Текст книги "Благоприятный случай (СИ)"

Автор книги: Kontario2018

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

– Что это вы надумали? – она резко перехватила его руку, едва не наткнувшись сама на острие.

Аццарити снисходительно глянул на неё, медленно высвобождаясь.

– Собираюсь сделать кровопускание, чтобы снова снизить жар. Микстуру дать воспротивились – и вот же, результат… Хоть тут не мешайте…

– Что! Что вы сказали?! Как же… Выпускать кровь… раненому???

– О да, есть опасность, конечно. Пациент в кризисе. Но это нынче единственный выход. Кровь дурная, грязная выйдет, может и…

– Дурные и грязные – ваши руки! Вы убийца? Или просто идиот?

– Cosa? Come osi insultare! – от неожиданности Аццарити перешёл на родную речь.

– Прочь!!! Убирайтесь! Не трогайте его!!! – дрожащими от негодования губами осадила его Анастасия. Она бы крикнула в полный голос, швырнула этот ланцет в самодовольную рожу итальянца. Но тут же осеклась, оглянувшись на встревоженный, непонятный шёпот.

– Убийца… Я успею… сейчас…

– Как я понимаю, от моих услуг вы отказываетесь… Ну что же, теперь ваш… эээ… поклонник… точно обречен… – поджав губы, Аццапитти принялся собирать свои вещи, и надменно добавил:

– Спустя год, а то и ранее, вы бросите горевать, найдёте иных amante… А вот истерия, дурные манеры – сие на всю жизнь, любезная…

Когда за обиженным лекарем закрылась дверь, Анастасия бессильно опустилась на колени возле кровати.

– Что же мне делать, милый! Прости меня за этого бездаря! Но сама я и вовсе не умею… Где же мне искать твое спасение!

Внезапно открытые глаза раненого в запавших веках ничего не выражали, он только пошевелил губами, что-то видя и слыша свое. Но девушке казалось, будто это было утешение.

====== Надежды князя Оленева ======

Еще несколько дней назад в доме младшего Оленева царила непривычная атмосфера.

Возвращение молодого барина было оживленным, он смеялся, шутил и был в том приподнятом, воздушном настроении, какое выдавало в нем счастливого влюбленного, уверенного во взаимности. Князь лучился радостью, что было вовсе не свойственно его темпераменту. Верный камердинер, зная причину этому, загадочно ухмылялся на расспросы любопытной челяди, качая головой.

“Неужели и его Никитушке улыбнулась удача, а то ведь один, как перст. Друзья-то уже нашли себе суженых, на счастье, ли на горе, один поди все в облаках да сочинительстве... Ну что ж, очаровательная девушка, немка правда, ну дык их в Петербурге порой на каждом шагу.”

Накануне собираясь во дворец, Никита потребовал свой новый, расшитый камзол, да истребовал от Гаврилы какую-нибудь чудо-мазь, дабы скрыть свежий порез на щеке, заработанный в драке на мельнице от кого-то из шайки. Порез было не скрыть, конечно. Пришлось увещевать, упирая на проявленную мужественность, какую непременно должна заметить царица, и, возможно, еще некая юная особа...

Вернулся молодой князь сам не свой. Машинально попрощавшись с друзьями, он медленно отправился в сторону дома. Сейчас – домой? Что делать ему там, под носом у вьющейся вокруг бестолковой прислуги? Еще и Гаврила жалеть начнет. От этой перспективы стало совсем тошно. Молчаливая поддержка друзей как-то позволила ему выдержать разговор с государыней, но сейчас самобладание его, кажется, впервые оставило. И жалость была совсем некстати.

Мысли его лихорадочно вертелись, сердце кричало, а голова пыталась справиться с постигшей его новостью. Никита сам не знал, что тревожило его душу больше – разочарование от обмана, или осознание того, что его избранница, его Фике, которую он, как хрустальную вазу, оберегал всю дорогу, будет принадлежать кому-то другому.

Ноги сами привели его в трактир, в котором они два раза до его отъезда в Европу сидели с друзьями. Помнится, Лешка тогда был принят в мичманы, а Сашка получил место в гвардии. К обильным возлияниям в одиночку князь не был приучен, а от верного камердинера и вовсе приходилось буквально выпрашивать лишнюю порцию горячительного. Но сейчас другого пути для себя он не видел.

