Текст книги "Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается (СИ)"

Автор книги: Katharina

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 7. Архивные тайны.

После драконьей осады, вернее, «операции по возврату репродуктивных материалов», как мысленно окрестила ее Света, в замке воцарилась странная, зыбкая тишина. Героизм, который должен был случиться, не случился. Вместо него была работа. Эффективная, результативная, но лишенная привычного для этого мира пафоса. Света чувствовала себя как после сдачи сложного квартального отчета – уставшей, но удовлетворенной. Однако привычная бессонница, ее старый спутник из прошлой жизни, никуда не делась.

Ночью замок был иным. Безлюдные коридоры, освещенные лишь отблесками луны сквозь арочные окна, хранили гулкую, глубокую тишину. Шелковые простыни, несмотря на всю свою роскошь, казались ей слишком скользкими и чужими. Мысли о пыльной квартире, о запахе старых книг в библиотеке, о простом чае из пакетика наскучали ей такой острой тоской, что она поднялась и, накинув первый попавшийся плащ, вышла из покоев.

Ее ноги сами понесли ее в единственное место, где она чувствовала хоть какое-то подобие дома. В библиотеку. Массивная дубовая дверь была приоткрыта, и из щели лился теплый, дрожащий свет. Не ровный свет магических кристаллов, а живой, трепещущий свет пламени.

Она вошла. Огромный зал тонул во мраке, и лишь в дальнем его конце, в его личной келье, горела лампада. Сайрус сидел за своим столом, заваленным свитками и книгами. Он не работал. Он просто сидел, уставившись в пламя, а его пальцы бессознательно гладили страницу древнего манускрипта. Его светлые волосы казались серебряными в огненном свете, а на его обычно озабоченном лице лежала печать такой глубокой, существенциальной усталости, что Света на мгновение застыла в нерешительности.

– Я не помешаю? – тихо спросила она.

Он вздрогнул, но не обернулся. Казалось, ее появление было для него не неожиданностью, а лишь продолжением его мрачных размышлений.

– Вы всегда мешаете, леди Лилианна, – ответил он, и в его голосе не было упрека, лишь констатация факта. – Вы – олицетворение помехи. Ходячее, дышащее отклонение от нормы.

– Спасибо, – сказала Света, подходя и присаживаясь на край стола, не спрашивая разрешения. – Лучший комплимент, который я слышала за все время здесь.

Он наконец поднял на нее глаза. Синие, как летнее небо, и сейчас такие же бездонные и печальные.

– Я не шутил. Вы разрушаете все, к чему прикасаетесь. Сценарий. Судьбы. Законы этого мира.

– Законы, которые вели меня тонуть в болоте и давать себя похищать? Спасибо, не нужно.

Он покачал головой, откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу.

– Вы не понимаете. Это не просто текст. Это… структура. Основа. Как фундамент у здания. Вы выдергиваете из него камни, один за другим, и удивляетесь, что все трещит по швам.

– А вы просто наблюдаете? – в голосе Светы прозвучала легкая насмешка. – Сидите здесь, в своем святилище, и фиксируете разрушение?

– А что я могу сделать? – в его голосе впервые прозвучала настоящая, не притворная боль. – Я – Хранитель. Не Творец. Я могу читать, но не могу писать. Я знаю, что должно случиться, но не могу заставить это случиться. Я… смотритель в музее, где все экспонаты вдруг ожили и начали вести себя не по правилам.

Он замолчал, глядя на пламя. Света молчала тоже, давая ему говорить. Она видела, что ему невыносимо тяжело носить это знание в одиночестве.

– Вы знаете, каково это? – прошептал он. – Знать дату и причину смерти каждого человека в этом замке? Знать, кто кого полюбит, кто предаст, кто умрет от несварения устриц через десять лет? Знать, что твоя собственная жизнь расписана по пунктам, как отчет о урожае? «Сайрус, 25 лет. Продолжает службу в библиотеке. Испытывает легкую симпатию к служанке Марте, но не сделает шаг, ибо не прописано в своде. Умрет в шестьдесят три от падения стеллажа с фолиантами во время землетрясения, которого еще не было». Я знаю дату и причину своей смерти, леди Лилианна. И я должен жить с этим знанием каждый день, как с тараканом в голове, которого нельзя раздавить.

