Текст книги "Капитаны (СИ)"

Автор книги: Goldy Circe

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

========== Дежурство не по чину ==========

Дождь льёт с особым усердием. Капли тяжёлые, увесистые. Они мелким градом сыплются и ощущаются даже под скопом деревьев. Над кострами наскоро выстраивают навесы, чтобы солдатам было хоть что съесть на ужин, от огня то и дело идёт пар – свидетельство сомнительного успеха Моблита, что командовал установкой шатра. Погодное несчастье застало экспедицию Разведкорпуса под вечер, лишив и возможности, и перспективы сменить дислокацию, а также вынудив каждого озаботиться крышей.

Леви зябко ведёт плечами, натягивая капюшон посильнее. Воздух свеж и бодр даже внутри палатки, где Эрвин и Шадис вот уже минут двадцать рассматривали бумажки и карты под светом керосинки. Пламя играет: то разгораясь сильнее, то тускло отсвечивая, что лицо командора зловеще мерцает переливом паутинки из морщин. В полутьме не видно, но Кит уже седеет местами.

Смит сосредоточено вчитывается, хмурит брови – явно занят и погружён в перипетии тайных знаний и размышлений, так что капитан специального отряда ему без надобности. Всё же Леви выучено оглядывается на лагерь, чтобы в случае чего доложить обстановку. Цепко скользит голубо-серыми глазами за всем, что только может видеть отсюда: как стоят палатки, как солдаты перебегают из-под одного навеса в другой, как офицеры пытаются это пресечь, а затем сами идут к другу на посиделки, как Ханджи бездумно лезет над кострищем поправлять еловые ветки, а Моблит боязливо семенит внизу, страхуя…

Поодаль, правильно установив навес, стоит его специальный отряд. Петра и Оруо о чём-то спорят, Эрд и Гюнтер молча наблюдают, начищая клинки. Порядок. Леви машинально находит взглядом второй ударный, примечая, что разведчики грамотно развели у палатки огонь и заняты заданием командира: таскают ящики на общее благо – изыскание за вчерашнюю глупость.

Взгляд Леви инертно скользит дальше, к верхушкам деревьев; примечает трёх дежурных на ветках деревьев, что следят за сохранностью лагеря. Аккерман недовольно поджимает губы, замечая фигуру без плаща.

Дождь тем временем барабанит по крыше палатки, напевая ехидную песню про простуду, озноб и зябкое желание оказаться в тепле.

– Во мне есть надобность? – наконец обращается Леви, переводя взгляд на командора и командира Разведки. Смит едва хмурится, дочитывая очередное донесение, переворачивает листок и медлит. Затем оглядывается на подчинённого. Должно быть, уже и забыл, что в платке есть кто-то ещё. Как всегда в великих раздумьях. Переглядывается с Китом – командор молча кивает, мол, капитан – твой подчинённый, ты и решай. Аккерман давит желание показательно закатить глаза на такую поразительную, но показательную субординацию.

– На сегодня нет. Можешь приходить с остальными пить чай в одиннадцать, – он снова утыкается в буквы. Леви отстранённо угукает: больно надо. У него на вечер другие планы: в тепле быть, чистоте, в двойном спальнике, а не под дождём в угоду командира бегать по слякоти на кружку чая, ещё и заваренного посредственно. Капитан открывает полог палатки настежь, когда до него доносится остаток фразы. – Кáте тоже передай, пусть приходит, если хочет.

Аккерман едва оглядывается на Эрвина. Порой такой самозабвенной наглости, как у Смита, можно только позавидовать, воистину говорят: второе счастье.

– Она сегодня дежурит. По твоей милости, кстати, так что тебе ли не знать.