Молодой человек выбрал самый укромный угол и жестом подозвал трактирщика. И после пары рюмок его мысли, хоть и оставаясь горестными, приобрели некую логичность.

Он прокрутил в памяти снова каждую их встречу, пытаясь разобраться, что двигало этой девочкой...

“Заснеженные просторы Пруссии, поломка кареты, энергичная всадница в сопровождении двух слуг. Что это было тогда? Какие душевные струны она зацепила во мне этим знакомством? Мог ли я избежать ее плена?

... В Цербсте вам следует остановиться в гостинице Три короны, это лучшая гостиница в нашем городе!...

Похоже, не мог. Ведь она специально советовала эту гостиницу, чтобы знать, где искать меня, принесла перчатки. Чертовы перчатки! Ведь тогда я ей диктовал... О боже! Наивный глупец! Я диктовал ей любовное письмо, изливал ей свою душу, еще не зная, что это письмо адресовано императрице, а может, и вовсе – будущему супругу?”

– Сударь, ваш рябчик с овощами. Что-то желаете еще?

Его внимание вдруг отвлекла дочка трактирщика, очаровательная голубоглазая девушка, которая принесла закуску.

Она была мила, грациозна, подала поднос и мило улыбнулась посетителю, отметив про себя, что юноша красив, но очень грустен и задумчив.

А мог бы я увлечься этим милым созданием? Ведь она в чем-то миловиднее... Огромные голубые глаза, распахнутые ресницы, волнующие декольте... Почему я не увлекся именно ею? Папенька бы не одобрил? Она не смогла бы меня понимать? А смогла бы так обманывать?

А впрочем... нет, я должен успокоится. Негоже кидаться в объятия первой прелестницы. Тем более, что мысли по-прежнему занимает лишь одна...

Воспоминания услужливо предлагали другие встречи.

Вот эта самая ночь на постоялом дворе, решившая его судьбу.

Долг велит мне жить в гордыне

Но смогу ль забыть отныне

Что так поет смычок

Когда влюблён сверчок

Зачем скрипач, меня любить, зачем любить меня

Твердит ему звезда...

“Да, Я – всего лишь жалкий сверчок. Она все знала... Она знала, что напрасно дает мне надежду, напрасно обрекает меня на вечное поклонение...

После этой песни, спетой этим чистым ангелом, я дал ту самую клятву. Хранить любовь и верность принцессе Фике.

Могу ли я нарушить ее, если она взята шутя? Но нет, клятва моя, что бы там не было. И забрать это обязательство может лишь ОНА”

И тут ожил счастливейший день в его жизни. Всего несколько часов задержки на этом постоялом дворе. Примкнув к веселой ватаге детворы, они катались на санях... Его милая графиня Рейнбек, она была рядом, обнимала его, чтобы не выпасть на полном ходу из саней и заливалась веселым смехом. Ах, как он представлял такие же увеселения на Невском льду в Петербурге, когда этот милый ангел мог стать его невестой, женой...

После веселого катания ее мать, высокомерная Иоганна Ангальт Цербская, подозвала дочь и что-то сказала ей отрывисто. Теперь понятно – негоже было невесте наследника кататься с простыми детьми на санях, да что там с детьми – с ним, едва признанным байстрюком Оленевым. Но тогда сей выговор был истолкован, как строгость соблюдения приличий, не более... Он предпочел не присутствовать при разборках любимой с ее матерью, которую недолюбливал. Не только за шпионаж, как выяснилось. А за спесь и стремление ругать страну, в которую она едет, как гостья самой императрицы.

О, если б ему тогда знать, что стоит за тем приглашением, от которого его несостоявшаяся теща надувалась от важности, как гусыня!

Навстречу ему из гостиницы вышли Сашка и Анастасия, румяные от жарких поцелуев. Стоило обитателям гостиницы разбежаться на заснеженный двор, они тут же кинулись друг к дружке...

Но сам Оленев в тот момент еще даже не думал о страсти. Единственное его желание было оберегать эту хрупкую девушку от всех невзгод. Он обещал, что она ни в чем не будет нуждаться, что же! Её обеспечение теперь в надежных руках, даже без его услуг...