Света смотрела на него, и ее цинизм таял, как весенний снег. Она думала, что только она одна чувствует себя чужой в этом мире. Но он был чужим вдвойне.

– А... а ты не можешь ничего изменить? – тихо спросила она. – Предупредить того, кто умрет от устриц? Или... или ту служанку Марту, что ты, может быть, и правда хочешь пригласить на прогулку?

Сайрус горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся безысходность его положения.

– Вы думаете, я не пытался? В шестнадцать лет я узнал, что мой друг, сын кузнеца, разобьется, упав с лошади через три года. Я делал все, чтобы отвратить его от верховой езды. Водил в библиотеку, подсовывал книги по астрономии, даже подстроил кражу его седла. В итоге, за неделю до предсказанной даты, он пошел помогать соседу чистить крышу и поскользнулся на черепице. Смерть через падение. Причина – иная. Дата – та же. Реальность... она обладает ужасной гибкостью, леди Лилианна. Она не позволит вам изменить главное. Она лишь может извратить путь к неизбежному, сделав его еще более жестоким и нелепым. После этого я понял: я не спаситель. Я – некролог, который читает себя заранее. – Он замолчал, и в тишине библиотеки его дыхание казалось неестественно громким. Света представила себе этого мальчика, безуспешно пытающегося спасти друга, и ее сердце сжалось.

Ее бунт был против абстрактных правил. Его тюрьма была выстроена из конкретных, неумолимых дат и причин, в которых тонули любые попытки что-либо изменить. Она протянула руку и на секунду коснулась его руки, лежавшей на столе. Жест был нежным, почти невесомым. Он вздрогнул, но не отдернул ладонь. Это был первый знак простого человеческого участия, который он получал за долгие годы, и он, казалось, обжигал его сильнее любого пламени.

– А что… что прописано в своде про меня? Настоящую меня? – осторожно спросила она.

Он горько усмехнулся.

– Ничего. Там есть Лилианна. Ее реплики, ее поступки, ее чувства. Вас там нет. Вы – белое пятно. Тишина в симфонии. Вы… ошибка, которая обрела голос. И этот голос… – он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то неуловимое, – этот голос говорит такие вещи, которые никто здесь никогда не говорил.

Они сидели в тишине, слушая, как потрескивает фитиль в масляной лампе. Лунный свет, смешиваясь с огненным, отбрасывал на стены из книг причудливые, танцующие тени.

– А знаешь, что самое ужасное? – тихо сказала Света, впервые опуская формальности. – Я скучаю по тому миру. По своему миру. По дурацкой квартире с протекающим краном, по работе, на которой меня никто не понимал, по этому чувству… что все бессмысленно и уныло. Потому что это была моя бессмысленность. Мое уныние. А здесь… – она обвела рукой пространство, – здесь все пронизано чужой, навязанной смысловостью. Каждый мой шаг должен вести к чему-то великому. К пророчеству, к спасению, к любви. А я не хочу великого. Я хочу… простого. Чашки кофе. Тишины. Возможности быть никем. Самое ужасное, – продолжила Света, глядя в потрескивающее пламя лампы, словно видя в нем отблески своего прошлого, – это то, что там, в той жизни, я была никем. Среднестатистическим библиотекарем с невыдающейся внешностью и зарплатой, на которую едва хватало до получки. Я жаловалась на это. Мечтала о чем-то большем. А теперь, когда меня объявили кем-то – Спасительницей, дочерью Света, главной героиней – я поняла, что быть никем это не проклятие. Это роскошь. Это возможность идти по улице и быть невидимой. Сидеть в кафе и знать, что твое лицо не разрисуют на придворных портретах и не будут разбирать на совете, что значит твоя улыбка – искренняя она или вымученная. Здесь же на меня смотрят все. И в каждом взгляде – ожидание. Они ждут от меня поступков Лилианны, а я... я даже чай правильно заварить не могу здешний, он какой-то травяной и безкофеиновый. – Она с горькой усмешкой покачала головой. – Я скучаю по своему старому, растянутому свитеру и джинсам с выцветшими коленями. По тому, что меня никто не замечал. Это была свобода. А здесь я заперта в позолоченной клетке роли, которую не выбирала. И самое смешное, что выбраться из этой клетки можно, только исполнив свою роль безупречно. А я не хочу. Я хочу разобрать эту клетку по винтикам и построить из них... скамейку в парке. Обычную, деревянную скамейку, на которой можно просто сидеть и смотреть на голубей. Если бы ты знал, Сайрус, как мне сейчас не хватает простых, наглых и глупых голубей.