Эрвин давит ухмылку за беспристрастным видом, а блеск глаз – в бумаге. Дневные постовые сменяются ночным дозором, Катрина уже будет свободна к этому времени, так что вся эпопея с дежурством – лишь один большой предлог. Хотя колкость Леви тоже можно понять: тот со вчерашнего дня ходит недовольным вынесенным решением. Но Смит не давит:

– Это не моя личная прихоть, а дисциплинарное взыскание, – въедливо поправляет он, всматриваясь в сильнейшего война человечества. В треске керосина слышно, как легко усмехается Кит Шадис: старому командору лишь бы всё по букве устава было. – А про чай – я лишь предложил, Леви, это не приказ. Поступай, как знаешь. Не настаиваю…

***

Катрина всматривается в тёмную зелень леса, всё также не примечая признаков титанов. Дозор с наступлением темноты вообще казался странным, учитывая полученные исследовательским отрядом Ханджи данные о титанах. Эти огромные человекоподобные существа засыпали с заходом солнца, что давало корпусу свободу для дислокации или отдыха. Но всё же постовые всегда выставлялись – две смены, и Кате по собственной глупости довелось угодить в первую.

Она стояла на высоте около десяти метров над землёй, прижимаясь спиной к влажной древесине. Ходить по веткам после стольких лет в Разведкорпусе казалось уже не сложным делом, а вот коллеги по несчастью, пара молодых разведчиков, то и дело взрывались возмущениями. Конечно, не будь дождя, можно было бы хоть немного прогреться маневрированием, размяться – но разверзлись хляби небесные.

Катрина зябко дрожит, сбито дыша: рубашка уже покрылась мокрой крапиной, что от каждого даже несильного порыва воздушного массива спина покрывалась мурашками. Густая листва деревьев поначалу спасала, но всё же перспектива промокнуть была лишь вопросом времени. Дождь как назло и не думал становиться слабее, лил как из ведра. Кáта шмыгнула и мельком оглядела дежуривших с ней. Парни, рядовые, также топтались на месте, морозливо растирая плечи ладонями. Только вот каждый был в форменном плаще – хоть немного потеплее будет.

Бишоп досадливо поморщила нос, доставая платок и снова утирая подступившие сопли. Так и разболеться недолго, а что может быть хуже капитана, что едва слышно произносит команды и спутанно думает от температуры. Самым обидным в сложившемся фарсе для неё было то, что дождь ничего не предвещало: на небе не плыло с утра ни тучки, температура была сносной, даже не парило – вот она и сдала плащ на починку складовщику, подштопать хорошей нитью рваный в минувшем бою титаном край.

Ветер снова налетает, зубы предательски отбивают чечётку на долю секунды спазмически согревая желваки. Катрина хмурится и сжимает кулаки. Ничего, остался всего час до пересменки, и она погреется в офицерской палатке. Может даже Леви расщедрится и к её возвращению чай сготовит… Кáта медленно выдыхает, примечая призрачное облачко пара. Ладонь сама собой ложиться на грудь, подцепляет цепочку, на которой висит кольцо. Катрина сжимает его, словно старается убедиться, что не выдумала этого. Мысли медленно копошатся в томной неге будущего. Офицерская палатка, чай, никакого холода… Будет славно, если её капитан ещё и обнимет… Хотя наверняка поворчит сначала вдоволь…

Всё же под грудиной у сердца разливается некое подобие тепла, и девушка мечтательно улыбается.

Вдруг позади послышалось едва уловимое движение. Может, просто случайный порыв ветра, может, кто-то тренировался с якорями экипировки, проверяя баллоны, а может… Не желая испытывать Судьбу на благосклонность, Катрина резко поворачивается, машинально двигая регулёры на рукоятках УПМ. Реагировать в Разведке надо быстро, практически молниеносно, если хочешь жить подольше и вернуться за Стены. Смена угрюмого тёмного леса на засвеченный огнём лагеря пейзаж вынуждает её прищуриться и проморгаться. В этот же момент на её голову и плечи молнией ложится сначала тень, а затем – ткань.

– Тц, где твой плащ? – раздаётся рядом несколько устало и недовольно. Кáта слепо поправляет капюшон обретённой экипировки и, встретившись с ним взглядом, может только виновато улыбнуться. Леви бесцеремонно пальцами подцепляет её подбородок, другой ладонью касается щёк, носа и лба. Чувствуя ледяную кожу, снова раздосадовано цокает. – Заболеть мечтаешь?