И что я должен делать, как мужчина, у которого отнимают любовь? Заставить скромную немецкую принцессу не вступать в царственный союз с недостойным ее Чертушкой? Ты, смешон, просто смешон,– осекся Никита. – Или стать навеки ее тенью, верным слугой? Нет, не о такой любви я мечтал, слагая стихи.

Что же, пора возвращаться в свое холостяцкое жилье. Кажется, оно не скоро обретет хозяйку и озариться детским смехом.

С этими тоскливыми мыслями Никита уже после полуночи явился в дом. “Конечно, Гаврила, тут как тут.” – с досадой подумал князь, встретив на пороге верного слугу.

– Никита Григорьевич, и где ж это носит вас, а? А с лицом-то что! Неужто в трактирах всю ночь, а! Остепениться уже пора нечего по ночам ходить. А ну как жена молодая будет? Тоже будете по трактирам пропадать да здоровье свое пропивать?

Фразу о молодой жене он услышал особенно отчетливо.

– Пошел вон! И не смей меня больше спрашивать, где я был. – так же отчётливо процедил он камердинеру.

– Да что это с вами... барин... – Гаврила, расстроенный, ушел к себе в лабораторию, в которой уже несколько дней наводил порядок, да расставлял заграничные ингредиенты.

Уставший, опустошенный, Оленев улегся в кровать. Обилие выпитого, мысли сжигающие его изнутри, сыграли злую шутку. Сон приходил отрывочный, перед глазами мелькали какие-то видения.

Фике вместе с наследником, смотрели на него откуда-то свысока надменным, злым взглядом, и вдруг она же превращалась в себя прежнюю, стеснительную и милую.

Зачем скрипач, меня любить, зачем любить меня... Твердит ему звезда... Да что же это!!!

Утром он с неохотой разлепил сонные глаза, красные после ночных бдений и возлияний, провел рукой по щеке.

“Ах ты, черт, снова эта царапина! Замазывал, как дурак. Что ж так тошно-то, а... Верно сказано, spiritus при моем телосложении – яд. Ах, да, Гаврила. Мы, кажется, повздорили намедни.”

В дверь осторожно постучали.

– Ну что там еще?

Голова лакея осторожно просунулась в проем. – Никита Григорьевич, посыльный Ягужинской к вам.

“Кто? А, Ягужинская... Странно, у них с Сашкой будто размолвка... Вот еще одна звезда вспыхнула и пропала... А голова-то от них потом как трещит... Но, может, таки одумалась да ищет его? Эх, надо было таки взять Белова с собой...

– Пошли все прочь!! – заорал он.

Голова лакея испуганно исчезла.

Оленев, еще толком не понимая, сон это или явь, перевернулся на бок и попытался заснуть. Так он метался час, другой, третий. Но сон не шел. Когда солнце уже заметно светило, он поднялся с кровати и достал бумагу и перо, лежащее всегда в спальне про запас на случай внезапной рифмы. Но сейчас их не было.

Молодой человек вывел на чистом листе овал женского лица.

Образ, рожденный на бумаге его воспоминанием, изображал без прикрас девушку с далекой заснеженной дороги, чуть угловатую, с удлиненным носом, лукавым взглядом. Но запавшую в душу именно со всеми своими недостатками. Ваяние успокоило его, как обычно. Туман в голове рассеивался и теперь он знал, что в его жизни будет все по прежнему, лишь любовь он запрячет пока в самый дальний угол своего Я.

Нужно привести себя в порядок, разобраться с настоящим, будущим.

Князь позвонил в колокольчик, призвав прислугу.

Лакей, чувствуя смелость, от того, что барин сам позвал, робко обратился.

– Никита Григорьевич, тут дело такое... Посыльный, дворовый человек графини Ягужинской письмо принес, барышня просила лично в руки. Да не достучались вас с утра. Парнишка торопился, убежал сразу, говорил-де в аптеку еще надо за лекарствами та бинтами. Беда там какая-то стряслась, что ли. Вы бы глянули на письмо, барин.

