразить обеспокоенность на лице.

– Меня правда отчаянно лихорадит... Когда я вижу тебя рядом, такой красивой и строгой. И не уверен, что сей суровый господин мне поможет... – Теперь уже второй рукой Белов провел по ее плечу, чуть задержался на вырезе пеньюара и проник под него.

– Но это нельзя так оставлять! – едва сдерживая улыбку, девушка с неохотой отстранилась, желая продолжить игру.

– Я уверен, тебе кажется. – прошептал молодой человек, целуя ее в висок, снова прижав к себе. – Просто печь тут горяча... А, может, не только печь...

Те желания, что в сильной немощи были неуместными и наивными, с обретением бодрости разгорались все настойчивей...

С нежностью и неким сожалением вспоминались месяцы после их первых признаний. Они были наполнены чистым, терпеливым трепетом... Но могли затянуться неизвестно как долго, причём, его же стараниями...

А уж те новые ощущения, что открылись душе и телу с этого января, просто пленили своей пронзительной остротой... Конечно, его амурные увлечения до судьбоносной встречи, подарили не одну грешную страсть... Но все это осталось где-то далеко, за московской заставой...

Сейчас Александр недоумевал, зачем тянул с решительной просьбой к любимой до получения следующего чина. Двигало ли им честолюбие, забота или боязнь показаться нелепым выскочкой – в любом случае это выжидание оказалось нелепым и рискованным.

И вот, радостное предвкушение свадьбы, возвращение сил и постоянная близость вожделенной женщины просили снова ощутить то чудесное безумство, не взирая на неполное выздоровление.

Но... подарив поцелуй, она вспорхнула за какой-то срочной надобностью, и оставила лишь шлейф своих духов. Их тонкий розовый аромат за эти долгие дни стал роднее и нужнее обычного воздуха.

К успокоению Александра, им все же удалось договориться – как ему казалось, благодаря его уверениям. За доктором так и не послали, но за весь день ему никак не давали остаться наедине. Даже в недолгие отлучки невесты вместо неё то и дело сновали какие-то слуги, справляясь о его нуждах и здравии. К вечеру хотелось чем-то запустить в очередную голову, что некстати просачивалась сквозь дверь с дежурной фразой:

– Барышня заняты, но через полчаса лично пожалует, а меня просили выяснить, не угодно ли чего? Все ли с вами хорошо?

На следующее утро Анастасия распорядилась горничной разбудить ее в то же самое время. Конечно же, кровать за стеной была уже пуста. Она прошла через коридор, и уже открывая нужную дверь, заметила Ивана, что околачивался неподалёку с кувшином воды и полотенцем. Заметив хозяйку, он с деловым видом направился в сторону кухни.

Саша стоял раздетый до пояса, к ней спиной, повторяя очередной удар.

– Поставь на пороге и ступай! – небрежно бросил он, заметив шорох, но даже не обернулся.

Ширма, что выступала в роли противника, то и дело подвергалась яростным ангаже и уколам. И вправду, видя бойца в полной безопасности, на это действо можно было любоваться вечно, как и на него самого...

Уже привычные взору бинты были вероломно сняты, и если не считать похудевших рук и ещё заметной царапины от стекла, сзади молодой человек выглядел как ни в чем не бывало – сильным и подвижным.

И по ее телу снова пробежала приятная истома, которой пока не было выхода. Хоть и ночевали они в разных спальнях, но обоюдных искушений, очевидно запретных, было не счесть. Но даже порыв прижаться к желанному мужчине приходилось преодолевать. Ибо почти весь торс был неприкасаем для такой близости. Что уж говорить об остальном! Та страсть, что зажигалась меж ними, лишила бы всякой осторожности прямо сходу!

“Но почему ни разу не пришло в голову подойти, как сейчас, прислониться к спине, и осторожно сомкнуть руки где-то на талии, не тревожа увечий!”

И Анастасия тихо приближалась, представляя наслаждение и сюрприз...

Но в этот момент фехтовальщик совершил резкий поворот влево, что призвано было защитить в неравном бою. И едва успел остановить клинок перед возникшей нежданно фигурой.

– О Господи... Настя? – Александр испуганно опешил, и тут же отшвырнул шпагу и осмотрел её с головы до пят, все ещё боясь, что реакция была запоздалой.