Сайрус слушал ее, и его выражение лица смягчалось.

– Вы описываете мою жизнь, – горько сказал он. – Быть никем. Невидимым смотрителем. Знать все, но не иметь права ни на что влиять.

– Но ты влияешь, – посмотрела на него Света. – Ты меняешься. Ты не просто пассивно наблюдаешь, как я все крушу. Ты… адаптируешься. Ты нашел информацию о яйцах. Ты помог.

– Я нарушил свой долг! – в его голосе снова зазвучала паника. – Я должен был следить, чтобы вы шли по болотам! А вместо этого я искал информацию!

– И спасли город, – мягко напомнила она. – Иногда, чтобы сохранить что-то важное, нужно нарушить кучу мелких правил. Даже если эти правила – основа твоего мира.

Он смотрел на нее, и в его синих глазах боролись страх и проблеск чего-то нового – надежды? Любопытства?

– А что… что в вашем мире? – робко спросил он. – Там есть что-то похожее на… на это? – он кивнул на свитки.

– Есть библиотеки, – улыбнулась Света. – Но без магии. И без Хранителей. Там есть книги, и каждый может их читать и интерпретировать как хочет. Нет единого свода. Тысячи авторов, тысячи версий правды. И никто не знает, какая из них верная. Это одновременно ужасно и… прекрасно.

– Хаос... – Сайрус произнес это слово с такой осторожностью, будто это было имя древнего и опасного божества. – Вы называете это хаосом. А для меня... для меня ваш мир звучит как кошмар. Представьте, что вы читаете книгу, а буквы на странице вдруг начинают двигаться, меняться местами, составлять новые слова, о которых автор и не помышлял. Как в таком можно жить? Как можно доверять чему-либо?

Света внимательно посмотрела на него.

– А ты доверяешь чему-то здесь? Своему своду?

– Я... я должен ему доверять. Он – единственная константа. Даже если я ненавижу то, что в нем написано. А вы... вы предлагаете жить в мире без констант. Где завтра солнце может взойти на западе просто потому, что так решило большинство.

– Нет, – покачала головой Света. – Константы есть. Законы физики. Химии. Логики. Тот факт, что если уронить яблоко, оно упадет вниз, а не улетит в небо. Но нет констант в том, что касается людей. Их мыслей, их поступков, их чувств. И в этом – ужас и красота. Можно доверять гравитации. Но нельзя на сто процентов доверять даже самому близкому человеку. И это нормально. Это и есть жизнь – непредсказуемая, рискованная и от этого невероятно ценная.

Сайрус слушал, и в его глазах читалась не просто борьба, а настоящая интеллектуальная буря. Его весь мир был основан на тексте, а она предлагала ему взамен... контекст. И он, архивариус до мозга костей, начинал с ужасом и волнением понимать, что контекст может быть богаче и сложнее любого, даже самого святого текста.

– Это и есть хаос. Жизнь.

Они снова замолчали. Но теперь тишина между ними была иной – не неловкой, а насыщенной, наполненной пониманием. Они были двумя одинокими островами в океане безумия, и между ними перекинулся хрупкий, но прочный мост из общего одиночества и тоски по чему-то настоящему.

Сайрус помолчал, глядя на нее, а потом решительным движением, словно перерубая невидимые путы, потянулся к графину с вином в углу. Он налил в два простых глиняных кубка – жестокий, протестный отказ от золоченых бокалов, которые полагались по этикету для общения с принцессой.

– За… ошибки, – сказал он, поднимая свой кубок. В его глазах плескалась та самая искра – не страстная и не романтическая, а интеллектуальная. Искра родственной души, которая наконец-то нашла себе подобную.

– За ошибки, – улыбнулась Света, чокаясь с ним. – И за то, что они иногда оказываются лучше, чем безупречно написанная правда.

Они пили вино, и разговор тек лениво и глубоко, как медленная река. Они говорили о философии, о природе реальности, но все чаще возвращались к практическому.