– Ну давай уже. – Никита тревожно развернул начерканную на клочке бумаги, с кляксами и мокрыми разводами записку:

“Любезный князь, Никита Григорьевич! Прошу вас о помощи! Саша тяжело ранен, ему очень плохо. Мне страшно, я не знаю, к кому обратиться, лекарь у нас бездарь. А. Я.”

– Что!!!? О Господи, почему же вы сразу... – Хмель окончательно прошел, и он мигом вскочил на ноги.

– Заложи карету, быстро! Где Гаврила?

Камердинера дома не оказалось, но времени он решил пока не терять, велев прислать пропавшего следом.

В один миг князь домчал на Малую Морскую улицу, где находился особняк Ягужинской. Дом, до недавнего времени существовавший без хозяев, выглядел неприютным. У ворот стоял экипаж лекаря. Сам его обладатель выходил из дома, бурча под нос:

– Если пациент – уж почти покойник, на ладан дышит, я тут причем?

У Оленева все похолодело внутри, он мигом залетел в дом. В нос ударил запах крови, лекарств и чего-то еще.

– Послушай, отведи меня туда, где твоя барышня и... раненый! —попросил Никита пойманного в прихожей перепуганного лакея.

– Идемте, барин. Его здесь совсем не знали, но сейчас любой встречный человек мог принести помощь...

Лакей вместе с перепуганной горничной повели гостя по лестнице, попутно наперебой рассказывая, как вчера к вечеру, ни с того ни с сего, явилась Анастасия Павловна, ни жива, ни мертва, а с нею толпа людей случайных с носилками. Александр Федорович, спас-де ее от некоего пожара в чужом доме, где жила барышня, да теперь сам при смерти. Ранило его сильно при обрушении...

Лекарь пришлый, раны прочистил да вроде лечил как-то там по своей науке врачебной, а барышня говорит, плохо лечил... Ведь в покойники раненого записал под утро, может оно так и было... Настасья Павловна не поверила, целовать кинулась, да кричала, не покидай, мол. То ли сам Господь, то ли барышня чудо совершила, а может и лекарь тот чего не допонял... Да только Александр Федорович, хоть и плох весьма, но хоть дышит еще. А тот медикус, что когда-то их семейство врачевал, занят у вице-канцлера. Ну да им, дворовым, чья-то их хворь иль хандра без разницы, лишь бы суженого нашей барышне спасти бы. И теперь все молятся, дай бог ему выжить, иначе Настасья Павловна расстроится очень...

Никита хмыкнул от последней фразы. Как однако иные слуги приблизительно понимают человеческие эмоции своих господ. Снова вспомнил Гаврилу, выпестовавшего его с младенчества и воспринимающего его беду как свою. Угрызения совести за недавнюю грубость кольнули его.

Анастасия сидела тут же в спальне подле Саши, шепча что-то одними губами. Заметив Никиту, она встрепенулась и вдруг кинулась к нему, уже без церемоний.

– Никита! Лекарь... Нужен лекарь, толковый! Привели кого-то, но он, верно, только мучить умеет, а не вылечить! – Она с отчаянием посмотрела ему прямо в глаза. – Я не знаю, что делать! Мне страшно!!

Мимоходное чувство промелькнуло у Оленева – среднее между завистью и восхищением, от того, что есть женщины, способные на искренние чувства. “А ведь тоже когда-то была недосягаемой звездой... Но спустилась... И засияла оттого пуще прежнего... Даже нынче, с безумным от тревоги лицом...”

Тихо всхлипывая, хозяйка продолжила рассказ:

– Лихие люди... дом мой подожгли, а Саша... Он в пожар кинулся.. Меня из окна спустил, вот только сам... не успел... Крыша обвалилась, он упал... На прутья железные!

Анастасия закрыла глаза, судорожно перехватила ртом воздух и добела стиснула пальцы.

– Две раны глубоких – там заражение, да и крови потерял... И ещё в горячке... мечется... А от лекарства только хуже... – Она горестно вздохнула.

– Настя, голубушка! Прости, что не пришел сразу... – Оленев склонил голову и сжал её ладони в своих. Он не мог себе признаться, что при взгляде на друга ему тоже страшно... Все то время, пока он пил, жалел себя, искал смысл и рисовал – здесь, в этой комнате, происходила отчаянная борьба уже не за любовь, а просто за жизнь.