– Не ворчи. Плащ у складовщика. Дождь только два часа назад начался, откуда было знать… – Кáта запинается, когда ветер снова налетает и её кожу прошибает скопом мурашек. Тело сдавливает судорога, она саккадированно вдыхает, будучи не в силах скрыть этой слабости, и хмурится. Леви лишь кисло щурится, разглядывая её какое-то мгновение. Дождь всё продолжает крапать через листву, на его серой рубахе уже вырисовывается мокрый узор. Но, наконец, капитан отступает, снова берётся за рукоятки. Катрина чувствует горечь на языке, сродни иррациональной детской обиде – лишь появился, а уже уходит… Хоть бы обнял, зараза тёплая…

– Спуститься за ним ты не думала?..

Кáта претензионно задирает подбородок, пытаясь отстоять хоть крохи самоуважения:

– Спуститься за ним, Леви, нельзя по уставу – покидаешь пост дежурства, получаешь наряд вне очереди в лучшем случае…

– Тебе бы подобающий наряд как раз бы и не повредил, – иронично замечает капитан. – Вне очереди особенно…

– Очень смешно. Но больно надо. Эрвин на меня и так зол за вчерашнее, – Бишоп зябко кутается в зелёную ткань, ощущая некое подобие тепла под плащом. – Что ещё похлеще вкатит, чем дежурство не по рангу… Или Шадису нашепчет, что командор придумает что похуже…

– Он называет это “дисциплинарным взысканием”. Хотя согласись, самовольно уходить в арьергард, когда командир, сказал отступать…

– Мой и третий отряды не успели бы отступить, ты и сам это видел. И он тоже, – выдыхает она, всё ещё отстаивая свою точку зрения, как и вчера в палатке Эрвина. Леви кивает без энтузиазма.

– Всё же, идея так себе, – вяло ухмыляется Аккерман, рассматривая, как Катрина, уже его не слушая, прячет нос в платок и вздрагивает, чихая. Сердце Леви сжимается от купажа из противоречивых чувств. Хоть такая Кáта и милая, всё же видеть её замёрзшей до боли неприятно. – Будь здорова, горе луковое… – произносит уже мягче, ловя взгляд зелёных глаз. – И никуда не уходи. Сейчас вернусь.

Он быстро цепляет якори УМП, спускаясь с высокой сосны к лагерю, пропуская мимо её вымученную острую улыбку и едва слышные слова:

– Будто тут есть выбор…

Кáта распарено чихает снова, прислоняется к дереву и упрямо глядит в чащу леса, стараясь отвлечься от мыслей о Леви, его обещании и нотках спонтанности, что он привнёс в её дежурство. Она напряжённо вслушивается в шёпот дождя, скрип сосен, шелест листвы. Кожей пытается определить дрожание земли, но ощущает лишь звенящую от капель тишину. Катрина улыбается. Её уже трясёт меньше – всё же от плаща правда есть прок, недаром входит в форменный комплект.

Проходит минута, затем – пять и десять. И Кáта, наконец, облегчённо выдыхает. От чего-то поначалу казалось, что с уходом Леви нечто обязательно должно произойти, как пить дать. Ночные сомнамбулы-титаны, ураган, внезапное нападение белок и бурундуков – что угодно. Может даже новый приступ отчитывания от Эрвина о вреде “неповиновения капитанов командиру в рамках иерархии Разведкорпуса”, кто знает. Порой Смит входил в раж – его хлебом не корми дай речи произносить – словесный умелец, может и змеем искусителем быть и великим воодушевляющим полководцем. Должно быть, не пройдёт и пары лет, как сменит Шадиса – старый командор уже совсем не справлялся с переменчивыми проблемами, что сыпались на Разведкорпус со всех сторон: экспедиции приносили не так много толка, а вот количество похоронок росло с каждым выходом за Стены.

Ветер волнует листву. Зелень податливо шуршит. Она вслушивается, окунаясь в звуки, как в озеро – дежурство было именно искусством замечать, слышать, делать выводы. И вслушиваться Бишоп умела, может не также прекрасно, как Мик – вынюхивать, но всё же неплохо. Даже годы под чином капитана, когда честь нести дозор автоматически перекладывается на подчинённых, не испортили навык. Прошлой зимой, когда в Разведке проходили соревнования, Ханджи даже в шутку объявила состязание “метать ножи на слух”.