– Итак, – сказала Света, вертя в пальцах глиняный кубок, – если я – ошибка, обретшая голос, а ты – смотритель, который устал смотреть... что мы можем сделать?

Сайрус задумался.

– Свод... он не просто описывает события. Он... он обладает некой силой. Он пытается самовосстановиться. Когда ты уклонилась от топи, он попытался компенсировать это усилением драконьей угрозы, сделав ее более личной и жестокой. Система борется с тобой, леди Лилианна.

– Значит, нужно бороться не с отдельными сценами, а с системой в целом, – заключила Света. – Мы не можем просто ломать. Нужно... предлагать альтернативы. Более качественные. Более логичные. Если Свод – это закон, то давай станем... лоббистами. Будем вносить поправки. Не стирать текст, а... редактировать его. Аргументированно.

В глазах Сайруса вспыхнула та самая интеллектуальная искра.

– Поправки... – прошептал он. – Это... беспрецедентно. Но... теоретически... Свод все же книга. А книги... поддаются редактуре. Нужно лишь найти редактора... или доказать, что новая версия... повышает качество повествования.

Впервые за весь вечер на его лице появилось не отчаяние и не страх, а азарт исследователя, стоящего на пороге великого открытия. Они сидели в кругу света, два изгнанника из разных миров, и между ними рождался не просто союз, а настоящий заговор – заговор против скучного сюжета, во имя чего-то более живого, сложного и настоящего.

Глава 8. Непредвиденные последствия.

Спустя неделю после драконьей истории в замке воцарилось некое подобие новой реальности. Света, к своему удивлению, обнаружила, что ее стали слушаться не только служанки, но и придворные. К ней обращались за решением мелких административных вопросов, спрашивали совета по распределению ресурсов, даже просили разрешить спор между пекарями и поставщиками муки. Она стала неофициальным, но эффективным менеджером замка.

Принц Драко, хоть и не искал ее общества, больше не смотрел на нее как на досадную помеху. Его взгляд стал оценивающим, изучающим, словно он пытался разгадать сложную, но многообещающую тактическую карту.

Изменилось и нечто более осязаемое – её быт. В одно утро Света обнаружила, что её скудный гардероб пополнился двумя платьями из плотного, но мягкого бархата, без вышивки и украшений, идеально подходящими для длительного сидения за бумагами и хождения по холодным замковым коридорам. На столе рядом с чернильницей появился массивный серебряный подсвечник с тремя свечами, а местный «чай» теперь приносили в маленьком фаянсовом чайничке, способном дольше сохранять тепло. Никаких сопроводительных записок, никаких объяснений. Придворные, заметив эти вещи, начинали смотреть на неё с новым, почтительным любопытством, а старый камердинер, некогда брезгливо бросавший её вещи у порога, теперь почтительно раскланивался.

Света всё понимала. Это были не подарки. Это были инвестиции. Принц Драко, чей ум был заточен под стратегию и контроль, видел, что найденный им «ключ» к дракону оказался куда более сложным и полезным механизмом. И, как любой рачительный хозяин, он начинал этот механизм смазывать и содержать в порядке, готовя к решению более масштабных задач.

Света оценила практичность подношений, но в её душе зашевелилась тревога. Чем больше она становилась нужной, тем прочнее оказывалась привязана к этому месту, к этой роли. Её скрипучее кресло в тронном зале постепенно превращалось в подобие трона, и она с удивлением ловила себя на мысли, что мысленно раскладывает документы не только по срочности, но и по степени их влияния на благополучие замка. Она врастала в эту почву, против своей воли, но с присущей ей эффективностью. И где-то в глубине сознания мелькала холодная мысль: а сможет ли она когда-нибудь, если представится шанс, просто встать и уйти, оставив всё это? Или корни уже пустились слишком глубоко?

Сайрус же напоминал путника, который слышит первые раскаты грома, зная, что укрыться негде. Их ночная беседа, казалось, не принесла ему утешения, а лишь усугубила тревогу. Он следил за каждым ее шагом с болезненной напряженностью, словно ожидая, что с потолка вот-вот посыплется штукатурка, а из-под пола польется лава.

И его опасения, увы, оказались не беспочвенны.