Но, кажется, его извинений никто не слушал. Девушка уткнулась ему в плечо и расплакалась.

– Он почти умер, Никита, понимаешь? Почти умер! Сердце... вдруг замерло... Этот лекаришка сказал... что все кончено. Так и не знаю, что то было... Но, знаешь... я так умоляла, и он ожил...

А вдруг все повторится? И я не успею, не справлюсь? Как же я... без него!?

– Мы справимся с этим, я обещаю. И Саша не может умереть, когда за его так борются. Погуляем ещё на вашей свадьбе... Ты мне веришь?

Анастасия, тяжело всхлипывая, посмотрела на него:

– Никита... ты первый дал мне надежду. Спасибо тебе! Ты заслуживаешь истинного счастья, правда!

====== В поисках исцеления ======

В один миг Никита домчал до указанного дома гоф-хирурга. Его по-прежнему не было.

– Ах жалость-то... И ведь оба наших коллеги разъехались, как же помочь вам... А что если вам в госпитале поискать, где господин Паульсен школу курирует... Да вот только далече он, на Выборгской дороге! – его родственница сочувственно качала головой, заверив, что непременно даст знать по прибытии оного домой о нужде молодой графини.

Понимая, что сей сомнительный вояж может занять целую вечность, а помощь нужна немедля, Оленев заскочил домой и решительным шагом прошел в лабораторию камердинера. Она все ещё была пуста.

– Где же он!!! Где Гаврилу носит?! – заорал он лакею.

– Так ведь на Андреевский рынок отправился, что на Васильевском острову... – пролепетал тот. – Чего-то там Анюта, горничная выбросила, пока вас тут не было. Воняло ей очень, дурехе. А у него, оказалось, компонент зелья нужный был. Ругался по чем свет стоит, да оно видно, что не с той ноги сегодня встал. Как с утра пропажу обнаружил, так умчался...

Оленев остановился, переводя дух – нежданный выбор меж двумя островами и людьми начал сводить с ума. Простой знахарь, которому веришь, как себе самому – и некий учёный медикус, который, быть может, и вовсе не сможет за ним поехать. Взять ли курс налево иль направо? Этим выбором уже решалась не задача навигации, а жизнь человека, его лучшего друга!

И вспомнив, как недавно был обманут случайным знакомством, выбрал первое.

Заложив сани, Оленев домчал через еще замерзшую Неву до рынка, где предполагался быть его деятельный камердинер. Молодой человек продирался сквозь толпу торговцев и прохожих, выискивая глазами крепкую фигуру своего алхимика.

– Гаврила!!!

– Ах, боже ты мой, Никита Григорьевич! И откуда вас принесла-то нелегкая? Да что ж вы второй день-то сам не свой! Без шапки почему! Весна-то еще не скоро, мороз лютый!

От сердца отлегло, но стало немного грустно. Гаврила никогда не обижался на него всерьёз, продолжая считать не столько хозяином, сколько маленьким мальчиком.

– Иди за мной! Твоя помощь нужна немедля.

– Да что ж такое, барин, кому я так нужен сильно-то...

Никита остановился и взял его за плечи. Выдохнул и сказал:

– Мне нужна, лично... Саша, друг мой, он... умирает... – голос его дрогнул.

– Ах ты ж... Неужто про Белова толкуете? Святые угодники! Вчера ведь еще жив-здоров был... —Гаврила перекрестился. – Но помилуйте, Никита Григорьевич! Не спасал я ни разу – так чтоб прямо от смертии! Лекаря звать надо!

– Я прошу тебя. Просто прошу. Лекарь был, случайный, не убил едва. Больше так нельзя, кого попало... Мы должны попробовать сделать... все.

Гаврила обреченно кивнул и направился за ним.

Прошло целых два часа, когда они, загнав по невскому льду лошадей, добрались до Малой Морской.

Понимая, какое промедление пришлось ему допустить, Никита едва сдерживался. Казалось, он в этот момент ненавидел зиму, лишившую их Исакиевского моста, скользкий февральский лед на Неве, лошадей, что везли их не так быстро, как ему хотелось, а, главное – себя, за то что вовремя не прочитал записку и бездарно потерял время в поисках...

– Только бы успеть... – шептал он с нетерпением.