Кáта примечает по звуку, как через пару веток Рене – парень из отряда авангарда построения – лихо достаёт лезвия из ножен и начинает размахивать, выделывая пасы руками. Коллегам по несчастью он поясняет, что это тренировка. Бишоп кисло усмехается, считая это лёгкой формой профанации для согревания. Лес перекатывается волнами шёпота. Вдалеке раздаётся уханье совы, над частоколом елей взмывает тучка спуганных птиц. Морось покрывает капюшон. Тишь да гладь… но вне Стен покой всегда обманчив – Катрина напрягается, слыша короткий, едва уловимый свист. И следом в её дерево вдруг вгрызается якорь УПМ. Кáта оглядывается прежде, чем гость залазит на ветку.

– Твой отряд закончил с ящиками и отдыхает. Так что и ты садись, титана точно не проглядишь. Нас теперь четыре глаза, – хозяйственно заявляет Леви, пихая ей свернутое полотенце. Сам он уже в плаще – стоит лишь гадать, стащил ли у кого или заглянул к складовщику. Из-под зелёной материи выуживается ещё одно полотенце, на которое Аккерман садится сам, затем – связка металлических чашек и термос. Кáта недоверчиво косится вниз, будто ожидая увидеть с такой высоты не одобряющий домик из бровей на лице Эрвина Смита, что по закону подлости должен именно в этот момент выйти из своей палатки. – Ради Стен, сядь уже наконец – ты дрожишь, как осиновый лист. Подтяни ноги и укутайся в плащ по-человечески…

– Я… Ты же знаешь, что необязательно… – начинает было она, но встретившись с Леви взглядом, умолкает. “Ты же знаешь, что необязательно столько делать для меня”, “ты же можешь идти и сидеть в тепле”. Кáта прикусывает язык, все слова разом теряют смысл. Голубо-серые омуты Аккермана красноречиво безмолвно свидетельствуют о том, что он знает, но чхать хотел. Поступает, как хочет, как правильным считает, в конце концов. В этом и кроется характер Леви – если быть с ним рядом, такое стоит лишь принять.

Катрина садится, берёт в руки предложенную чашку свежезаваренного чая, что дымком струится ввысь. Пар застенчиво оглаживает её лицо: мягко прогревает нос и щёки, задевает подбородок. Бишоп блаженно прикрывает глаза.

– Что бы я без тебя делала, милый, – тихо усмехается она. Ладони оплетают металл, от долгой изморози Кáта едва чувствует кожей рук хоть что-то кроме покалывания – отблеска чувства осязания. А вот аромат трав разливается вокруг, согревая уже только одним запахом. Горьковато-сладкий запах чая манит обещанием прогнать холод прочь.

– Морозилась бы дальше, видимо, – въедливо сбивает Леви, пожимая плечами. Переводит всё в шутку, чтобы было не так пафосно. – Бронхит, цистит бы заработала или ещё чего похлеще. А после Ханджи над тобой немыслимые эксперименты ставила бы во благо человечества…

Бишоп фыркает, перенимая это ни к чему не обязывающее непосредственное и игривое настроение, робко пьёт чай. Дрожаще сглатывает живительный огонь, что ярко следует по пищеводу – ощущается каждой заиндевевшей клеточкой. На губы снова ложиться улыбка, по телу шарится тепло. Она разглядывает сосредоточенного Аккермана, что елозит, ища удобное положение на этом дереве. Ещё немного и, должно быть, недовольно запыхтит об условиях труда Разведкорпуса. Но сейчас Бишоп занимает иное.

Её голос мягок, когда Кáта разлепляет пересохшие губы:

– Леви, спасибо тебе… Правда, мне это ценно…

Капитан на долю секунды замирает, смотря глаза в глаза, не таясь. Чуть хрипло отвечает:

– Не за что, – он наконец усаживается, степенно отпивает чаю. Кружку держит, как никто другой: будто из принципа или убеждения не берясь за ручку, а только за ободок. Ехидно щурится. – После дежурства будешь отрабатывать, Кáта. Греть меня в спальнике, обнимать, целовать и шептать, какой я у тебя замечательный.

Бишоп звонко смеётся, не сдерживаясь.