Первым тревогу поднял главный садовник. Он ворвался в покои Светы во время ее утреннего чаепития. Она, наконец, нашла местный аналог чая – горьковатую траву, которую приходилось заваривать втройной крепости, чтобы добиться хоть какого-то вкуса.

– Леди Лилианна! Беда! Фонтаны! Фонтаны в нижнем саду почти иссякли!

Света, не любившая, когда прерывают ее редкие минуты покоя, подняла на него взгляд.

– Может, засорились? Или лето засушливое?

– Нет, леди! Вода уходит! Буквально на глазах! Ручей, что питает пруды, обмелел до ручейка!

Это было странно, но не катастрофично. Однако к полудню в тронный зал, где Света по привычке разбирала кипу документов (она ввела систему отчетности для глав цехов, чем вызвала всеобщий, но молчаливый ужас), стали стекаться гонцы от мэра города.

– Леди! Река! Река Забвения!

Света вздохнула, отложив перо. «Опять эта дурацкая река. То не утонуть в ней, то она сама исчезает».

– Что на этот раз? Водяной?

– Нет! Она… она мелеет! Стремительно! Уже обнажилось дно в порту! Корабли легли на грунт!

Это было уже серьезно. Портовые склады, не успевшие отстроиться после визита дракона, были жизненно важны для города.

Прежде чем Света успела что-то предпринять, дверь в зал с грохотом распахнулась, и на пороге появился Сайрус. Его лицо было цвета пепла, волосы всклокочены, а в глазах бушевала настоящая буря паники. Он не просто волновался. Он был в ужасе.

– Видите?! – его голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. Он тыкал пальцем в свиток, который сжимал в дрожащей руке. – Видите?! Я же говорил! Я предупреждал!

Он подбежал к ее столу, сметая стопки документов на пол.

– Река Забвения! По своду! – он развернул свиток и стал зачитывать, его пальцы прыгали по строчкам. – «…и река, что несла свои воды испокон веков, станет свидетельницей великой битвы, отразив в своих водах пламя дракона и сталь героя…» Она должна была отражать! Отражать пламя и сталь! Но пламени не было! Стали не было! Были только… только ваши переговоры и возврат яиц! Вы вырвали целый пласт нарратива! Вы украли у реки ее смысл! И теперь… теперь она исчезает!

Он говорил так громко, что в зале воцарилась мертвая тишина. Придворные, писцы, стража – все смотрели на него с откровенным недоумением. Никто, кроме Светы, не понимал, о чем он.

В этой звенящей тишине Света уловила нечто иное – не просто недоумение, а нарастающий, плотный страх. Для Сайруса это был крах реальности, но для них – придворных, чья жизнь была соткана из интриг и устойчивой иерархии – крах привычного порядка. А неизвестность всегда страшнее любой, даже самой фантастической, угрозы.

Она видела, как старый советник, лорд Винан, сжимает рукав своего парчового камзола, его привычно надменное лицо исказила гримаса беспокойства. Он шепнул что-то своему соседу, и тот с опаской посмотрел на Свету, словно видя в ней источник этой новой, непонятной заразы – безумия, пришедшего в их стены вместе с ней.

Шёпот пополз по залу, подобно подвальной сырости: «Колдовство?», «Проклятие реки?», «Она насмотрелась на дракона, и теперь тронулась умом…». И самый опасный, едва слышный шёпот: «А может, это она? Ведь после её появления всё и пошло наперекосяк…».

Света осознала, что битва предстоит не только с ускользающей рекой, но и с людьми. Страх придворных был коварнее паники Сайруса. Паника Сайруса искала выхода в действии, их же страх искал виноватого. И её положение «менеджера», столь удобное час назад, вдруг стало зыбким и опасным. Один неверный шаг, одна странная фраза – и её власть, построенная на эффективности и здравом смысле, рассыплется в прах, сменившись страхом и ненавистью. Её авторитет был хрупким стеклом, а Сайрус только что швырнул в него тяжёлый камень. Теперь ей предстояло не дать этому стеклу разбиться, показав им всем, что она – не источник хаоса, а единственный, кто может с ним справиться.

– Сайрус, успокойся, – тихо, но твердо сказала она.