А стоит ли за привозом Гаврилы безоговорочное спасение раненого Белова, и сам не знал...

Во время нетерпеливых метаний Оленева по городу Анастасия множество раз слышала свое имя, произносимое в бреду.

Девушка понимала, что близится очередной кризис, а сама она в данный момент почти бездействует.

“Я тоже не могу ничего сделать, как и этот шарлатан...” – её просто снедала своя беспомощность.

По привычке она снова обратилась к иконе, и вдруг поняла, что ничего не облегчают молитвы, кроме её груза бездействия: “Разве можно ими излечить? Без умелых рук и мудрых деяний? Кабы можно было, то излечила бы любовью одной...”

Свои соображения показались девушке богопротивными, и поначалу она испугалась, что Господь не станет помогать вовсе... Но за просьбой о прощении последовала мысль иного толка:

“А вдруг мы и вправду помогаем, каждый по своему? Что бы было с Сашей, кабы не мои ласки и божья милость? Так пусть Всевышний и далее видит, как я пытаюсь бороться! Он не может отвернуться от того, кто на этом свете так нужен...”

И тогда она вновь опустилась рядом с изголовьем и продолжала просить умирающего подержаться еще немного, обещая, что его обязательно спасут... Вероятно, именно эти, едва доносившиеся до сознания уговоры не давали Александру покинуть этот мир, то и дело возвращая его к жизни, пусть и с тяжёлой горячкой...

В середине дня внизу раздались голоса, один из которых принадлежал Никите. Девушка встрепенулась, с надеждой кинулась им навстречу.

Посмотрев, подавив тяжелый вздох, на состояние раненого, Гаврила отправился размещаться со своим лечебным хозяйством в небольшой комнате подле спальни.

Когда он торопливо вынимал нужные для дела склянки, от двери послышалось деликатное покашливание.

Возле порога стоял, переминаясь с ноги на ногу молодой долговязый парень.

– Вы – наш новый лекарь? Гаврила Иваныч, верно?

– Ну... вроде того... – тот смущённо погладил усы.

– Спросить хотел, вернее помочь. Я ведь барышне обязан по гроб. В прошлом году за одну провину меня барыня наша, матушка ее, в рекруты отдать грозила, или продать. Так Настасья Павловна вступилась, говорит-де, Иван смышленый сильно, коли что – сгодиться может...

– Ну ты давай, Ваня, не тяни... Чего надо? – Гаврила хмыкнул.

– Так вот, я за больным ходить попроситься хочу, помочь барышне. Вы уж к ней нынче ближе. А то ведь она осерчала на меня, когда в аптеку посылала... Я ей вопросов много задавал, задерживал. Она, голубушка, никак отойти надолго от больного не могла, все рвалась к нему. Я ж не от злого умысла, переживал за них очень. Пусть бы у ней с их благородием все сладилось...

Верзила развёл руками и нерешительно добавил, вытянув шею.

– И еще мне все интересно, вот эти баночки ваши. Как они работают? Тут письмена какие-то, а я грамоте немного обучен...

– Латынь это, мой юный друг, латынь. Язык такой. На нем все рецепты писаны. – ответил Гаврила на долгую тираду и подумал про себя: “Ай да барышня, значит, заметила ум пытливый”.

– А помочь-то как можно? – настойчиво спросил Иван.

– А поначалу скажи, чем барыню-то бывшую прогневал, коль такой смышленый?

Парень густо покраснел: – По бабьей части слабость питаю. Жаловались ей на меня.

– Ладно... тогда сгодишься. Если искать тебя не придётся по девкам. А ничего не рассыпешь? – Гаврила подозрительно покосился на лапищи добровольца. Помощников в обучении у него ещё не бывало. Кабы не печальный повод, сейчас бы стоило даже порадоваться...

– Нет, что вы, я аккуратный!

– Ладно, давай вот разотри это хорошенько, застыл на морозе.

– А это что – шкипидар, никак?

– Он самый – скипидар. Заразу бъет, ежели вовремя. Да вот что, голубь мой... слетай к кухарке, мне яиц принеси! Свежих, сырых.

– Да неужто кормить ими больного станете! Такую гадость и в здравии не проглотишь!