– Какое коварство. Ну да ладно, мне несложно говорить правду… – теперь они оба смеются. Леви разливает чай из термоса по кружкам снова. Ставя чашку, Кáта случайно задевает его руку, но не отдергивает, как бывало раньше. А Аккерман тоже не таится касаний, даже напротив: раскрывает ладонь, скользит пальцами по её коже. Ладони оглаживают друг друга, пальцы складываются в замок. В сумерках едва ли видно, как мужских губ касается безмятежная полуулыбка, но Катрина скорее её чувствует, чем замечает. – Надеюсь, тебе не влетит от Эрвина…

– За то, что предпочёл твою компанию его? – усмехается он в ответ. – Может локти покусать, если сумеет. Нет в уставе такого пункта, что мне положено пить чай с ним, а не с женой…

– Мы ещё не женаты. Технически, я твоя невеста, – возражает Катрина. Губы Леви растягиваются в острую ухмылку, глаза поблёскивают в темноте наступающей ночи. Он расслабленно опирается на руку, позволяя корпусу отклониться назад, а телу – принять позу, наполненной безмятежной ленцой. Её ладонь всё также не выпускает, очерчивает большим пальцем костяшки, замирает на безымянной.

– Дай-ка подумать, – медленно говорит капитан, чуть растягивая слова. Голос не скучающий, но будто бы обыденный. Привыкший. – Ещё за Стенами ты сказала мне “да”, мы носим кольца, я готов признать и говорить сколько угодно, что люблю тебя, и мы делим одну крышу уже два года. Из всего этого заключаю, что мы уже практически женаты, Кáта. Роспись после экспедиции едва ли что-то изменит. Уступишь мне эту привилегию, звать тебя жёнушкой уже сейчас, любимая?

Катрина смотрит на него и не может не улыбаться. Слишком нежно слова отдаются в сердце, слишком дорого они ценятся – Леви не столь искушённый романтик, но с каждым годом он словно делает шаг ей навстречу. Странно всё это, но нечто потихоньку связало их, что сейчас Кáте было сложно вообразить свою жизнь без Леви. Уже практически невозможно.

С первого столкновения в сердце каждого зародилось щекочущее чувство – любопытство, зов к новому, неизведанному. Интерес подталкивал познать другого. И их разговоры шли сквозь дымку искушения, интриги, в которой можно было наткнуться на прикрытые острые штыки – страх довериться кому-то вновь. Довериться, привязаться и потерять. Или быть преданным.

Но время текло своей чередой. По долгу службы лейтенанту и капитану приходилось видеться – и после каждой встречи внутри каждого расцветала ожесточённая и скрытая надежда встретиться снова. И чаще. Желание не угасало, оно порождало притяжение. И хоть разум противился, предлагая набор из тысяч «почему нет», сердце перекрывало все доводы крепкими «почему да».

Поначалу каждое сближение следовало схеме «два шага вперёд, один назад». Леви не давил, Кáта всегда оставляла пространство для манёвра. Но они тянулись друг к дружке: медленно учились в своём стремлении быть ближе обходить скрытые страхи или ломать их, открываться и не бояться казаться слабым. Где-то между этим затесался первый поцелуй, где-то – первая проведённая вместе ночь… ещё где-то произошёл переезд под одну крышу.

Кто бы мог тогда подумать, что годы спустя эти разведчики решат пожениться. Эрвин, например, был в лёгком шоке дважды: первый раз, когда случайно узнал о скрытых отношениях подчинённых, а второй – когда они объявили о помолвке и приглашении его в качестве свидетеля.

Кáта смотрит на Леви с улыбкой, что собирает в уголках глаз птичьими лапками мелкие естественные морщинки. Ей вдруг становится так просто и легко лишь от его близости: яркое спокойное тепло расплёскивается из сердца, растекаясь по мышцам. Странное чувство, пугающее её когда-то поначалу. Ещё девчонкой она вычитала определение в словаре в городской библиотеке – так именовалась «любовь».

– Думаю, я уступлю тебе эту привилегию. Хоть это звучит немного странно, – Кáта, улыбнувшись, отпивает чаю. – Мне больше нравится, когда ты зовёшь меня “любимая” или “любовь моя”…

Уголки губ Аккермана украдкой скользят вверх, он кивает, снова разливая золотисто-каштановую жидкость. Встряхивает термос, взвешивая остаток.