– Какая же ты отчаянная, душа моя... А если б я нечайно... – он взволнованно заговорил запыхавшимся голосом, и обхватил её голову ладонями, лаская волосы, щеки. – Понимаешь, рано проснулся... И вот решил... размяться, повоевать...

Строгий вид сделать уже никак не вышло, и снова хотелось улыбнуться.

– О да, ширма и дверь не знали, с кем связались... Но я, кажется, знаю... Бунтовщик... упертый как бык... и ещё коварный плут, вот ты кто! И не скучно мыться по два раза кряду?

Анастасия отстранилась, провела платочком по его мокрым вискам и с укоризной покачала головой, оглядывая разоблаченного нарушителя. Грудь его тяжело вздымалась, а швы заметно покраснели.

Смущённо выслушав, Белов ответил, разведя руками.

– Ну прости, виноват я... но не каюсь. Вот сама скажи, зачем тебе хилый муж? Разумеется, я знал, что ты спорить начнешь...

– Нет уж, миленький, это ты все оспариваешь! – ответила она, не желая уступать позиции. – Но кто-то ж из нас должен почитать мнение медика, спасшего твою жизнь? И, кстати, по-прежнему радеющего за наше счастье!

Белов недовольно мотнул головой и воскликнул:

– Но я почитаю! Почитаю я господина Паульсена и его старания! Сознаю свой долг, и готов к любой помощи, ежели таковая сгодится! Но ей богу, он просто кладезь законов и запретов! И если их не обходить...

И совсем посерьёзнев, посмотрел ей прямо в глаза и добавил.

– Пойми, так же можно остаться убогим на всю жизнь! Но я не могу! Просто не могу этого позволить!

Настя удивлённо спросила, поправляя его лохматость.

– Убогим? Но почему?! Разве я торопила тебя окрепнуть? И разве может наскучить то, что ты рядом? В самом деле, Сашенька... Зачем играть с судьбой, если она так милостива? Ведь в конце концов, ты выжил! Остальное-то успеется...

– Послушай, милая...– Саша присел на диван, опустив её рядом, и посмотрел в ласковые глаза.

Сам не ожидая, он коснулся истинного мотива, что нынче сдергивал с постели, когда, казалось бы, насущные тревоги остались позади. И по той же воле уж четвёртый год заставлял спешно восполнять пробелы в образовании и совершенствовать боевые навыки...

Как-то вышло, что до сих пор ему ни разу не представилось пояснить по сути о своём происхождении. Конечно, у влюблённых не обошлось без милой болтовни о детских годах и проделках... Но в основном Белов слушал про семью сенатора Ягужинского, и делал выводы... Пожалуй, единственное, что нашлось – примерно в одном детском возрасте им обоим стало тоскливо без матери, да и то по разным причинам. Во всем же остальном была пропасть...

Получив в одно из первых долгих свиданий невинные вопросы про домашних учителей, которых не было, он ушел от постыдного ответа. И порешил на том, что подробности о разоренной усадьбе изрядно шокируют богатую наследницу. Пояснять, что донашивал старую одежду и изучал языки по лексиконам соседского помещика, отчего-то было неловко.

Ведь она-то искренне была уверена, что все нетитулованые дворяне живут хоть и в скромном достатке, но по милости божьей ни в чем не нуждаясь. Так зачем в этом разуверять, если в их семье хуже не будет?

Впрочем, все это было скорее оправданием, ведь на самом деле Саша просто избегал этой сложной темы, почти закрытой с отъездом в Москву. Стремление к успеху и преодоление слабостей как-то сами собой добавились к Уложению о чести и вросли в характер... А отчего они возникли, не обсуждалось даже с друзьями.

– Видишь ли, я знал одну семью... Офицер вышел в отставку после ранения, совсем несложного. Толком не выйдя в чины. Знаешь ли, добрый лекарь в полку нашелся, и добро это благодарно приняли!

– И что ж такого... А дальше? – она смотрела, распахнув глаза, ещё не понимая, отчего любимый так помрачнел.

– А дальше... спокойная помещичья жизнь... без тягот военной службы, телесного напряжения – чем там Паульсен стращает? Только едва концы с концами сводили. Несколько наследников одну усадьбу делят, а больше и нечего... Сырость и нищета кругом! А их матушку это и вовсе молодой угробило... Да и детство не все пережили...– он закончил с грустной досадой в голосе.