– Успокоиться? – он захохотал, и в его смехе не было ни капли веселья. – Мир рушится на наших глазах! Фундамент реальности дает трещину, а вы говорите «успокойся»! Это не засуха! Это конец! Река исчезает, потому что ее вычеркнули из сюжета! Она больше не нужна! Следом начнут исчезать люди! Места! Целые города! Вы… вы уничтожаете все вокруг себя своим… своим здравым смыслом!

Он тяжело дышал, упираясь руками в стол. Света медленно поднялась. Она обошла стол и подошла к нему. Она видела его искренний, животный ужас. Для него это было не экологическое бедствие. Это был апокалипсис, вызванный ею лично.

– Хорошо, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Допустим, ты прав. Допустим, это из-за меня. Сидеть и рыдать о конце света мы будем потом. Сейчас у нас кризис. У города, который не должен был уцелеть, пересыхает главная водная артерия. Людям грозит жажда, голод, эпидемии. Ты хочешь помочь им или хочешь доказать свою правоту?

Ее слова, холодные и резкие, как удар хлыста, на мгновение ошеломили его. Он смотрел на нее, и паника в его глазах начала медленно отступать, уступая место привычному для него ужасу, но уже другого рода – ужасу перед необходимостью действовать.

– Но… что мы можем сделать? – прошептал он. – Это же магия сценария! Ее не остановить плотинами и каналами!

– Мы можем попытаться понять логику, – сказала Света, уже поворачиваясь к столу и сгребая в сторону пергаменты с отчетами. – Ты говоришь, река потеряла смысл? Значит, нужно дать ей новый.

Она схватила чистый лист и уголь.

– Итак. Река Забвения. Что о ней известно, кроме дурацкого названия и той роли, что ей отвели в твоем своде? Откуда она берет начало? Куда впадает? Какие подземные источники ее питают?

Сайрус уставился на нее. Его мозг, годами строился на пассивном восприятии текста, с трудом перестраивался на активное решение проблемы.

– Я… я не знаю. В своде этого нет. Там только сюжетные моменты.

– Прекрасно! – в голосе Светы прозвучал странный, почти ликующий вызов. – Значит, есть что исследовать. Ты – Хранитель всех знаний. Веди меня в архив. Ищем все, что связано с гидрологией, геологией, историей этой реки. Карты, летописи, отчеты землемеров. Все!

Она схватила его за рукав и потащила за собой из зала, оставив придворных в полном недоумении. Они ворвались в библиотеку, и Света, не теряя ни секунды, начала методично обыскивать полки, сбрасывая на большой стол фолианты с названиями вроде «Водные артерии Этерии» или «Хроники великих засух».

– Но это бесполезно! – пытался возразить Сайрус, но уже менее уверенно, машинально начиная раскладывать книги по какому-то ему одному ведомому порядку.

– Ничто не бесполезно, – бросила она ему через плечо. – В моем мире, чтобы починить сломанный механизм, его сначала разбирают и изучают. Наш мир дал трещину. Что ж, значит, пора закатать рукава и взяться за инструменты. Может, мы не сможем залатать саму ткань реальности, но мы можем… перенаправить поток. Найти новый источник для реки. Или построить акведук. Или научить людей рыть колодцы. Мир не рушится, Сайрус. Он меняется. И мы можем либо плакать над обломками старого, либо строить на его месте что-то новое.

Она остановилась перед ним, ее зеленые глаза горели в полумраке библиотеки не мистическим светом избранной, а твердым огнем инженера, столкнувшегося с интересной задачей.

– Итак, Хранитель. Ты со мной? Или ты предпочитаешь остаться в своем углу и ждать, пока исчезнет последняя страница?

Сайрус смотрел на нее. Он смотрел на эту женщину, которая на его глазах превращала экзистенциальный ужас в список практических задач. Его паника еще не ушла, но ее место начала занимать странная, давно забытая эмоция – азарт. Азарт первооткрывателя, вступающего на неизведанную территорию.

Всю жизнь он лишь перелистывал страницы предопределенной истории. Идея написать свою собственную – пусть даже черновик на краю гибели мира – была одновременно кощунственной и пьяняще притягательной. Он медленно выдохнул, провел рукой по лицу и кивнул.

– Хорошо, – сказал он, и его голос снова обрел тень привычной ему, ученой собранности. – Давайте… изучим механизм.