– Всё, это последнее, – заключает Леви. Катрина чувствует, как зябкий холодок снова украдкой проскальзывает под плащ. – Скоро уже должны появиться ваши сменщики. И мы пойдём в тепло.

Катрина рассеянно разбалтывает дымящийся чай в чашке.

– Мне нужно ещё ребят проверить… Поверить не могу, что Эрвин их заставил таскать ящики. Они вообще в этой истории не замешаны были…

– Не скажи, – он мягко оглаживает её ладошку. Нащупывает мелкий рубец – подарок битвы при реке в прошлой экспедиции. У него тоже имеются ”сувениры”: на спине и предплечье. – Твой отряд пошёл следом за своим капитаном.

– Только Александр и Фред.

– Эрвину достаточно двоих, чтобы вписать в отчёт “в деяние капитана был вовлечён весь отряд”, – Кáта досадливо вздыхает и сжимает руку Леви в ответ – инертно, но так интимно, что по предплечью вверх ползут сладкие мурашки. – Мы всё ещё можем выбрать в свидетели кого-то другого в пару Ханджи. Более сговорчивого и менее надменного. Мика или Моблита, например. Или Шадиса, чтоб уж совсем по официальной форме…

Над лагерем разносится мягкий грудной смех.

– Думаешь заставить Эрвина одуматься, лишив его билета в первые ряды свадьбы?

– Нет, просто уколоть. Слегка. Чтоб не заигрывался.

Катрина качает головой, задумчиво осушает кружку:

– Навряд ли с командирами это так работает… Я могу признать, что в отношении меня он прав. Такое самовольство – действительно проступок, но вот трогать за это весь отряд… Ладно, не будем об этом, Леви. Как прошёл твой день? – полушёпотом спрашивает она.

Капитан рассеянно вглядывается в её глаза. Странно думать, что кому-то может быть интересен его день. Но Кáта всегда спрашивает и всегда внимательно слушает. Порой просто внимает, когда ему надо высказаться, порой возмущается, когда требуется разделить эмоцию. А ещё радуется за него – искренне, что аж на сердце теплеет.

А что произошло за сегодняшний день?.. Леви чуть по лбу себя не хлопает – точно, они же не виделись с самого утра, как Кáта на дежурство пошла. А затем начался круг обыденных обязанностей: туда сходи, за этими посмотри, новеньких прогони по теории, посмотри их общие навыки, чтобы не раскисли; Ханджи убереги от взрыва чудом провезённых химикатов, “требуется проверить этот квадрант на карте – задание специальному отряду”… Словом, белка в колесе. Ни минуты покоя, чтобы хоть в туалет сходить, а не то, чтобы на какое-то время вырваться к ней…

– Столь обыденный, что говорить о нём скучно, – отмахивается он. – Лучше поведай о прелестях быть постовым дежурным.

– Инертное ответственное занятие. В сознании Эрвина, наверное, унизительное для капитанов. Так что будь осторожнее… – он хмыкает в ответ, чувствуя искрящуюся игривость в её голосе. Это предложение, которое Леви хочет принять. Катрина распарено прикрывает глаза, улыбаясь. По телу разливается мягкая тягучая жажда покоя и отдыха – она на ногах уже очень давно, а ещё с Леви всё просто и приятно. – Нет, правда, будь осторожнее. Одно неверное движение – и ты на моём месте…

– Тц, ты уже спишь, любовь моя.

– Вовсе нет… – Леви усмехается на препирания. Кáта носом клонит – того и гляди, правда уснёт на этой ветке. Кружку выронит… хоть бы сама не упала – вот, что главное. Аккерман чувствует, как инстинктивно внутренне подсобирается. Мышцы сами собой входят в тонус, готовые к быстрому рывку. Бишоп тем временем трёт глаза свободной рукой, упрямо бормоча. – Совсем нет… Совершенно точно нет…

– Ещё пара слов и я полезу душить тебя объятьями…

Кáта вдруг хитро прищуривается, в полмраке её зелёные омуты поблёскивают:

– Сколько именно слов мне сказать для этого?