Она промолчала, обдумывая догадку. По обрывкам прежних сведений, его тону и выражению лица ей показалось, что Александр знал эту семью черезчур близко... Ей давно было ясно, что её будущий муж по некой причине отрезан от родственников. Да, собственно, как и она сама отдалена от отцовского потомства, рожденном в первом браке. Судя по всему, теперь причина прояснилась...

– Ты не говорил раньше... про знакомых. Но ведь у нас все иначе! И отставку тебе никто не предлагает! А даже если так, моего наследства, да с царским приданым хватит на достойную...

– Нет... – Саша тихо прервал её, упрямо покачав головой. – Я все же добьюсь этой достойной... для нас. Что бы никто не указывал тебе на ранг... Право, не знаю, сколько придется обождать... Но ведь я обещал, помнишь? Сделать тебя счастливой...

– Помню, и ответ мой прежний... – Анастасия порывисто обняла, и тут же испугалась и отпрянула, вспомнив про швы. – Но я буду ждать... Ведь этот ранг сделает счастливей тебя...

– Не отстраняйся, прошу... – Белов тихо прошептал, прижимая ещё крепче, страстно целуя ее губы, шею. – Никогда... не отстраняйся... Так тяжело без тебя...

Молодой человек прилег на небольшое, узкое ложе, и Анастасия, влекомая обьятиями, опустилась следом...

– Но как же... твои раны... а сердце... Это немыслимо... – бормотала Анастасия, видя прямо перед собою рубцы на обнаженном торсе, но её руки сами продолжали поглаживать осторожно по бокам. – Ах... сокол мой ясный... Что ж мы делаем?

Пеньюар соскользнул на пол, и при взгляде на ее кожу в свете зари, сдержать свою страсть было трудно, почти невозможно.

– Хватит о ранах... В сердце – ты... Прекрасная моя... любимая...

Осторожно изогнувшись, дабы раздеться ниже, Саша вдруг взглянул на обстановку, что незримо являла прежних хозяев... Портреты 30х годов, книги, табакерка... И фехтующий здесь подпоручик пока что гость, несмотря на приставленного камердинера...

“Как же я беспечна... Журила за фехтование, а сама...” – девушка испугалась, из-за его движения зацепив рубец.

“Прости, не смею... в твоём доме, до свадьбы...” – он хотел произнести, но касания, сводившие с ума, сами прекратились. Кажется, оба одновременно опомнились, что помогло остановиться.

– Мы не смеем... Надо обождать, милый... Ещё немножко... – она произнесла нежным, извиняющемся тоном.

– Да-да, конечно...– Белов приподнялся, и пряча пылкий взгляд, накинул на девушку пеньюар. Её глаза вначале смотрели виновато, потом удивлённо.

– Всего немного... – задумчиво добавила Настя, удивившись такой покорности.

====== Темницы любящих душ ======

Последующие дни Анастасия украдкой наблюдала за Сашиными тренировками, выдавая себя не сразу. Правда, именовала их “самоистязаниями”. Но призывать беречься было бесполезно, ибо это все одно не останавливало, ровно как и возмущения медика, узнавшего про своеволие.

И все же было некое очарование в этих долгих, счастливых днях, когда не нужно было ни разлучаться, ни бороться. Иногда они подолгу сидели, обнявшись, смотря на потрескивающие угли в камине и говорили ни о чем... А то и просто молчали, наслаждаясь уютом, касаниями волос, быстрыми поцелуями. Но черту меж невинной лаской и вожделением влюбленные не переходили, взаимно обходясь без вопросов и пояснений.

“Ах, любимая, как же мне вытерпеть эту сладостную тоску, когда ты рядом... Прямо пояснить, что не могу желать большего, пока не дам пред богом свою фамилию? Но ведь оно и так не позволено, это большее? “Мы не смеем... Надо обождать, милый”... Ведь сама же опередила меня отказом, но вот сама-то отчего!? – размышлял Александр, пытаясь оправдать свою выдержку. Он сходу отмахнулся от недавней боязни за свое состояние, посчитав сей вопрос доказанным налицо.