– Чего-то, я вижу, Настасья Павловна ошиблась в разуме твоём... А ну мигом на кухню!

– Скипидар, да розовое масло, яичный желток, сулема, перуанский бальзам – вот ингридиенты для заживления, а не ваши там тугие пеленания, да ещё с дегтем, небось... Ишь, итальянское отродье! – ворчал “алхимик”, прикладывая примочки к ранам. —Еще б каленым железом да кипящим маслом прижигал, бездарь, совсем бы угробили нашего друга.

– Ну вот это понял, а что это за Саксаба, что душегуб давать сказал? Звучит, что отрава... – спросил Иван, с опаскою поглядывая на воспаленные места.

“Как бы тут в обморок самому не упасть. Стыдно как будет перед барышней, она-то прямо смотрит и даже не морщится, а уж раньше, помнится... всякое с ней бывало...“ – думал он.

– Salix Alba, означает настой из коры ивы, призванный облегчить боль да жар, – терпеливо объяснял Гаврила любознательному ученику, расцветая от гордости за свой авторитет. – Есть у меня и такое... Да только толку нет от него, пока заразу в корне не убьешь. Оно тогда и выходит: одна отрава...

После прикладывания примочек, приготовленных Гаврилой и его помощником жар спадать не спешил, но воспаление обеих ран немного уменьшилось.

Никита зашел к камердинеру.

– Спасибо тебе, Гаврила. И вот что. Извиниться хочу. Но только прошу... Не спрашивай меня никогда более ни о чем, касаемо путешествия.

– Ээ, Никитушка, все! Сие дело прошлое! Но рано меня благодарить, рано... Мне со своими снадобьями не поднять его. Я-то мазями немного порчи снял, да только в одном месте меньше удалось... Тут все одно хороший хирург нужен. Я-то в жизни ничего, кроме чирей, не вскрывал. Глубоко больно зараза проникла. Тут вскрывать по всей врачебной науке надо, а там дальше я уж авось снова пригожусь... – Гаврила виновато посмотрел на барина.

Никита опустил голову, будто слуга мог прочитать разочарование на его лице. “Неужто мой выбор был неверный? И что же теперь?”

– Я все понял, Гаврила! С неба достану...

Эта решительность подстегивала князя, пока он бегом спустился по лестнице, и миновал прихожую, освещенную канделябрами. Выйдя на улицу, он осознал, что пасмурный мартовский день тем временем близился к завершению.

Тоскливо смотря на окрестные дома из своих саней, Никита представлял опустевшую госпитальную слободу, что встретит его едва ли не к ночи.

Молодой человек миновал равнодушные фасады особняков, направляясь в некой безнадёжности обратно к Неве. И при виде одного из них его будто обожгло:

“С неба, сказал, достану? А почему бы нет?”

====== Достать с неба ======

Вице-канцлер сегодня никого не принимал: секретарь и слуги осточертели, а семейство с его пустым треском и хлопотами видеть не хотелось тем паче. Сам Алексей Петрович уж третий день хандрил от раздумий, что ему делать с этой прусской шпионкой, матушкой Фике и самой принцессой, что нежданно пришлась ко вкусу капризной государыне.

Вдобавок недавнее отдохновение в вине отзывалось особо навязчивой мигренью. Привести в порядок едва не самую ценную голову России и отвлечься от суеты – все, чего он нынче желал, дабы заново разложить свои карты... И общество разумного человека было как нельзя кстати.

Приглашённый с этой целью гоф-медик Паульсен состоял в его покоях ещё с того времени, как вернулся Бестужев от императрицы. Состояние сановника не внушало у доктора никаких опасений. Впрочем, о том, что пациент вино употребляет без меры, разуму и здоровью во вред, им было сказано со всей деликатностью. Но даже сей откровенный совет не помешал задержать его на долгий срок. Обсудить рецептуру лично задуманных капель Tinctura nervina для успокоения, да посетовать на непосильные труды на всероссийское благо, от которых иначе не отдохнуть... Довольно предметов нашлось для интеллектуальной беседы с пользой для души...

Господин медик, поставив для успокоения свои головные компрессы и предложив отвар, выражал почтение широкому уму, что несёт пользу для политики и даже для медицины. На часы без конца смотрел, ну да пусть... Чай, для отечества службу нес, улучшая состояние мозга и души не последней персоны...