Они оба смеются, когда он тут же тянет её за руку на себя. Катрина фыркает, изворачивается, пытаясь не задеть термос и опасливо отодвигается назад, к стволу дерева. Но когда Леви приподнимается, ставя кружку на древесину ветки, подходит и садится рядом, замирает. Податливо касается ладошкой его протянутой руки. И Леви обнимает её, притягивает ближе. Они оба недолго притираются, усаживаясь. Тела быстро вспоминают друг друга. Катрина прижимается к его груди, слушая стук сердца и чувствуя спокойное тепло. Выдыхает, прикрывая глаза.

Капитан переплетает их пальцы, оглаживает кожу, ворчливо замечая, что она “вся холодная”, другой рукой растирает спину, начиная гадать – а не промокли ли её сапоги…

Так и заболеть недолго…

Кáта мягко сопит, отзываясь на ласку. Скользит ладошкой по его рубахе над грудиной и замирает, когда Леви снисходительно целует в лоб:

– Обязательно было язвить и елозить? – слышит её смешок, теряющийся в обшивке плаща. – Кáта, если ты хотела меня обнять, то могла бы просто так и сказать. А не шутить, ожидая угрозы…

– Мне ещё сложно привыкнуть… – шепчет она, виновато шмыгая носом. – Извини… глупо, да?

– Тц, – цокает Аккерман в ответ, снова касаясь губами её лица. – Нет, вовсе нет. Мы уже справляемся лучше… Прогресс налицо…

– Из твоих уст это звучит действительно внушительно, – в голосе читается улыбка. Он навряд ли признается, но она заражает ею Леви. – Как думаешь, мы сможем не язвить хотя бы друг с другом?

Леви рассеянно оглядывается на лагерь, ласково оглаживая холодную спину. Дождь всё так же моросит, свет кострищ стыдливо прячется под навесами, что до капитанов едва доходит отблеск. Два других дежурных, замечая взгляд капитана, делают вид, будто смотрят куда угодно, но не на обнимающуюся парочку. Впору бы усмехнуться над таким вниманием, но Аккерман отметает это, вновь целуя невесту в лоб и растирая плечи.

– Не знаю, любовь моя. Думаю, если постараемся, то сумеем…

– Я буду очень стараться…

– О, не сомневаюсь, – улыбается Леви. Коротко скользит губами по линии бровей. – Я тоже, любимая… Я тоже…

Кáта маятно выдыхает, зарывается носом в складках плаща. Мужское дыхание ощущается в волосах, руки мягко скользят по спине. Кáта ответно сжимает его в объятьях. Леви фыркает:

– Полегче, женщина, – она смеётся. – Ты меня хочешь сломать или придушить?

– Ни то, ни другое… – Кáта неловко пытается отодвинуться, но капитан лишь крепче прижимает её к себе. – Взбодрить. Я так усну в твоих руках…

– Тц, вообще-то в этом и был весь смысл, – фыркает он, но затем тоже смеётся. Катрина бормочет часть устава о дежурствах и обязанностях постовых, елозит, шутливо изворачиваясь в объятьях и сдаваясь, когда Леви её целует. Однако вдруг взгляд Катрины сменяется на серьёзный, она замирает и настороженно оглядывается. Аккерман тоже перенимает настроение. – Что такое?

– Просто… ты ничего не слышал? Будто… – начинает было Бишоп, но тут в ветку впивается якорь УПМ и подтягивает молодого разведчика. Конопатый парень с огненно-рыжими волосами неловко салютует капитанам.

– Рядовой Хейзер Ротт на смену дежурному Катрине Бишоп прибыл,– отчитывается он, снова ударяя себя в грудь кулаком. Кáта поднимается, тоже отдаёт честь по всем правилам. Леви тем временем собирает полотенца, связывает чашки и убирает под плащ термос.

Над лагерем сгущается ночная тьма. В палатке командира Эрвина слышится бравады, собравшиеся «на чай» офицеры шутят и хорохорятся, выпивая что-то горячительное. У костерков под навесами концентрируются рядовые. Они переговариваются неуловимее, но в общей массе в купе с дождём это даёт конгломерат шуршащего шума. Леви лишь посильнее застёгивает полог, старательно цепляя крючки и верёвки, чтобы приглушить посторонние звуки.