Первые минуты в библиотеке прошли в хаотичном, почти отчаянном метании. Света, движимая инженерным порывом, снимала с полок всё подряд, создавая на столе груду беспорядочных знаний. Сайрус же, всё ещё бледный, но уже собранный, не выдержал и мягко, но настойчиво остановил её. Он подошел к стеллажу и с привычной ловкостью извлек огромный, пыльный том с картами.

– Начнем с этого. «Гидрографический атлас королевства». Издание пятисотлетней давности. Возможно, там есть что-то, что… забыли.

Он принялся методично, с врожденной грацией хранителя, наводить порядок. Он не просто раскладывал книги – он выстраивал систему. Летописи – к левому краю стола, карты – в центр, отчёты землемеров и отчёты о сборе налогов (где тоже можно было почерпнуть данные о водных путях) – справа. Он водил пальцем по пожелтевшим пергаментам, и его голос, всё ещё дрожащий, но уже твёрый, обрёл странную, гипнотическую убедительность. Он объяснял ей условные обозначения на старинных картах, показывал, как менялось русло реки за столетия, как одни источники иссякали, а другие, подземные, пробивались на поверхность. Света, слушая его, испытала неожиданное потрясение. Она видела не истеричного пророка, а блестящего учёного, чья эрудиция была похожа на идеально отлаженный механизм. В своём мире она ценила такие умы. И здесь, в полумраке библиотеки, среди запаха старой бумаги и пыли, их миры начали находить точки соприкосновения. Её прагматизм и его знание, её решимость и его эрудиция – они были двумя шестерёнками, которые, наконец, начали сцепляться. Она задавала вопрос.

– Есть ли связь между уровнем воды и геологическими разломами?

А он, забыв о панике, с азартом начинал листать трактат по геомантии, чтобы найти ответ. Они ещё не нашли решения, но они нашли общий язык – язык фактов, карт и логики, который был единственно верным в этой абсурдной ситуации.

И они погрузились в работу. Два одиночества, два изгоя в своем же мире, склонились над древними картами, пытаясь понять логику рушащейся реальности, чтобы не дать ей погибнуть.

Прошло несколько часов. Гора книг на столе казалась непокоренной крепостью. Света, с углем в пальцах и пятном пыли на щеке, с ожесточением водила пальцем по одной и той же карте, сравнивая её с более поздними копиями.

– Смотри, – сказала она наконец, и в её голосе прозвучала первая за этот день нота настоящей, нелицемерной уверенности. – Здесь. Исток. На всех картах, вплоть до трёхсотлетней давности, исток Реки Забвения обозначен в Серых горах, у подножия Пика павшего стража».

Сайрус, с красными от усталости глазами, кивнул:

– Так и есть. Священный источник, воспетый бардами…

– Но посмотри на эту, – Света протянула ему более свежий, столетней давности, геодезический отчёт. – Тут написано, что основной поток питается из подземного озера в предгорьях, в пяти милях к востоку от Пика. А «священный исток» – это всего лишь небольшой ручей, впадающий в основное русло».

Они переглянулись. В воздухе повисло немое понимание. Пророчество, свод, вся эта гигантская машина сюжета работала с устаревшими данными! Она была привязана к старой, поэтической легенде, в то время как реальная, физическая река давно уже жила по иным, более прозаическим законам.

– Она исчезает не потому, что лишилась смысла, – медленно, подбирая слова, проговорила Света, – а потому, что её вычеркнули из «сценария», который был написан для её устаревшей, романтической версии. Настоящая река, с её подземным питанием, никуда не делась. Она просто… перестала получать внимание.

В глазах Сайруса вспыхнула настоящая, учёная ярость.

– Значит, свод… ошибается? Он не всеведущ? Он пользуется неточными картами?. – В этом вопросе звучала не просто надежда, а начало настоящей ереси. Если свод можно критиковать, если в нём есть ошибки, значит, его можно и дополнять. Значит, у них есть шанс не просто найти воду, а переписать одну маленькую, но очень важную строчку в самой основе этого мира.

И пока они работали, Света ловила на себе его взгляд и видела в нем уже не просто ужас, а нечто иное – уважение к буре, в которую он попал, и зарождающуюся, непоколебимую веру в своего капитана.