Однако этот прыткий юнец, молодой князь Оленев, ворвался дерзко, без церемоний, под предлогом срочного дела государственной важности.

Едва поклонившись, наглец взволнованно произнёс, что их светлость – мудрейший человек, способный ценить в людях самые разные таланты. И не дав опомниться, пояснил, что жизнь одного из таковых целиком зависит от другого. Привёл какую-то цитату из римлян... Вроде как величие иных дел – не в размерах, а в своевременности...

И не без готовности самого гоф-медика, вытребовал отпустить оного для спасения раненого друга.

– Ступайте уж... искусство хирургии кличет... – пробурчал вице канцлер смущенному гостю, а потом обратился к молодому человеку.

– А уточните-ка, что у вашего Белова за талант? В опасности влипать? Государыня обласкала, в подпоручики произвела... С сержанта сразу вон как взлетел – живи и радуйся! Ан нет, тут же помирать вздумал. – недовольным тоном сказал Алексей Петрович и в конце добавил. – Нашёл время! Дело одно хитрое намечал ему, вот же незадача!

– Ваша светлость, вы сами ответили на вопрос... – на бегу поклонился Оленев. – Подпоручику по силам ваши поручения... Но не сейчас... Дай Бог, позже...

По правде сказать, Христофор Паульсен и сам был рад отъезду. 50летний доктор медицины и гоф-хирург, врачевавший еще с царя Петра всех императоров и их сподвижников, не любил, когда его привлекали по-напрасну.

Он считал хирургию искусством, наравне с архитектурой, деянием своего зятя. А себя полагал призванным помогать Всевышнему в вершении судеб, уповая на точные руки и богатый опыт.

Чутье давно ему подсказывало, что где-то нужна его помощь и тянуло домой. Было стыдно за свою покорность, и настырность посланника молодой графини вызвала восхищение. Но эти гвардейцы, вот же горячие головы! Едва шпагу освоят – и пошли махать, а близким одно горе...

– Один вопрос, молодой человек... – в карете мужчина с интересом посмотрел на сопровождающего. – Я, вообще-то, придворный медик. А если бы мне довелось у самой Государыни пребывать?

– Для её Величества я бы нашёл другую фразу... – не моргнув глазом ответил Оленев.

– Повезло вашему другу с вами... Кстати, поясните хоть, кто это и кем ранен? Я так понял, что он – офицер, с успешной карьерой, ещё и Бестужеву интересен... И зачем же, бога ради, на дуэль? Одна беда с тех безумных баталий!

– Не спешите судить!! – Возмущённо воскликнув, Никита заговорил, едва скрывая вызов. В вопросах гоф-медика ему явно послышалась ирония.

– Александр Белов произведён в подпоручики лейб-гвардии ввиду особых заслуг... И, смею полагать, на дуэли уцелел бы верней!

“А вдруг сей пригретый светило сейчас откажет... Велит искать лекаря невесть где в полку... И вернётся туда, где пациенты высочайшего чина... Кто мы рядом с ними – сверчки? букашки?... Черт, я опять об этом думаю...”

– А причины его ран в самоотверженности... Ягужинскую из огня спасал, а сам вот... не успел до обрушения. Все это так нелепо, в голове не укладывается... И я прошу вас... просто прошу! – добавил он умоляюще. – Анастасия не помнит никого, надёжнее вас, а я так вовсе... Вы были дружны с её отцом, помогите её...

– Не извольте беспокоится, князь. – доктор пожал его кисть, заметив колючий взгляд. – Помочь в спасении, тем паче самоотверженному – это мой долг, с кем бы я не дружил... В каком он состоянии? Другой лекарь был? Говорите, что знаете, пока едем.

====== Ночь спасения ======

“Ах, беда окаянная... больше суток потеряно! А ведь мог сразу помочь этому юноше! Так нет же, застрял, аки пленник... Но чем выше летаешь, тем меньше знаешь воли... – сетовал Паульсен, проходя в зловещий сумрак спальни. – Разве скажешь тому всесильному, что отвлекая на эту пустую болтовню да мелкие жалобы, он забирает, возможно, чью-то жизнь, которую можно ещё спасти.”