Позади Кáта старательно возится со спальниками, подкладывая под них подстилку, чтобы не мерзнуть. Закончив с узлами Аккерман бесшумно поворачивается, рассматривая её. Невероятно, но в минуты самозабвенного увлечения Катрина казалось ему ещё красивее. И неважно было, в чём растворялась Бишоп: в стройности построения отряда, в распределениях задания, в черчении карты диспозиции, в препирательствах с командиром, в бою, в бытности или в выпечке – Леви любил этот блеск в зелёных глазах. Может статься, что он её и полюбил во многом за этот внутренний жар, за пылкость сердца. А, может статься, что он уже слишком сонный для подобных высоких изысканий.

Сейчас её омуты также поблёскивали, а волосы переливались: всё же промокли, когда она ходила к своему отряду. Локоны упрямо вились, укорачиваясь и открывая сильнее белую шею, покрытую мурашками. Кату изредка била хладная дрожь, что лишь усиливалась с осознанием обещанного грядущего тепла под одеялом – предвкушение покоя и сна.

Леви подцепляет голенище сапога, снимает и засовывает под складной стул. Затем лезет коленями на спальник. Катрина оборачивается на его прикосновения, когда мужские руки уверенно скользят на её талию и тянут, заваливая на спину.

– Что ты делаешь, я ещё… ох… – она маятно рассмеялась, когда Аккерман беспардонно ухватился за её ногу и принялся стягивать сапог. Кáта приподнялась на локтях, рассматривая его. – Леви?

– Угум? – не отвлекаясь, отзывается сильнейший воин человечества, стаскивая второй ботинок и ставя тот к своим. Когда пауза затягивается, он поднимает глаза, встречаясь с неё взглядом.

– Я люблю тебя… Я очень сильно люблю тебя, – тихо признаётся Кáта, распарено и мягко улыбаясь, падает на подушку, блаженно улыбаясь.

Леви флегматично кивает, подталкивает женские ноги, чтобы закутаться в спальник, и, потушив керосинку, следует её примеру. Одеяло холодит поначалу, но разведчики не ведутся на эту иллюзию. Перекатываются, устраиваясь лицом друг к другу. А затем его ладонь ложится на её щёку. Аккерман расслабленно всматривается в близкие черты. Пальцы нежно оглаживают кожу от уголка бровей к губам.

В глубине души ворочается мелкая пакость: страх. Вот что ещё пришло вместе с Катриной Бишоп в его жизнь. Страх снова потерять то, что дорого сердцу, то, ради чего готов не спать днями и ночами и во имя чего бросишься в бой без сомнений. Страх колкий, ехидный – точно знающий слабое место самого сильного солдата человечества. Первобытный зверь, что кутается над грудиной и пытается впиться в золотое кольцо на цепочке.

Леви медленно выдыхает, борясь с подкатившим комом в горле. Страх есть, но его не могло не быть. Обретя Кáту, он понял, что от этого чувства не убежать. Он будет бояться её потерять, как потерял когда-то мать, Изабель или Фарлана. Будет страшиться, когда их отряды вступят в бой. Будет бояться, впрочем, как и она, но такова сделка любви. Сделка, на которую Аккерман пошёл без сожалений:

– Я тоже люблю тебя, Кáта. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду, когда говорю эти слова, – Леви улыбается, когда она подаётся ближе, обнимая его. Мягкое теплое дыхание щекотит кожу. – Я очень сильно тебя люблю… А теперь, давай спать, моя милая жёнушка… Завтра мы опять понадобимся Эрвину и Шадису…

– И всему Разведкорпусу, – сонно усмехается Катрина. Капитан целует её в лоб и это ощущение мягкого тепла является последним, что она чувствует перед целебным и таким желанным сном.

Комментарий к Дежурство не по чину

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение) Хоть пару слов, а уже приятно. Любые пожелания и комментарии лишь приветствуются

Хорошего вам дня, в любом случае,

всех люблю,

ваша Цирцея ♡

========== Ночной кошмар ==========

Комментарий к Ночной кошмар

Это комфорт при панической атаке от Леви? Да, это комфорт при панической атаке от Леви.